Помни, что должен забыть

POV Китнисс Мы с Гейлом выходим из дома в прекрасном настроении. Он открывает мне дверь служебной машины, которая подъехала за ним. Я долго рассматриваю его рабочую одежду. Создаётся ощущение, что броню военные надевают не только на тело, но и на душу. Глаза парня как будто смотрели сквозь меня. Уголки его губ были слегка приподняты. Скорее всего, это для того, чтобы я не волновалась. Однако я ещё умею отличить улыбку от перекроенной плоти. С того момента, как рука парня коснулась дверцы военного автомобиля, рядом со мной появился другой человек. Именно поэтому я не получила ответов на свои звонки в Двенадцатом. Именно поэтому не доходили к Гейлу мои письма. Потому что под этой формой Гейла не было. Мой чувственный друг охотник уступил себя холодному расчетливому солдату, рука которого всегда лежала на дуле пистолета. Сейчас я еду на работу не с парнем, не с другом, даже не с человеком. Я еду под прицелом машины для убийств. Мы подъезжаем к огромной крепости, которая пугает своим величием и заставляет ноги непроизвольно подкашиваться. Вокруг витает атмосфера не порядка, как должно было бы быть, а войны. Тысяча надписей о соблюдении спокойствия дают мне ясно понять, что спокойствием тут и не пахнет. Внезапно я вновь увидела свою давнюю знакомую. Это точно она. На моих глазах Смерть осторожно, с трепетом брала за плечи добровольцев и заталкивала в военные планолёты. Всего две буквы, составляющие золотую гравировку “PI”, скрывали за собой целый конвейер жертв. Если Двенадцатый можно было назвать застольем Смерти, то «Panem Industries» несомненно представляла собой кухню. Пока военный центр, находящийся через дорогу, просто вёл учёт имён, в этих стенах, владельцев каждого из этих самых имён готовили, будто дичь. Сначала их откармливали, поощряли, открывали новые возможности с помощью последних военных разработок, а потом скармливали Смерти на десерт. Она довольно смаковала их плотью, слизывая запёкшуюся кровь, будто сливки с пирога. Она дробила их кости своими гнилыми зубами, как вишенку на торте. Этих бедных ребят медленно разъедал сок её желудка, а истошные крики кружили сладкой мелодией в её воображении. Она узнала меня. Хотела протянуть руку, чтоб поздороваться, но была слишком занята ощупыванием своего нового «продукта». Он заинтересовал нас обоих. Я подошла ближе и осмотрела последнего добровольца, готовящегося к посадке на планолёт. Это был молодой парень с пышной светлой шевелюрой. Я даже не знала его имени, но почему-то была уверенна, что похоронная весточка для его матери уже была готова к отправлению. Прочитав мои мысли, старуха с косой легонько кивнула. Отправив последнего солдата на войну, она поднесла свой палец к губам, повелевая никому не рассказывать о нашей с ней маленькой тайне. Я хотела возразить, но её острая коса устремилась к моему горлу, а костяные пальцы обхватили челюсть. Её стальная хватка заставила меня одобрительно кивнуть. И я повела себя, как её послушный зверёк. В следующий миг её плащ растворился в воздухе, а огромный скелет, обтянутый тонкой кожей, рассыпался в прах у моих ног. Гейл наблюдает за мной. Интересно, он тоже её видел? Видел, как я не могла ей возразить? Её рукам я позволяла всё. Они держали не только моё тело, они держали мою душу. Прежде чем пройти дальше необходимо установить чип в запястье. Я пропускаю мимо ушей лживые объяснения о том, что это всё ради фиксации моего местоположения; что это для моей же безопасности. После нескольких минут боли в руке, приходит ощущение, что на меня надевают ошейник. Я чувствую, как внедрённая капсула мигрирует по венам и неприятно щёлкает, дойдя до затылка. Мозг начинает болезненно пульсировать. Голова становится тяжёлой. Мы с Гейлом, будто зомби, добираемся до Генерала Клинтона, который произносит, будто робот: - Я не знаю, зачем вам это, мистер Хоторн, но вы сами знали, куда шли, - взгляд генерала устремлён в одну точку. - Я не думал, что вы поддержите проект по временным капсулам, - удивляется Гейл. – Надеюсь, моя подопечная будет не