Memento!

И высекли мне на моём гробу, И вывели на самой коже, И пропечатали в самом сознании – Помни!

Многогранник тянется ввысь невозможной мечтой, он - воплощение всего самого гениального из того, что может создать человеческое сознание, ода к невозможному. От одного его вида особо впечатлительный может лишиться рассудка, потерять покой. Кто-то сказал когда-то, что это лучшее, что случилось с человечеством, что для него даже допустимы некоторые жертвы, ведь второго такого шедевра уже никогда не будет. Он и сам в это верил когда-то. Кажется, очень давно. Тихо смеётся Алая Нина, где-то высоко, над головою. Не страшно, совсем не страшно. В Многограннике страху нет места. Сколько он здесь? День? Неделю? Он не помнит, как долго сидит среди этих стен, но точно помнит, что Каина скончалась вчера, и никто не проронил ни слезинки. По нему самому, наверное, тоже не плакали, да он бы и не хотел. Это место непостоянно – то затихает похоронно, то настойчиво гудит в ушах своей хрустальной песней, но чувство тотальной пустоты всё равно здесь. Немудрено, ведь помимо него самого тут никого и нет. Один, один, один. Странное ощущение, что к такому не привыкать. Когда он в первый раз попадает в Грань, немного пугается, а из лёгких, (или что там у него сейчас внутри?), будто вышибают воздух, что с трудом удерживаешься на ногах. И здесь пусто, как и во всей остальной Башне. Но, кажется, ухватись за что-то, найди какой-то крючок, и откроется что-то пока невиданное. Может, об этом даже Симону с Ниной неизвестно. Вместо смятения и полной растерянности от непонимания этого места приходит почти что детский азарт, желание узнать, что же ещё здесь есть, к чему это может привести. Он ищет внимательно, осторожно, как дети в Городе ищут…орехи. Для чего им орехи? И к нему вновь возвращается это чувство воодушевления, стремления, как когда-то тогда. Тогда он тоже что-то искал, что-то очень важное, что-то, что значило для него всё. И тогда это точно не было связано с Башней. Он надеется, что это было что-то хорошее. Его старания вознаграждаются, и он находит нечто явно стоящее. Он помнит этот вид – верхний уровень Многогранника, а весь Город под туманом какой-то травы, название которой он не помнит, но даже так – будто на ладони. И все же, чего-то ему не хватает. Горят фонарные столбы, оранжевый свет в окнах домов указывает на текущую там жизнь, он видит Горны, где сейчас наверняка держит траур Виктор, где растут Каспар и милая Мария, где Георгий кипит завистью и благоговением перед Симоном. Одно не так – нет ни души. Тогда-то и приходит осознание, что это не просто открывающийся на поселение Горхона вид, а лишь одна из бесконечных иллюзий Башни. Оттого столь неестественно притягательная. Всё в этом месте странно. Оно словно бумажное, но звенит хрусталём. Поверхность его кажется исписанной вычислениями Андрея и вдохновением Петра, но при этом блестит зеркалами, что отражают не прошлое, не будущее, а что-то иное. Он сам пока понять не может. Но разным местам, что отличаются друг от друга, он даёт условные названия. Наверное, он был рациональным раньше. Некое подобие коридора с длинной винтовой лестницей он так и называет – Лестница. «Комнаты» ещё сами Стаматины назвали Гранями. А то место, о котором архитекторы наверняка даже не догадываются, теперь зовется Его Городом, хотя бы потому, что тут никого больше быть не может. Время идёт, в Городе, не его, а в настоящем, лето сменяет весну, а он вдруг резко чувствует, что что-то упускает. Что-то такое важное, что в груди внезапно щемит от отчаяния и тоски. По чему? По кому? Он говорит с Симоном временами, он рассказывает о Башне, о снах, что тут посещают, хоть это и не совсем сны, он ведь не спит здесь. Не спит, не ест, иногда даже не дышит – ничего с ним не происходит. Он следит за горожанами, ведь не всё же время в грёзах витать? Смотрит, как текут их жизни одинаково, не интересно, и надеется, что у него было не так. И Симона об этом он спросить не решается. В одной из Граней он видит город. Не тот, что за стенами Башни и что пропах травами и кострами. У этого города высокие дома и тяжёлый воздух, у этого города не шелест стеблей и треск огня, а гул и сирены, жуткие, громкие, но родные. Он тянет руку куда-то вверх, к серому небу, ведь куда иначе, когда с четырёх сторон высокие бетонные стены с закрытыми окнами. В другой Грани – прелестный дом с прелестным садом. Тоже родные. Кто-то их очень сильно любил, и его тоже любили, пока он сам не забыл. В третьей – старое ветхое здание, хорошо бы под снос, но оно стоит, и верно служит ему и им, их общему великому замыслу. А потом полыхает синим огнём. В какую Грань не зайди – всё одно и тоже, кроме той одной, Пустой, куда он попадает в первый раз. Но он исследует каждую, в каждой смотрит, хоть и понимает – видит он одни и те же грёзы, всё по кругу и своеобразному порядку – дом, город, пожар. Может, это чья-то история?

