Bondage: Inkheart.

      Чимин устал. Чертовски сильно, невероятно, жутко. Устал. Ему до чёртиков важно за всем уследить и всё проконтролировать. Но сейчас не хочется ничего. В смысле "совсем", "вообще" и "никак". Хочется просто закрыть глаза и больше никогда их не открывать. Потому что вот так вот просто лежать в постели, утыкаясь в шею своего сабмиссива, кажется ему почти идеальным. И он лежит. Не двигается совершенно.       Кажется, он отключается, стоит ему вручить свою короткую благодарность лёгким поцелуем куда-то в шею. Во всяком случае, он не помнит более ничего и, когда открывает глаза, понимает лишь одно — он всё так же обнимает Чонгука. А тот так же, как несколькими минутами ранее это делал сам старший, спит. И против воли Пак думает, что может себе это позволить. Может позволить себе один раз в жизни закрыть глаза, прижать Гука чуточку крепче и проспать ещё несколько часов. В конце концов, он король, а среди людей молва ходит, что им можно всё. Значит и Чимину тоже можно. Саб мычит что-то нечленораздельное, и король лишь просит в ответ помолчать. Чонгук и молчит.       Паку это нравится, и даже слишком. Ему не хочется об этом думать, но он дышит, дышит впервые с момента своего возвращения. Ему не хочется об этом думать, но у доминанта тоже есть свои ошейники и поводки, и вчера вечером он самолично вложил такой в руки своего сабмиссива. Об этом думать не хочется тоже. Потому что он всё ещё слишком устал. И даже раненая Лалиса, которую он с боем отвоевал у похитивших её бандитов, отходит на второй, если не на третий план. Ему плевать на грязную одежду и на собственную перепачканную в крови кожу. Плевать на неглубокие раны. Плевать на всё. Ему хочется спать. Спать рядом с Чон Чонгуком. И он собирается заняться этим, только этим и ничем более. Иначе зачем он вообще король?       Противное солнце пробивается сквозь шторы и заливает своим светом всю комнату, но дому невероятно лень шевелиться. Его голова свободна от демонов, пусть это наверняка и ненадолго. Сейчас внутри него тишина. И потому на всякий случай он содраным в кровь голосом просит у воздуха, не веря, что ему ответят: — Скажи, что любишь меня.       Это чертовски важно, нужно слышать каждый день, час, минуту. И, к удивлению Чимина, Гук тут же отзывается тихим сонным "люблю", прибивая демонов к полу. Он убил вчера слишком много. Он вчера перепугал свою будущую жену на пару веков вперёд. Пролилось много крови, в том числе крови самой Лалисы. В Паке что-то закипело тогда, и цепи каждого из его демонов были выпущены из рук, чтобы взять в них меч. Он самолично вместе с множеством слуг прочесал все окрестности, посетил каждое подземелье, нашел, а потом познакомил их со своей обителью. Чтобы по капле выдавить из них жизнь, чтобы вместо крови текла информация. Принуждал, ломал, крутил. Он уничтожал как минимум чужое тело, но как максимум убивал душу. Один единственный день, когда он не хотел убивать, медленно превращался в один из самых кровавых.       Он не мог иначе. Он должен быть хладнокровным, ему нельзя дурманить голову чувствами. Он должен был раздавить их всем, что у него только имелось, должен был сам лично это сделать. Ему стоило держать себя в руках, но он вновь дал волю внутренним демонам. Вновь окружил себя кровью. И каждого самолично покромсал. Теперь, стоило прикрыть глаза, он вновь и вновь вспоминал, чем подземельям обошлись его пытки. Таких криков давно никто не слышал. Он методично изничтожал в людях то, что в них было. Пытал чужих сабмиссивов, чтобы получить информацию от доминантов, и с двойной силой издевался над верхними, чтобы сломать их нижних. Он переломал множество костей, содрал множество шкур.

Он обещал беречь Лалису.