первая, кому её извлекут на практике. - Нет, что вы, я не поддержал тот проект. Сколько бы неоправданных усилий пришлось тратить, чтобы стирать воспоминания каждому, кто вошёл сюда. Они хранятся в капсуле, если вы не знали, - объясняет Клинтон, обратив свой взгляд на меня. - Я бы не позволил привести её сюда, - Гейл явно в негодовании. - Это конфиденциальная информация, - оттачивает генерал. - И что было бы, если б вы мне сказали? – ещё немного и Хоторн перейдёт на крик. - Вот, что, - генерал вводит код на стене и набирает какую-то комбинацию на своём голографе. Бетонные плиты раздвигаются, будто двери лифта и нашему взору открывается ужасная картина. Стеклянный куб, в ослепительно белой комнате, будто витраж, украшают всплески крови, по которым скользят разорванные на тысячи кусочков мозги человека, носящего те же погоны, что и генерал Клинтон. – Думаю, вопросов больше не последует. Тому, кто сюда вошёл, больше не выйти. Один неверный шаг и к этому трупу присоединится ещё наших три. - Кто стоит за всем этим? - Гейл нащупал капсулу в своей шее и нервно стучит по ней пальцами. Он не верит генералу. - Хотел бы и я знать. Но мой сослуживец не успел мне рассказать, - вздыхает Клинтон и протягивает мне контракт. - Что вы просите меня подписать? – спрашиваю я. - А на что вы готовы согласиться, чтобы сохранить ваши жизни? – иронично спрашивает генерал. Я начинаю понимать, о чём он говорит, ощущая, как капсула отбивает ежесекундный отстчёт. - На всё, - тихо срывает с моих губ. - Иногда мы закрываем глаза на содержание, чтобы спасти оболочку, - заключает генерал и получает мою подпись на бумагах, которую я ставлю с закрытыми глазами. Шум в моей голове внезапно останавливается. Так начался мой первый рабочий день. Меня ввели в курс дела и даже выдали спец-оружие. Гейл был сам не свой. Он то был холоден как лёд, то разгорался неистовым пожаром. Я ощущала то же самое, когда мои ледяные руки вытирали испарину на лбу. Один шаг за порог этого здания и мы стали рабами. Демократия это отличный способ окрасить тоталитаризм в розовый цвет. Мы повиновались всему, что нам скажут, мы сами надевали на себя оковы, и мы сами проглатывали от них ключ. Мы стали заложниками собственного разума, который парализовал страх. Ещё пару минут назад страх окружал меня, но теперь он засел глубоко в моей голове. - Я не верю ему, он блефует, - сказал друг по возвращению домой. - Ты уверен, что хочешь это проверять? – дрожащим голосом спрашиваю я. - Нам говорили, что эти капсулы со временем рассасываются в крови, но я почувствовал её сегодня. Они были созданы для того, чтобы все секретные данные “Panem Industries” оставались в “Panem Industries”. Я не мог предпологать, что с тобой произойдёт такое. Зачем ты вообще со мной поехала? – видно, как парень корит себя. - Ты будешь смеяться, - из моего груди исходит тяжёлый вздох. – Я хотела купить нам новый диван. - Меня практически повысили, Китнисс. Ты могла сказать мне. Он стоял бы на этом клятом месте через неделю или две, - я слышу в его голосе нотку осуждения. - А потом ты бы узнал про капсулы и отослал бы меня куда подальше? – я осуждаю его не меньше. - Китнисс, - Гейл хочет переубедить меня, но не тут то было. - С этим диваном я получила человека на всю жизнь, - убеждённо произношу я, беря его за руку. - Скорее ты получила урок на всю жизнь, - он медленно подымается с пледа, расстеленного посреди гостиной, и покидает своё скромное жилище, скрываясь от своего негодования в тёмной пучине ночи. Я иду в ванну и долго мою голову, будто инстинктивно пытаюсь стереть кожу, преграждающую путь к капсуле. Вопреки всем моим стараниям, я никак не могу до неё добраться. Смотрю на себя в зеркало, а перед глазами не отражение, а драное безголовое тело, томящееся в стеклянной коробке, на белых погонах сверкают звёзды, руки всё ещё тёплые. Из этих мыслей меня выводит вибрация. Сначала я подумала, что она исходит из моей головы. Но в это раз игралось сердце, ощутив каждой своей камерой, как нечто желает вырваться с самого дальнего ящика старого комода.