***

Его начинает мелко трясти, когда к Горхону подкрадывается октябрь. "Мёрзну", - заключил бы он в любое другое время, но явно не здесь и не сейчас. Никакая температура не может здесь чувствоваться, но руки у него совсем ледяные, это совершенно точно. Что произошло, он не знает. Просто в какой-то момент осознаёт, что пока он без спешки снова и снова изучает каждый угол Башни, он тихо зовёт её. Нину. Как младенцы зовут матерей, хоть сравнение и глупое. А она не слышит – оттого, наверное, что топит все его снова Многогранник в своей песне, а не оттого, что Алая Хозяйка мертва. Нет, она не мертва. Он зовёт её громче, когда в одном из зеркал вдруг различает кого-то – себя и кого-то чужого одновременно. Он не помнит, чтобы когда то глядел так безумно и торжествующе, и чтобы стоял он среди непонятного вида руин. Что это, Нина? Ты знала об этом? Оно ведь ненастоящее? Я ведь никогда не хотел разрушать? А зеркала бы завесить темной, непроницаемой тканью, ведь видит он всё больше, а так не хотел. Вот он с пером в руке и пишет латынь на стенах, вот целует руку взрослый Марии, знает, что это уже не молчаливая дочка Виктора, но Хозяйка, достойная своей матери. А вот дуло револьвера направляет в висок. Вот тогда становится страшно. Он мечется, ищет, где бы спрятаться от всех этих картин, ведь теперь они точно существуют вне Граней и зеркал. Шумы сменяются голосами, и ведь эти голоса такие далеко знакомые. Кто этот молодой человек, что со смехом называет одну лишь букву «Д» и, кажется, мог бы воспеть ей оду, не будь столь ужасным поэтом? Женщина, что кого-то оплакивает? Я больше не хочу их слышать, Нина. Кто все эти люди? В его Городе всё затихает. Здесь его спасение. Нет голосов, страха. Но нет и света в окнах домов, внизу более не журчит река. Хоть всё и отмирает, он по-прежнему старается находиться здесь как можно больше, вроде как даже всё время. Не уходит даже тогда, когда гаснет последний фонарь в Земле, и внезапно становится темно и холодно, но лучше уж так, чем снова слушать шепотки из неоткуда. Неужто это всё, на что способно это место? В тихой темноте он думает о том времени, в которое приехал в этот Город-на-Горхоне. Что он об этом помнил? Он с трудом вспоминает время года, но этого вдруг оказывается достаточно, чтобы кое о чём задуматься, а после в течение долгого времени не сводить глаз с темного воображаемого неба над головой, на котором засияли слишком нереалистичные звёзды – не многочисленные, но слишком яркие для этого региона. Как будто он до сих пор помнит, где именно сейчас находится, чтобы прикидывать степень возможности. Если отбросить все домыслы о нереальности этого творения Стаматиных, конечно. Становится легче, совсем немного. Симон говорил, что пока Пустота не утащила его в своё холодное оцепенение, Башня останется в его распоряжении. Что все его потери, которые, по заверению Каина, были слишком велики для одного человека, будут того стоить, что он ни о чём не пожалеет. И он верил. Пока не стало совсем страшно. Он больше не мог попасть в свой Город, а на Горхон он глядеть был не в силах. Если сначала он даже злорадствовал, насколько его положение удивительно в отличие от их, теперь же внутри жгла горечь, потому что у него теперь есть только ожидание, а у них - жизнь, пускай и не такая, какую он ценил. Наверное, он всегда ценил вечное стремление к чему-то, а не спокойное размеренное…существование. Он спрашивает Симона, правильно ли всё идет, должно ли так быть. Симон даёт положительный ответ, говорит, что у него ещё откроются глаза. Когда? Он помнит, что Башня казалась совсем другой. Теперь же она будто никогда и не была храмом человеческой мечты. Скорее это чей-то кошмар, полный нежелательных отголосков прошлого. Остаётся только надеяться, что не его. А голоса вдруг не звучат больше жутким шёпотом, теперь они говорят с ним, будто прямо за спиной стоят эти люди. Ему только хуже становится, ведь теперь они не непрерывны, и будто ведут с ним беседу, ждут ответа на каждую реплику, тянут за собой в Грани, будто хотят что-то показать, но всё в очередной раз заканчивается домом, городом, пожаром. Он больше не может так. Он вновь зовёт Нину, на сей раз – как умирающий кличет костлявую. Только бы замолкли они, только бы она забрала его в Пустоту поскорее. Не забирает. - Как долго? – он сидит на лестнице и говорит вслух в пустоту, странно только, что без смирительной рубашки, - я больше не смогу, Нина. Симон говорит, что я должен открыть глаза, но я и так словно вечность их не смыкал. Что-то ведь должно произойти, ведь так, Нина? Я знаю, почему ты молчишь. Какое же безумство иногда меня посещает здесь. Больше нет мыслей, что Каина может его слышать, и он говорит в никуда. Вдруг появляется ощущение, что он вновь может дышать.

***

Кто-то сюда рвётся. Он абсолютно уверен, что даже при жизни никогда так ясно не чувствовал чьё-то присутствие. Это пугает и увлекает одновременно. Он не уверен, как именно может это сделать, но очень хочет, чтобы этот кто-то смог попасть в Башню. Мальчик с ясными глазами кружится на месте, осматривая Лестницу со всех сторон. Он вбегает по ступеням, вслушиваясь в новые диковинные звуки хрусталя, всматриваясь в каждый уголок. Он не сразу замечает человека в тёмном плаще на верхнем уровне лестницы. - Здравствуй, Каспар, - он кивает этому неожиданному, но не нежеланному гостю. Младший из Каиных хмурится, разглядывая незнакомца, (наверняка теперь он таковым для всех и является). А потом произносит твёрдо, не по-детски серьёзно: - Симон не говорил, что в Башне кто-то есть. - А меня, может, и нет? – он ещё может шутить. Вот уж удивительно. Но Каспар и бровью не ведёт. - И что ты делаешь тут? - Живу, наверное. - Здесь? – он вновь обводит взглядом пространство, укрытое сиреневыми сумерками, - здорово, наверное. - Симон разрешил тебе прийти? Для чего? - Не знаю. Я спросил у него про Башню, и он сказал, что я могу сам всё узнать, если войду. Мальчик с ожиданием смотрит на него, словно спрашивает: «Ну? Покажешь, что, да как?». - Хочешь кое-что увидеть? Он говорит про Грани и удивляется, когда Каин просит его пойти с ним. Но соглашается, мысленно надеясь, что они попадут в тот красивый дом, вокруг которого ничего нет. Но лучше это, чем давящий город или дикий, пожирающий огонь. Однако в Грани, в которую они входят, нет ничего из этого, это оказывается самая простая детская грёза, и от этого вдруг дух захватывает. Что-то торжественное, бой барабанов, чьи-то торжественные восклицания, люди, стоящие ровным рядом, статные, как на подбор. Мальчик грезит о военной славе, как многие в его возрасте где-то там, далеко, но как-то совсем не свойственно этому городу. Сам Каспар стоит в начале строя, будто один из них, с приподнятым подбородком. Под стать всем Каиным. Но ему не до этого. Ему надо понять, как так вышло, что он видит совершенно не то, к чему привык, и почему от этого так радостно. Словно глаза открылись. Из Грани в Грань – он теперь сам тянет за собой мальчишку, стремясь увидеть, на что способна детская фантазия. Невозможные конструкции, не такие, как Башни, более настоящие; моря, где земля виднеется на горизонте, но не достать до неё, как и до тайны этого места. Его охватывает восторг больший, чем, наверное, он испытывал за всю свою жизнь. Ту, что осталась где-то за хрустальными стенами. Теперь-то они хрустальные – блестят под полуденным солнцем, словно жизнь с солнечными лучами сквозь себя впускают. - Это всё ты делаешь? – спрашивает Каспар, когда они стоят на лестнице. Ему хочется возразить, но вдруг понимает, что не может, ведь не знает точно. Его грёзы вертятся вокруг искореженных, сломанных воспоминаний, и ничего больше. Так как же может он творить что-то подобное? Слова как-то не удаётся произнести. - Не знаю. А ты думаешь, что я? Каспар сначала молчит, чтобы вдруг задать неожиданный вопрос. - Мне сестра рассказывала про какого-то…Бакалавра. Сказала, что он хороший, вроде как, и как-то связан с Башней. Ты, наверное, он и есть? Почему то он не находит, что ответить. Бакалавр…Слово хорошо знакомое, с предельно ясным значением, но что-то вновь ускользает от внимания. Но решение тут принимают за него, а возражать нет желания. - А кем ещё ты можешь быть? Ты сам говорил, что тут один. Будешь Бакалавром. Как требовательно это произносится. Бразды правления перейдут к нему, и мальчик примет их с готовностью. Твёрдой рукой будет руководить городом, без сомнений. Бакалавр, значит…