      Она даже не пыталась вырываться, но её осквернили. Она даже не предпринимала попыток к побегу, но ей порезали ноги. Она никому ничего не сделала, но за столь короткий срок её вывернули наизнанку, растоптали светлый образ и опорочили королевскую честь. Чимин ответил обидчикам той же монетой. Он озолотил их болью сто крат превышающей ту, что довелось испытать его невесте. Он бы так и пришиб их, Чимин бы так и не вылез из своей темноты, если бы единственный задаваемый им вопрос не нашел ответа: — По чьему приказу ты это сделал? — Пак топтался ногой на открытых ранах и без того переломанных конечностях. Несколько секунд молчания стоили новых мучений. Таких мучений не удостаивались глаза даже его истинного саба. На такое Чимин ни за что не позволил бы ему смотреть. — Чон Хосок! — вместо очередного изувеченного мужчины под его ногами ответил один чуть менее искалеченный саб из толпы. Они очевидно были истинными. Демоны Чимина это видели, чувствовали и использовали. — Это приказ королевства Чон! Только не убивайте его! Только не трогайте!       Сабмиссив рыдал и, кажется, был готов лечь вместо своего дома. Король тихо усмехнулся, убирая свою ногу с месива, всё ещё почему-то носящего звание человека. Ему показалось это случайностью. Он улыбается, гладит по щеке перепуганного саба, на дне глаз которого не осталось ничего, кроме боли, страха и ненависти к правителю. — Моё королевское слово, — шепчет он парню на ухо. — До самой смерти ни к кому из вас не прикоснётся ни один из моих палачей, если ты только скажешь, с какой целью эта подлая крыса похитила мою невесту. — Он хочет войны, — дрожащим голосом произносит сабмиссив. — Что ещё тебе известно? — Больше ничего, — у него, как и у прочих, были перерезаны сухожилия на ногах, но он словно бы всё ещё верил, что встанет. Он всё ещё верил, что выберется отсюда. — Хороший мальчик, — ещё раз потрепал Чимин парня по щеке, после направляясь к выходу. — Теперь вы спасёте моего доминанта? — догнал его полный отчаяния голос. - Вы обещали! Вы дали королевское слово! — Как я и сказал, — обернулся Пак, последний раз окидывая взглядом едва живого парнишку, — теперь к вам до самой смерти никто не прикоснётся. Это было моё королевское слово, и его я сдержу. Прощай.       Он слышал чужие надрывные всхлипы, он чувствовал каждое упирающееся в спину проклятье. И ему было смертельно плевать. Он был страшно зол. — Ни еды, ни воды, никакой помощи, никаких более издевательств. Пусть просто подохнут как безродные дворняги. И если вы не хотите кончить свою жизнь так же, — абсолютный мрак в глубине его глаз пронзал даже стойких мужчин, знающих толк в пытках, — вам лучше никогда не поступаться моим словом и доверием.       Король и не помнил тогда, как бродил по лабиринтам. Не знал, как выбрался во дворец, и как поднялся наверх. Его будто бы и не было вовсе. Была только кровь, тьма и жажда уничтожения. Все лица и голоса смазывались в единое пятно. Он купался в крови, точно сам был дьяволом. Будто сам был смертью. Лёгкие обвивали ядовитые лозы цветов. Ему хотелось ещё. Хотелось больше. В голове кружилось ненавистное до зубовного скрежета имя. Оно разгоняло по венам то самое, чего Чимин столь боялся в себе.       Пак очнулся лишь на пороге собственных покоев. И едва сдерживая порыв придушить нового слугу, указал ему на выход. Казалось, он очнулся лишь на миг. И оказался у самого края обрыва — лёгкого дуновения ветра в спину более чем хватило бы для того, чтобы он шагнул туда, откуда после ни за что не сможет выбраться. Он считал секунды и сжимал ладони в кулаки. И цеплялся взглядом за Чонгука, даже если делать этого не хотел.       Он видел чужой страх. Всё решил спрятанный обратно под подушку нож. Чонгук доверял ему, даже когда всё в Пак Чимине было направлено на его уничтожение. Всё решил прямой, направленный в самую душу взгляд. И королю не оставалось ничего, кроме как выдохнуть свою жестокость одной единственной жалкой мольбой. Думать о том, что могло бы случиться, не услышь он необходимого ему ответа, не хочется даже на секунду.       Он бы точно скрошил его о себя. Даже если ни за что. Даже если просто так. Отдал бы на съедение страшным чудовищам, живущим внутри Чимина. Отдал бы без прав на пощаду, и даже не моргнул бы. Он бы точно его уничтожил. Но сейчас мысли эти гонит так, будто если посмеет сделать иначе, каждый монстр, с точностью до последнего, найдёт в нём брешь и вырвется. Пак Чимин управлять ими не может, и потому доверительно вкладывает скрипящие цепи — себя — единственному человеку, которому было позволено покидать камеры пыток живым из раза в раз.       Ему любить нельзя.       Эта мысль назойливой мухой, вечной насмешкой сидит в нём. И он себе напоминает: Чонгук — выжженная пустошь, пространство для жестоких игр Пак Чимина. Он не мир и даже не болото. В нём нельзя ни утонуть, ни увязнуть. Там не найти места для опоры и даже могилой это не назвать. Чон Чонгук - пустота.