***

В какой-то момент ему кажется, что он снова в Городе. Слишком много детей бегают мимо него, слишком много людей. Он что же, уже и отвыкнуть успел? Он не понимает Симона, и идея впустить сюда детей кажется странной. Каспар – сын Виктора, и это ещё можно было объяснить. Но здесь, на лестнице, дети, совершенно незнакомые, со слишком взрослыми взглядами и мыслями, ходят из Грани в Грань, иногда не одни, и называют это игрой. Неправильно это, думает он. Но досадно становится больше от того, что он вновь здесь словно в мертвецкой тишине и одиночестве, ведь если раньше юные гости пытались понять, кто этот странный человек в змеиной коже, то вскоре привыкли, стали не замечать. Здесь друг младшего Каина, с которым они так близки к жестокой вражде, но ещё держатся за что-то общее; странные девочки, будто не из реального мира, потусторонним голосом говорят с ним, Бакалавром, пытаются понять, что же он такое и как долго ещё продолжит так жить. А ещё здесь маленькая девчушка, кажется, самая младшая, но её все странно уважают. У неё тёмные кудри и по-детски игривый, но мудрый взгляд миндалевидных тёмных глаз. Дитя Уклада странно добра к нему, и разговаривает с ним чаще, чем вступает в Грань. Он её хорошо запоминает и, кажется, тоже начинает уважать. - Скажи мне, Тая, - она смотрит на него и болтает ножками, сидя на верхнем уровне лестницы, а на него вдруг сваливается воспоминание, - для чего дети орехи собирают? Тычик улыбается озорно и склоняет голову к плечу. - А что может быть в орехах, по-твоему? Он уже знает, что простого ответа на этот вопрос быть не может. - Что-то важное, полагаю. - Они хотят поймать в них души, - произносит она буквально по слогам, - они это делают, чтобы умершие всегда были рядом. Для них орех теперь – новый домик. - А меня тоже кто-нибудь захочет поймать в орех? – ему вдруг становится смешно, когда Тая отрицательно качает головой. Конечно нет, о чём он думает. Он ведь уже в неком подобии…ореха. А дети вдруг решают, что Башня – куда больше, чем новая песочница, и в этом действительно правы. Но действуют неправильно – не покидают дом грёз поскорей, а строят здесь целое государство, а он вдруг не может ничего сделать. Только и смотрит, как проявляет себя правителем Каспар, что теперь именуется Ханом, как изгоняет Тычик Ноткина из их мирка. А потом и сама уходит, уже Мать Настоятельница, и вдруг на душе так досадно становится. И снова Башня пустая, снова в его Городе гаснут фонари, а со стороны степи не слышно больше мычания скота и шелеста местных трав. Пусто снова. Дети снуют по лестнице - вверх, вниз, из сна в сон. Здесь есть вещи интереснее Бакалавра, на него не гляди, он не обидится. Всё равно ничего ему это не даст. А потом кто-то даже пустил слух, будто он может рассудка лишить одним своим взглядом. Ирония какая. Течёт время, он буквально физически его чувствует, оно ему теперь единственный друг и враг, палач и спаситель. Вот бы не было бы его совсем. В его Городе только звёзды горят ярко. Он снова в одинокой тишине, даже позабыл, как это – когда нет никого, кто взглянул бы заинтересовано, заговорил, напомнил, что он пока ещё жив, пускай немного странно и неправильно. Он снова просто в ожидании. Хотелось бы знать, чего он ждёт больше – изменений или конца. Грани теперь открывают ему картины яркие, одна не похожа на другую, с невиданными раньше мирами, и он старается цепляться хотя бы за них, ведь ничего больше не остаётся. Всё вновь идёт по кругу. Он даже не сразу понимает, что что-то не так. Он снова слышит голос, но уже другой – глубокий, мудрый, но встревоженный, и от него не хочется прятаться, скорее даже понять, в чём дело. Понимает, что его зовут – настойчиво, как-то незнакомо, но точно знает, что именно его. И тогда видит – лицо пожилого человека, исказившееся болью, с кровавой раной на груди. И смотрит человек будто ему прямо в глаза. «Смотри, смотри внимательно», - бьётся в голове, а осознание собственного бессилия вдруг злит. Он смотрит, взгляда не отводит, как медленно уходит некто высокий и сильный. Не сводит глаз со сцены убийства, потому что больше ничего не может. Не сейчас, точно. Он снова неспокоен, и даже не в этой мерзкой апатии ожидания, мечется по лестнице, пытаясь понять, что делать, и кажется даже, что дети шугаются его больше обычного. Не может это быть случайностью, совпадением, за этим точно что-то кроется, этому должна быть причина. Наверное, он раньше так и делал – старался всему найти объяснение, и, желательно, логичное. Он вновь в своём городе, потому что здесь всегда думается легче. И теперь точно знает, что всё это не просто так, ведь где-то вдалеке, за пределами видимости его земли, слышится гудок поезда.

***

*** На этого, пока ещё незнакомого, человека нападают, стоит тому сойти с поезда. У него был тяжёлый путь, но нападавшим плевать, и ему хорошо досталось. Но сам он вдруг не может перестать на гостя смотреть, уже даже имя знает – Артемий. Артемий, у которого и фамилия такая знакомая – Бурах, и у которого бок истекает кровью, он идёт через Склады, спасается, и Бакалавр уже точно знает, что этот человек невиновен. А после понимает, что должен делать, оттого и странное волнение окутывает полностью, ведь обязательно что-то пойдёт не так, и от этого совершенно не страшно. Он ступает в верхнюю грань, и Хан хмурится, когда его просят об услуге. Но не возражает – всё равно не может. Хоть он и говорит песиголовцам, где искать Бураха, тот будто нарочно избегает их, а дети в собачьих масках, (и в чём только их смысл?), находят его, только когда небо понемногу наливается багровым. Артемий стоит в Башне и выглядит так, будто предпочёл бы всё же принять самосуд горожан, ибо слишком запутался, не понимает, как может существовать это место. Да какой он Потрошитель? Сейчас Бакалавр сравнил бы его с растерянным ребёнком, который совершенно не знает, как реагировать на новое, неожиданное открытие. Но потом, заметив кого-то ещё, Бурах смотрит ему прямо в глаза, и его невольно передёргивает. Глаза гостя – серо-голубые, как небо в городе с высокими стенами из Грани. Волчьи глаза. Первый день в Городе, уже измученный, уставший, просто хочет понять, как до такого дошло, что весь город его смерти хочет. Но при этом не кажется сломленным, а всё равно нечто вроде жалости колышется внутри. Он всё предлагает свою помощь и чуть не смеётся, глядя, как пытается Артемий раскрыть его тайный замысел, которого, впрочем, и нет. А сам он нет-нет, да взглянет внимательно в глаза эти, которые до дрожи в пальцах кажутся знакомыми, будто видел он эту природную, обретённую с рождения мудрость и великую волю. Знать бы только, где именно. Артемий до последнего не верит ему, оно и понятно. Защиту редко могут предложить за просто так, и слова о даре Башни сами срываются с губ. Наверняка это слишком похоже на жалобу, а просьба прийти вновь – на мольбу. И Бурах, вместо того, чтобы разозлиться и нагрубить, даёт обещание, от которого улыбка появляется будто сама по себе. Что же произошло с тобой, Бакалавр? Бурах уходит, и он вдруг понять не может – тянут ли его обратно в реальность, или наоборот, куда-то далеко от этого места. Разговор был короткий, всего-то несколько минут, но так странно всё переворачивается внутри. Не Каспар, не Симон, такой неизвестный, но это только вопрос времени. А главное – настоящий, живой по-настоящему, живой вне Многогранника. Бурах не верит сплетням горожан и детей, не знает Бакалавра, но так старательно пытается разгадать его, будто загадку, что поинтереснее той, которую хранит Башня. Артемий Бурах кажется хорошим человеком, и это слишком странная мысль. Но за неё хочется ухватиться. Ему хочется ударить себя по лбу, когда приходит осознание, что Бурах – степняк. Раз он был такой логичный, то мог и догадаться. По имени, по поведению, да хоть как-то. Хоть по его странному действию в степи, когда нож рассекает ладонь. Почему-то хочется отвести взгляд. Так или иначе, что-то приводит Артемия к нему, что-то большее, чем он сможет когда-либо понять. Бодхо, Линии - слова эти вновь обретают смысл, когда звучат из уст гостя Башни, и вновь вспоминается маленькая Тая, которую он отчего-то больше не видит. Тоскливо. Тоскливее только Артемий, когда понимает, что помощи со странным символом он здесь не получит. Хоть Симон когда-то и обмолвился, что Башня и земля эта едины, они слишком разные, противоположные, как силы Хозяек. И всего степного ему не постичь, как бы ни рвался. Зачем вдруг Бурах решает разрушить странное человеческое спокойствие, которое охватывает его всё чаще, он не понимает. - Как твоё имя? Полагаю, Бакалавр – скорее степень, но никак не имя. - Кажется, я не помню его, Артемий. Что ещё он может ответить, когда это осознание спазмом давит на горло, и становится трудно дышать, хотя ничего подобного здесь не должно происходить. Он просит кого только можно, чтобы Бурах сейчас ушёл, даже эту треклятую Мать Бодхо. И либо она его вдруг слышит, либо Бурах куда умнее, чем можно полагать. А ещё он очень настойчив, потому что битый час проводит у младшего Ольгимского, беседуя о нём, Бакалавре. Слово это вдруг звучит так дико и страшно. Совсем не вяжется с истинным смыслом. Хотелось бы обвинить Артемия, но не получается. Что-то подсказывает, как это неправильно. Хватит с него на сегодня, решает, и идёт в свой Город, свободный от чужого присутствия. Замеченный горящий фонарь в Земле пугает и очаровывает одновременно. Он и не надеялся вновь увидеть это здесь. Что-то вдруг щёлкает у него в сознании, когда он теряет Бураха из виду. Тот спешным шагом идёт к Термитнику, к входу Бойни, которые вызывают нечто вроде волнения, если даже не страха. А после исчезает, будто шагнул в пропасть. «Думай», - вертится в сознании чья-то чужая, не его, мысль. «Позор тебе, если не догадаешься,…». Имя он не слышит, когда догадка соскальзывает с языка, и он произносит её так громко, но всё равно никто не слышит. - Хочешь сказать, это был степняк? Странно, что он не мог высказать это предположение раньше. Потеряли так много времени. Точнее, Артемий потерял, а новая информация о преступнике, очевидно, мало о чём ему говорила. Даже гордость за неожиданное открытие одной из множества тайн этого места отступила. Бакалавру просто было совестно – столько всего доступно здесь его взору, столько возможностей в этом месте, но он совершенно не может ими пользоваться, не может помочь единственному человеку, который, как хочется верить, не относится к нему с пренебрежением и безразличием, не избегает умышленно. Он благодарен за это, настолько, что вряд ли сможет выразить свою благодарность известными ему способами. Возможно, ему нужно ещё подумать об этом. А вот Артемий в своём желании отблагодарить оказывается предельно прост – не потому, что не ценит, просто считает, что неуместны какие-то ухищрения, красивые слова. Чуть устало, но искренне, он произносит «спасибо» и кладёт руку Бакалавру на плечо, спокойно, будто то давний приятель, а не непонятного жизненного состояния полумёртвый человек. А для него самого вдруг весь мир затихает, бледнеет, и он только и может, что сосредоточиться на тёплой ладони, что легко сжимает ткань плаща. Он и не думал, что по-настоящему может ощущать что-то физическое, то, что настоящее, не принесенное Башней. Он не может подобрать иное слово, кроме как «поразительно». Вдруг появляется желание взять чужую ладонь в свою, коснуться в ответ. Наверняка, пока он жил, часто так делал, это даже было чем-то совершенно простым и нормальным. Здоровался рукопожатием, быть может, даже обнимал кого-то. Сейчас же хочется сделать это, просто чтобы убедиться в реальности происходящего, не больше. Совсем нет. Когда менху уходит, он понимает, что вновь в нём загорается что-то, он снова пытается найти что-то, чем мог бы, если можно так сказать, заняться. Заполнить своё ожидание. Бураха можно поблагодарить хотя