Но Чимин всё равно тонет.

      Он запрещает себе любить и ставит стены, о каждую из которых младший неизменно разбивается. Он холоден с ним как ни с кем другим и огораживает от себя почти предупреждающе, каждый раз застывая своими клыками у самой его глотки. Как бы ту не перекусить. И тот, точно сам того хочет, всегда подставляется. Будто ран ему мало и нужно ещё. Чимин этого не хочет, но он не в своей власти. Всё ещё. Почти что саб. Только доминируют над ним сами властелины преисподней. Те говорят "дави", и Пак давит. Те говорят "кусай", и Пак вонзается зубами со всей силой, что в нём только есть.       Чон Чонгук — пустота. Ничто и никто. Напоминать себе об этом сложно до одури. Потому что любить больно, любить трудно. И больше не хочется совсем. Но чёртовы монстры скалятся и отступают после каждого признания. У доминанта не поднимается рука так поступать. Ему бы доломать, чтобы младший понял, что с Пак Чимином всегда не по любви, не по пути и без всякой надежды на счастье. Но тот лишь клянётся каждый раз, что вытерпит. И привыкнуть обещает. Подставляется послушно и топчется на самом себе.       Только вот хоть пустота, хоть пустошь. Стоя на грани собственной потери, ухватишься даже за то, за что хвататься смертельно опасно, обопрёшься даже о самую неустойчивую конструкцию и балансировать будешь даже там, где это физически, кажется, невозможно. А потому хватается, опирается и балансирует. Позволяет себе неосторожность сказать о чувствах, даже если мимолётно и едва прозрачно. Ему нельзя давать надежду, но в голову ударяет сознание — Чонгук его сабмиссив вот уже четыре года к ряду.       И он сломал его уже бесчисленное количество раз. Он один — вина за то, что в чужих глазах теперь едва теплится только страх. Он один — вина за то, что чужих губ совершенно не касается улыбка. Только та, что вымученная и для публики. Чимину вдруг страшно хочется это исправить, разгладить и заставить забыть. Страшные чудовища попрятались в своих клетках, и Чимин надеется успеть до тех пор, пока они снова себя не показали, отрастить им обоим сердце полноценное. Такое, чтобы одно и на двоих. Такое, чтобы не сжечь, не порвать, не раздавить и не сломать.       Он зарывается в чужие волосы носом и думает лишь о том, что ему этого чертовски не хватало. Вальяжно развалившаяся пантера на это словно бы презрительно фыркает и отворачивается, не желая становиться свидетелем чужих отношений. А потому тут же с кровати спрыгивает и останавливается у самой закрытой двери. Пак тихо хмыкает и понимает, что будь он хоть трижды король, это наглое создание полностью от него зависит, пусть и никогда этого не признает.       Дом выпускает сначала Чонгука из объятий, а после Шугу из комнаты. А потом задерживается взглядом на своём отражении. Весь перепачканный в крови в местами порванной одежде, он сам куда больше выглядел мясником или одним из тех монстров, что поселились в нём. Одежда Чона, что он так и не позволил вчера снять своему сабу, так же измазана в кровавых разводах и пятнах. Он так и не двигается, всё продолжая спать, и король отмечает, как тот был невероятно в его руках расслаблен. Должно быть в самом деле привык.       За дверьми уже стоит всполошенный рыжий слуга. Он старается не показывать вида, но Чимин отлично видит чуть подрагивающие руки и перепуганный взгляд. Стоит дому покинуть пределы комнаты, как мальчишка тут же скрывается в ней и, правитель уверен, порывается проверить господина на наличие серьёзных ран или вовсе жизни. Он кидает рыжему короткое "только не буди его" и напоминает себе проверить Лалису сразу же после того, как приведёт себя в порядок. Негоже королевам видеть своих суженых измазанными в крови их обидчиков. Чимину хочется верить в то, что эта мягкая девушка себя не потеряет.       Та мёртвым грузом лежит в своей постели и безразлично смотрит в потолок. У неё заботливо перебинтованы ноги, а служанки не отходят от неё и на секунду. Рядом, точно вросшая в пол статуя, стоит её личный слуга. Стоит королю войти, как всякая суета тут же замирает, а после вовсе убивает любой намёк на своё существование. Пак глубоко вдыхает и тяжело выдыхает, бережно укладывает её ладонь на свою, тут же накрывая сверху второй. — Как Вы себя чувствуете? — Вам не о чем беспокоиться, — Лалиса, как только слышит голос доминанта, тут же выходит из своего тихого забвения и украшает лицо красивой, пусть и слабой, улыбкой. Она тепло оглядывает лицо правителя и учтиво прячет ладонь под одеялом. — Лекарь сказал, что я быстро пойду на поправку, и даже смогу ходить, пусть, если не повезёт, и буду прихрамывать. Со мной всё будет хорошо. Признаться, я хотела бы побыть в комнате один на один с собой и своими мыслями, — тихо шепчет она, неловко отводя взгляд.       И личный слуга тут же прогоняет всех из комнаты. Чимин обещает, что передаст прислуге, чтобы они Лалису не беспокоили без её личной нужды и так же вновь уходит. Девушка держится молодцом и не подаёт ни намёка на опаляющую её тело страшную боль. Пак видел её ноги, он видел её тело, и уверен - её опутывают страшные боли. Но та находит силы улыбаться и делать вид, будто бы раны эти сущий пустяк, не стоят её королевского внимания и их не существует вовсе.       День проходит мимо Пака. Проходит слишком быстро, потому что какая бы молва о королях не ходила, они не всесильны, и доминант не может себе позволить даже такой малости, как проваляться одни сутки в кровати, просто потому что захотел. Он и так позволяет себе слишком много вольностей. А потому растворяется в накопившихся бумагах и заботах. В конце концов, ненавистный Чон Хосок дал о себе знать, а значит и младший более не может просто игнорировать этого заносчивого предателя.       Шальной мыслью в сознании проносится осознание того, что он ни за что не позволит забрать у него Чонгука. И тут же угасает в потоке прочих. Он распоряжается разослать по всему королевству ищеек и собрать как можно большее количество информации. Те тут же рассыпаются в разные стороны и настраивают свои носы на поиск любой крупицы чужих планов и знаний, способных обрадовать их короля. Он бы так обо всём и забыл, если бы один из слуг, которому поручено следить за пленными в подземельях, не докладывал о том, что нашли и привели очередного приспешника.       Мир превращается в кровавую кашу, где Пак Чимин не может доверить выбивание необходимой информации никому, кроме себя. Мир бешено вращается, а вечерами Пак Чимин по крупице заново раскрывается, впуская в кровь вытесняющего отчаяние Чонгука. Он медленно и почти заново на него смотрит, огибая взглядом каждую особенность чужого тела, он запрещает себе любую, ничем не продиктованную грубость и снимает ограничения на физический контакт.