бы за появившуюся данную возможность. Но в какой-то момент он явно переходит границы. Устраивать допрос Каиной…Как только осмелился? Но Артемий упёртый, как один из тех быков, которых пасут степняки. Волнует больше тот факт, что Мария говорит с ним, отвечает честно, будто кто-то ей приказывает, будто принесённая жрецом магия степи берёт над ней верх. Повышенный интерес со стороны менху казался вполне естественным, но теперь это явно вызывало беспокойство. Для Бураха подобные выходки могут обернуться праведным гневом этой семьи. Особенно теперь, когда управленческие заботы Симон передал Георгию и Виктору. Проблема вдруг увиделась под совершенно другим углом, когда приходит осознание, что он, честно, и не злится на Артемия вовсе. Волнуется, скорее. Но когда степняк приходит в Башню, он только и может, что воскликнуть раздраженно, получается скорее обвинение, чем предупреждение. Он будто полностью поглощен своей своеобразной нотацией, настолько, что не сразу понимает, что странное степное слово обращено именно к нему. - Ойнон? Это уважительное обращение к учёному человеку, мудрецу. Бакалавр стыдливо понимает, что не слушает, потому что всё внимание его теперь уделено этому слову. Ойнон. Что-то внутри от этого колеблется, то, что осталось от воспоминаний, колеблется, будто ветер будоражит ровную водную гладь. Кто-то уже звал его так, кто-то мудрый, уважаемый, и сам он его уважал. Этот кто-то, кажется, похож на Артемия – поведением, внешностью, даже. Кто-то, чья воля возложена на плечи его нового друга. А Бурах вдруг решает, что его долг – донести до Бакалавра то, что осталось от его жизни вне Башни в чужих воспоминаниях. Исидор Бурах, человек, чью смерть он узрел собственными глазами. Отец Артемия был когда-то ему другом, коллегой, он писал ему о Симоне, когда сам Бакалавр был где-то далеко. Он жил в столице – город с высокими стенами и тяжёлым небом оказался его домом. А ещё там была… - «Танатика». Она называлась «Танатика». Артемий Бурах, несмотря на свою твёрдость веры, человеколюбие и стойкость явно принадлежит к тем людям, у которых на роду написано чужие судьбы перекраивать, иногда даже не имея такового замысла. От осознанной иронии хочется засмеяться. Не мудрено, в каком-то смысле так всё и есть. Он ведь менху, знает Линии, они только ему в руки и даются – делай что хочешь с нами, служитель, вскрывай, переплетай. Сам Бакалавр пробыл здесь достаточно долго, чтобы перестать скептически относиться ко всей этой степной «ереси». Не очень-то хотелось, однако, на собственном примере её проверить. Танатика. Теперь это слово вертится на языке, не произноси – произойдет непоправимое, но внутри вдруг становится тепло от мысли о лаборатории. Тепло и светло, мертвецкий холод, что сковывал его всё это время, отступает. Совсем немного, но и этого достаточно, чтобы в одно мгновение осознать всё происходящее – Артемий пытается вернуть Бакалавру то, что осталось от жизни того, кто носил его имя. Артемий хочет, чтобы он вспомнил. А ему снова не по себе, ибо теперь это явно не простое любопытство. Как и со стороны Бакалавра. Симон смеётся над ним, но беззлобно. Ему интересно, как далеко это может зайти, и как Бакалавр этому посодействует. Подобное отношение уже давно не злит, в этом смысла нет. А он посодействует, раз этого так хотят. Главное, чтобы не жаловались позже. Его словно за верёвки тянут в Грань, снова зовут, и он не сопротивляется. В ней то здание, что сгорает каждый раз в яростном пламени, теперь оно стоит целым под хмурым осенним небом, а Бакалавр знает, что это и есть она – Танатика. Ей он посвятил всего себя, здесь он искал то, чего Симон, как оказалось, так и не смог достичь. А сентябрьским вечером, здесь же… - Ты сообщил нам об этом. Ты получил письмо. Исидор много тебе писал, однако то письмо оказалось самым важным для тебя, и самым страшным для меня. Для всех нас, как видишь. Обернуться на голос оказывается смертельно тяжело. Внимание вдруг цепляется за яркие, слишком живые для иллюзии Грани глаза, от взгляда которых вдруг понемногу начинает складываться головоломка. - Ты знал, что я не вернусь, верно? – спрашивает он у молодого человека, имя которого скрыто магией Многогранника, туманом того беспамятства, что она создаёт. Знакомый незнакомец кивает и улыбается так ярко, что хочется зажмуриться, а потом идёт к лаборатории. Останавливается у самой двери, и в руке у него обнаруживается перочинный нож. Молодой человек берёт ладонь Бакалавра и выцарапывает что-то на ней. Нет ни крови, ни даже лёгкой боли. На руке теперь красуется на удивление аккуратная буква «А», обособленная чем-то вроде точки. - Не забывай, хорошо? Себя тоже не забывай. Мы ведь не забыли,… Синие пламя поглощает этого человека одновременно со зданием лаборатории, даже крик не успевает сорваться с губ, не то, что имя. После громкого треска костра, что собой охватывал пространство, лестница кажется мертвецки тихой. Башня не поёт, затихла в напряженном ожидании чего-то. Только дети бродят по лестнице, не озираясь. На ладони снова перчатка, потому что царапина не исчезает, а он не хочет, чтобы она маячила перед глазами. Инициал и так не забудется, дорогой А.. Бурах вновь приходит в Башню уже ближе к полуночи и напоминает самого себя в день возвращения – уставший, измотанный, разве что без ран и синяков. Он целый день ходил по городу, говорил с подозрительного вида степнячкой, которую он, почему-то, видит. Искал кого-то. - Ты выглядишь ужасно, - произносит он, готовый к любой реакции со стороны степняка, на что тот как-то странно улыбается. - Хуже, чем обычно? - Вполне, - Бурах отшучивается, что уже неплохо. Лицо его понемногу светлеет, и он заметно расслабляется, будто сбрасывает всё напряжение дня. Выглядит это так мирно, что слова срываются с губ, - и вместо того, чтобы пойти домой и привести себя в порядок, ты пришёл ко мне. Не знаю даже, должен ли я быть польщен и очарован такой глупостью с твоей стороны? Если быть честным, он не знает, как отнестись к этой выходке. Артемию бы отправиться домой, отсыпаться, а он стоит здесь и улыбается ему, будто нет сейчас ничего важнее. - Так ты очарован, ойнон? Он что, издевается? Это просто смешно. А может немного страшно, потому что он не уверен, ответить ли честно, или правильно. - Не льсти себе, служитель, - он всё же срывается на смех, как-то даже случайно, потому что вдруг нет ни холода в ладонях, ни полумрака, ни давящих стен, словно что-то пытается их скрыть, становится легко. Что-то явно не так. Он вновь смотрит на Артемия и вспоминает всё, что успело произойти за этот день. Он не уверен, что им движет, когда он вдруг берёт ладони Бураха в свои. Возможно, просто не хочет признавать причину, о таком здесь не говорят. Менху старается незаметнее сделать глубокий вдох. Он определённо не уверен, как на это реагировать, но как-то находит нужные слова о долге и воле Матери Степи. Хочется верить, но не в эти религиозные сказания, а в уверенность в голосе жреца. Спорить сейчас нет желания, нет желания пытаться вразумить его, рассказать о том, что отнимать чужую жизнь неправильно, совершенно бессмысленно в данной ситуации. Бурах всё равно останется при своём.

***

Этот Оюн…Он опасен. Артемий это понимает, но продолжает идти у него на поводу. Он подвергает себя абсолютно ненужной опасности, а Бакалавр абсолютно не знает, как его образумить. Он видит, как тяжело Бурах шагает к Бойням, а руки его в крови людей его народа. Он зол, подавлен, ещё больше чем вчера – смотреть больно. Симон вдруг слишком много внимания проявляет ко всей этой ситуации. Насмехается, не иначе. Советы даже давать пытается, чёртов… Нет. Оставлять это так нельзя. Он молчал до этого, не вмешивался, но если так пойдёт дальше, Артемий просто станет жертвой чужой жажды власти, даже при всей своей силе и осторожности. Он, сгорбившись, с тонким колючим пледом на плечах, сидит на жёстком матрасе и пытается прожевать мясо. Даже Бакалавр понимает, как холодно в этом месте, но Бурах не уходит – некуда. Сабуров вряд ли даст ему ключ, не сейчас. Менху с секунду глядит в пространство перед собой: на дистиллятор, холодные стены, большой сундук. Каким неуместным это кажется, но он всё равно старается заглянуть служителю в глаза, будто он не глядит на него с другого конца Города, а стоит прямо здесь, перед ним – только руку протяни. Артемий вдруг вскидывает голову и Бакалавр с усмешкой думает, что будь он вне Башни хоть немного материальным, то получил бы в челюсть, не нарочно, конечно. Просто он слишком близко стоит. Пришедшая в голову идея кажется вполне правильной, а Артемий глядит не сквозь него, а будто прямо в глаза. Но всё равно не видит. В Многограннике замечание Бураха о том, что ему всегда есть, что сказать, вдруг лишает всего красноречия. Он и не замечал, как много говорит в последнюю неделю. Не говорил столько последние несколько лет. Он осторожно переводит взгляд на ладони Бураха в перчатках из грубой телячьей кожи, какие носят мясники. Ближе к запястью виднеются пятна крови. Игнорировать их становится сложно. Артемий рассказывает о том тавро, Удурге. Даже самому Бакалавру сложно понять, как это связано с Городом, с некой катастрофой. Бураха эта неопределённость тоже нервирует, он срывается, когда слышит сомнения о надёжности слов Старшины. Его можно понять – когда все вокруг что-то укрывают от него, когда приходится лишь довольствоваться подсказками и собственными размышлениями, а в результате всё равно ничего не получается, трудно сохранить спокойствие. - Не исполнить волю покойного – лишиться священного права. И я скорее расстанусь с жизнью, чем допущу это. Мне приятно, что ты беспокоишься, ойнон, но я в порядке. Мне не выпадут испытания, с которыми я не мог бы справиться. И завтра от Старшины Боен я вернусь живым, что бы он ни придумал. Даю слово. Кто ты такой, Артемий Бурах? Менху, служитель, связанный долгом. Почему ты? Сравнивая всё, что мне теперь известно, ты должен был оказаться последним человеком, с которым я бы связался. Что двигало нами тогда, в сентябре, около недели назад? Почему я искал с тобой встречи? Почему ты пришёл? Думаю ли я сейчас о той ситуации, в которой мы оказались, или о чём-то другом? Почему ты подходишь так близко? Не говори сейчас, не наломай дров. Раньше я не был таким безрассудным, что-то подсказывает мне это. Но есть ли теперь смысл в подобных размышлениях? Не важно, правильно ли он поступил, приведя Артемия в свой Город. Тот смотрит на звёзды, словно в первый раз, разве что рот не открывает. Бакалавр мало запоминает эту странную степную легенду, а Бурах в ответ мало слушает его речь. Обращает своё внимание на собеседника только тогда, когда он мгновения колеблется, а после всё же произносит: - Кажется, это всё твои заслуги. Менху явно этого не ждёт, смотрит, нахмурившись, не знает, как быть. Смущён, чтоб его, и предпочитает уйти. Глупо и неожиданно обидно, что делает всё куда более глупым. Может, останешься ещё ненадолго? Он в последний момент останавливает себя, но слова так и рвутся. Хочется верить, что до Многогранника он умел держать себя в руках. Не уходи. Он слышит, как Артемий поднимается на ноги, и закрывает глаза. - Помоги мне выбраться из этого места. В следующее мгновение Бураха здесь уже нет. Скорее всего, так правильно.

***

Клара подозрительная в своей преувеличенной искренности и в своём желании помочь всем и вся. Ему кажется, что в её маленьких ладонях хватит сил задушить Артемия в один момент. Но вместо этого она протягивает руки, подобно Святой, вытаскивает жреца из цепких лап костлявой, спасает от коварного плана старшины. И сам Бакалавр, кажется, не хочет обвинять Бураха в убийстве, даже просто осудить. - В честь нового Старшины не устраиваются пиры, ойнон. Артемий сейчас выглядит словно на десяток лет старше, дышит глубоко, устало, просто хочет понять, в какой момент всё зашло так далеко. Совсем как в день их встречи, разве что теперь всё куда серьёзнее. Бурах теперь старшина Боен, на нём теперь забота о людях уклада, а Бакалавра вдруг охватывает ощущение приближения чего-то неминуемого. Если близится конец, я хотел бы встретить его здесь. В этой Грани, может даже с этим человеком напротив. Что бы он сказал, если бы узнал? Нет, он бы не сказал. Он бы сделал всё, чтобы этому помешать. Думаю, я действительно волнуюсь, как всё обернётся, Артемий. Какие роли, в конечном итоге, мы сыграем. Тебя, видимо, это никогда не волновало. Ты просто делаешь то, что считаешь нужным. Наверное, это правильно. У меня так никогда не получалось. - Ты с ума сошёл. - Я ничего не могу с собой поделать. Не вини меня! - Раньше, - Симон делает паузу, прекрасно зная, как реагирует Бакалавр на это слово, - ты был собраннее. Не ты ли неоднократно мне говорил, что дело важнее одного человека? Откуда мне теперь знать? - Ты вымотан, мальчик мой, я понимаю. Ты ищешь, на что отвлечься. - Нет, всё не так… - Я не отец тебе, не мне тебе говорить об этом. Подумай о том, как ты поступаешь с новым старшиной. Жестоко. Он может не справиться с тем, что на него возложено. Что ты на него возложил. - Я ни о чём не просил его, ты знаешь. - Врёшь. Будь честен хотя бы с собой. Мы слишком далеко зашли, обратно уже ничего не вернуть, ты сделал выбор. Раньше в тебе не было сомнений. Он не отвечает, и Каин вновь выдерживает паузу. - Подумай о сыне Исидора. Я не стал насылать на него преследователей просто потому, что он ввязался в то, чего не в силах понять. Но не давай ему ложных надежд. Останови его, пока вы не разрушили друг друга. Недолго осталось. Разрушить друг друга? Они и не ставили себе такой цели…Правда же? Артемий же, вопреки словам Симона, сейчас больше поглощён своими заботами, и чем дольше так продолжится, тем лучше, старается Бакалавр убедить себя. Он видит, как мечется Бурах, места себе не находит, но держит себя в руках. Теперь, когда весь его народ обратил на него взор, ждёт и мнит каждому его слову. А жертва всё кроется от Артемия и теперь, когда убийца его отца мёртв, нет никого, кто мог бы хоть указать верный путь. А Симон, кажется, задумал вести новую игру. - Симон? Почему ты молчишь? Ответь, чёрт бы тебя побрал! Симон! Возвращается острое чувство приближающейся беды. Он забылся окончательно, предпочёл сделать вид, что ему здесь не отмерен краткий срок. Что Бурах успеет. Это была глупая затея. Симон готовится к своему триумфу, а ему теперь вновь только и ждать. А когда новый старшина вновь приходит в Многогранник, ему приходится старательно изображать удивление. Да вот только Артемий, как сам Бакалавр когда-то и отметил, куда более сообразительный, чем можно подумать. Тогда то и приходится его буквально прогнать. То, что он порывается самостоятельно разобраться в происходящем – вполне ожидаемо. Теперь в его явно не раскрытом таланте допроса убеждался Виктор, что выглядит сейчас так потеряно, но собрано, полностью отдаёт себе отчём в действиях и словах. И всё равно говорит о том, о чём когда-то зарёкся молчать. И реакция Артемия более чем ожидаема. Андрей…Как мало я наблюдал за вами с того дня. Ты и Пётр, кажется, остались совершенно такими же, какими я вас видел. И в то же время вы теперь словно совсем мне незнакомы. Этот город съедает вас так медленно, что вы и не замечаете собственных мучений. Замечу только я, ведь больше мне нечем здесь заняться. Твой разум ещё старается сохранить те ясность и остроту, которые так позволяли мне не забыться. Но что ты делаешь с ним теперь? А что делает со своим вдохновением и талантом Пётр? В какой момент мы все ошиблись так, что Многогранник ещё никого не сделал по-настоящему счастливым? Возможно, это травяная отрава так развязывает Стаматину язык, возможно, он не меньше Каиных желает, чтобы менху не вмешивался в чужие дела, но его слова о мотивах действий Бакалавра явно производят на Бураха эффект, обратный ожидаемому. Самому Бакалавру остаётся лишь переосмысливать слова о его самоубийстве. Закрытие Танатики так его сломило? Нет, дело не могло быть только в этом, так ведь? Он оставляет Артемия, когда тот проходит в комнату Катерины, потому что неожиданно слышит голос. Не тот, что заставляет внутри всё холодеть, что звучит в его сознании и по всему пространству. Он словно звучит из соседней комнаты. Из Лестницы. Мальчуган стоит растерянный, озирается распахнутыми глазами на детей, что совсем не замечают его. Он не понимает, почему вдруг оказался здесь, ведь совсем не хотел этого. - Я ведь…Был дома, - тихо шепчет он, и глаза подозрительно блестят, - я должен вернуться, мама ждёт! Он вскакивает и взбегает по хрупким ступеням, исчезая на одном из верхних уровней, чтобы через несколько секунд вновь вернуться к лестнице. Ещё более напуганным, встревоженным. Ничего не понимает, в отличие от Бакалавра. Он осторожно садится рядом с мальчишкой, не смея проронить ни слова, только смотрит. Совсем уже взрослый для Башни, слишком много ответственности за младших братьев и сестёр, которые не приходят сюда, а значит, приходится покидать Грани слишком часто. Он так напоминает ему кого-то, кого уже не остаётся времени вспомнить. Артемия он, как не стыдно, даже замечает не сразу. Каспар впустил его, и теперь бегать не удастся. Шаг влево, шаг вправо – всё равно падение. Как мы дошли до этого, Артемий? Как так вышло, что сейчас хочется просто извиниться за своё поведение и выложить всё на корню, словно провинившийся мальчишка-гимназист? Не смотри так упрямо, старшина, не проси отказаться от своих слов, и без того всё словно давит на меня, в ожидании решения. Но я надеюсь, ты простишь мне эти грубые слова, ведь это ради твоего же блага. Не подходи так близко, гаруспик. Сначала ему кажется, что он слепнет. Пальцы чуть подрагивают от незнакомых, (или же забытых), ощущений. Тепло на губах, пусто в мыслях, и странно хорошо. И ладони у Артемия тёплые, делятся теплом бескорыстно, кожа чуть грубая. Кажется, что эти руки, что так спокойно забирают жизнь, режут по Линиям без единого сомнения, могут лишь причинять боль, вредить. Но они удерживают его лицо осторожно, даже нежно. И нет ничего такого в том, чтобы коснуться Бураха в ответ, просто чтобы убедиться, что всё это - не очередная иллюзия этого места, что в груди бьётся настоящее сердце. Чтобы понять, что всё произошедшее за эти недели – не напрасно для них обоих. И то, как Артемий целует его- доверительно, будто успокаивая, обещая лучшее будущее – лучше любых слов и тяжелых дум для принятия решений. И он благодарен за это. А про ритуал он просто шутит, правда. «Я знаю твоё имя», - звучит повсюду, пробирает до мурашек, заставляет закрыть глаза, потому что это слишком для одного человека. Он, всё-таки, человек. - Твоё имя – Даниил Данковский. В одно мгновение это просто набор букв, складывающие чьё-то имя. В следующее – его собственное. И это, определенно, одно из самых странных и волнующих ощущений из всех, что только он испытывал, что даже ноги подкашиваются, а из груди рвётся смех. Потому что Бурах совершенно искренен, разрушение Многогранника – не его цель, но путь, возможно и вправду единственный верный. Ведь кому как не ему, Даниилу Данковскому, знать, что всё пошло совершенно не так, как было задумано, оттого Пётр и запил, оттого недолгим был срок Нины. Оттого и нужна Башне жертва. Хоть они оба ещё не знают, как именно осуществить задуманное, не покидает мысль, что ответ непременно найдётся, потому что у этого менху не может быть иначе, он выполняет свои обещания. И бакалавр Данковский готов ему верить.

***

Как странно всё происходит. Клара явно хитрит, пока Артемий пытается вытянуть из неё правду, но девчонка всё равно умалчивает о своих намерениях, недоговаривает. Она взялась из ниоткуда, поставила Данковского в тупик, ведь всё в ней противоречиво. Не тянутся путы магии Многогранника к ней, не поёт ей степь травами, как своему дитя. Скорее обе силы странно сторонились её, будто в неком подобии страха. Катерина приютила её, будто по чужой воле, горожане слушают её, будто для остальных стали глухи. Она действительно опасна, свои намерения излагает честно, и в этом её хитрость. Артемий ей, очевидно, мало доверяет, но иначе не может. Сам он чувствует, что всё близится к финалу, на этот раз совершенно точно. Быть может, даже совсем не к тому, которого хочет Симон, Артемий, или даже Клара. Встревает вдруг вопрос – что будет дальше, после того, как он оставит Башню? При хорошем раскладе, в том, в котором он останется жить. Неужели он снова будет спокойно ступать по улицам города, будто ничего не произошло? Или вернётся в столицу? В конце концов, он оттуда родом, но какой смысл ему возвращаться туда, где не осталось ничего, принадлежащее ему? Да и что бы, интересно, сказал Бурах на эти размышления? Наверняка нечто вроде… Мысль обрывается, незавершённая, и он вдруг давится воздухом. Хватается за горло, словно кто-то затянул петлю, заходится кашлем так сильно, что ноги подкашиваются, и он падает на колени. Живот пронзает болью, и дышать теперь совсем невозможно. Даниила сгибает пополам, тянет вниз, словно крюком, а боль разливается по всему телу, отчего перед глазами постепенно темнеет, и крик срывается с губ. Сложно осознать, что происходит дальше, ведь вокруг всё застилает тьмой, он не может открыть глаза – каждый раз разряд боли проходится до кончиков пальцев. Вновь возвращается в самую душу могильный холод. Его хватают за руки, тянут вперёд, не давая ни слова сказать, да у него и сил нет. Кто-то смеётся, кто-то фальшивый и сломанный, сам на себя не похожий больше. Он сам и смеется, кажется, пока холод не заковывает его в ледяной паралич, оставляя лишь возможность чувствовать. Терпеть, скорее. Вот ты какая. Пустота. Неужели пришёл мой срок? Так скоро? Мне казалось, в Симоне ещё теплится жизнь. Или это ещё не конец, а так – предсмертные судороги? Кажется, вечность проходит, прежде чем Данковский чувствует падение – долгое, такое же бесконечное, пока не замедляется, осторожно становясь на ноги. Теперь-то можно открыть глаза, думается. Но делать этого явно не стоило. Он в Городе. В том, что возводился его сознанием все эти годы. В том, что сейчас дымился руинами. - Нет, нет, нет… Как же так? – он обходит верхний уровень по кругу, запоздало вспоминая, что никогда здесь не было лестницы вниз. Почему всё так? Почему город разрушен? Он никогда не хотел этого, это точно. Так почему же? Неужели к этому концу всё идёт? Его захлёстывает отчаяние, горечь, острое чувство ответственности за происходящее здесь, от которого так сложно избавится. И, кажется, по всей Башне проходит это странное чувство. Данковский старается подавить накрывшую с головой потерянность, но, очевидно, выходит не очень хорошо, потому что когда несущийся по лестнице в Грань ребёнок пробегает его насквозь, его крупно трясёт, и тогда-то приходит самый настоящий страх. Как не старался его скрыть, а Бурах всё равно словно насквозь его видит, или он плохо умеет скрывать. Менху глядит хмуро, неверующе, когда не чувствует касания ладони. Бакалавру хватает благоразумия предотвратить назревающий конфликт. И когда Артемий просит его рассказать о Георгии что-то, что никто не знает, он ни секунды не колеблется, говорит самое верное. Странно только, зачем он врёт о том, что узнал об этом, уже когда оказался в Башне. Симон сам рассказал ему, не объяснив мотивов, когда Данковский принял решение стать частью Многогранника. Наверное, это своего рода шутка. Вдруг она действительно окажется последней. Ему становится всё хуже и хуже, пока Артемий так старательно ищет выход. Он это делает не только для Даниила, конечно. В первую очередь он всё ещё должен принести жертву, и он сделает это, как хотел того Исидор. Переубеждать его бесполезно. Иногда твёрдый пол Грани уходит у бакалавра из-под ног, он даже успел к этому привыкнуть. Он успевает привыкнуть и к тому, что больше ничего не видит за стенами Башни. Но всё равно каким-то чувством знает, что Клара и Бурах придут ближе к вечеру. Знать бы только, с каким намерением идёт девочка. Он сам уже готов к любому. Ему становится легче через какое-то время, совсем немного, но он уже знает, что Симон отказался от своего права на вступление в Многогранник. Преемница Сабуровой всё объясняет, как она поступит, он даже задаёт ей какие-то вопросы, но на деле мало слушает, глаз не сводит с Бураха. Тот нервничает, кажется, больше Данковского – мнётся с ноги на ногу, дышит нервно, разве что из угла в угол не ходит. Приходит в себя только когда Клара к нему обращается, и подходит к Данковскому. Знать бы, кто из них успел попрощаться первым – он сам, своей странной речью, или Артемий, когда сжимает его в своих объятиях, касается губами лба, почти невесомо. Даниил остаётся с Кларой наедине, и она вдруг щурится на него подозрительно. Значит, не зря его одолевали сомнения. Она всё же что-то утаивает. - Дай мне руку, Бакалавр, - говорит она, и он, секунду колеблясь, всё же протягивает ей ладонь. У девочки она холодная, как и у него самого. Она теперь улыбается и говорит чуть лукаво, - только не пугайся.

***

- Может, уже скажешь, что у тебя на уме? - Даже если скажу, ты всё равно всё забудешь, - отвечает Клара, не повернув головы. - Это не значит, что я не хочу знать. Где же мы сейчас? - Это нельзя никак описать. Мы ещё есть, но в то же время нас нет нигде. Просто не существует – одновременно живы и мертвы. Это не пустота, тебе ли не знать. Они оба каким-то шестым чувством знают, что Бурах сейчас в степи, проводит какой-нибудь ритуал или заговор. Он не просит Клару дать ему в последний раз увидеть служителя. Это сейчас всё равно, что табу. - Хочешь знать, почему ты будешь жить? Данковский вздрагивает, обращает на девочку внимание. - Ты ему ещё нужен. Очень. А Бодхо ведь не только забирает. - Кто ты, Клара? - Та, кто всех спасёт, - отвечает она, прекрасно зная, что именно этот ответ он не хочет слышать, и берёт его руки в свои, - это будет тяжело, Бакалавр. Крепись. Всё пространство заволакивают неразборчивые образы, голоса. Одни тянут его вниз, другие зовут прямо ввысь, а кто-то становится напротив него. Женщина с тёмными глазами затягивается сигаретой, оглядывает его скептически и говорит, что это лишь одна из многих игр, после чего идёт дальше, не позволяя ему обернуться. Анна Ангел, певица, чьего пения никто никогда не слышал, хмурится и так по-детски надувает губы, жалуется, что и в прошлый раз она не осталась в живых, после чего вновь оставляет его одного. Мужчина военной выправки идёт твёрдой походкой чуть не мимо него, словно не заметив, однако оборачивается и даже извиняется, только не за невнимательность – за то, что на Совете принял его, бакалавра, решение. Даниил решительно не понимает, о чём они говорят. Тая осторожно дёргает его за рукав, заставляя опустить голову, и протягивает что-то круглое, после чего уходит вприпрыжку. Грецкий орех, крупный, с твёрдой расколотой скорлупой лежит в его ладони. Кто-то осторожно трогает его за плечо, и Данковский оборачивается , убедившись, что вокруг кромешная тьма, но это совершенно точно не Пустота. Перед ним стоит молодая женщина с золотыми глазами и улыбается ему так нежно, что сердце заходится в бешеном ритме от нахлынувших воспоминаний. Он осторожно тянет к ней руку. - Ева… Она перехватывает его ладонь и опускает её, подходит ближе. - Здравствуй. А я уже боялась, что так и не смогу тебя увидеть. - Что мы натворили, Ева, - он чувствует, что с ней сейчас может говорить открыто, без вранья, как приходилось в месяцы строительства, и судорожно вздыхает, - это всё моя вина, прости, я никогда не хотел этого… - Я знаю, Даниил, - она заключает его лицо в свои нежные ладони в тонких длинных перчатках, - а теперь, прошу тебя, выслушай меня. Ты должен жить, что бы ни произошло. Мне жаль, что раньше мне не удавалось убедить тебя в этом, но послушай меня сейчас. Тебя ждут. Пожалуйста, живи. Пообещай мне. Он чувствует, как в горле встаёт позорный ком, как близок он к истерике, но бороться с этим нет никакого смысла. Не здесь. - Я обещаю. Руки Евы исчезают мгновенно, как и всё, что он ещё мог ощущать. Это и не пустота, это просто небытие, физическая форма ожидания. И это совсем не тяжело, что бы там не говорила Клара. Совсем не тяжело, когда хочешь жить. Перед собой Даниил Данковский видит тянущуюся сияющую нить и знает, она – его спасение. Поэтому осторожно берет её, будто Тесей нить Ариадны. Наверное, это одна из тех самых Линий, о которых Артемий когда-то говорил. Как странно всё вышло, Артемий.