Чонгук льнёт в ту же секунду.

      И Паку почти стыдно за то, во что он превратил своего сабмиссива. Тот не отпускает, жадно прижимает и прижимается сам. Дышит едва ли не загнанно и почти наверняка боится, что король в любую секунду может передумать, отменить, забрать и забыть. Чонгук льнёт, даже если страшно, даже если это грозит ударами, укусами и, наверное, даже если грозит смертью. Эта невероятная грань доверия и преданности вдруг оказывается важнее и нужнее, чем что-либо другое. Пак Чимин предпочитает об этом молчать, искренне считая любовь самой жуткой пыткой, слабостью и вещью, о каких в королевских семьях говорить не принято. Но Чон почему-то говорит. И доминанту это неожиданно приятно, важно и нужно.       Он не просит, но Гук всё понимает сам. И через страх всё же дарит столь необходимое Пак Чимину. У его сабмиссива сумасшедшая регенерация, потому что он отстраивает себя с нуля только для того, чтобы показать, что ему уже не шестнадцать. Только для того, чтобы показать, что Чимину можно с ним всё и даже намного больше, чем просто "всё". Король не уверен, но отмечает, как слабый огонёк медленно загорается внутри его нижнего. И когда первая за долгое время улыбка мягким отпечатком ложится на лицо Чона, Чимину кажется, что он чертовски ошибался, потому что Чон Чонгук может быть чем угодно, но точно не может быть просто пустотой. Какую-то нелепую пустоту не может быть приятно обнимать. Пустоту не может быть приятно целовать. А Чонгука может.       Усталость и отчаяние берут своё, и потому Чимин, надеясь впустить по колено, пускает полностью. Он не хочет об этом думать, как не хочет думать и о том, что саб, очевидно, прощает ему слишком много. А ещё почти мастерски им управляет, не позволяя демонам показать и носа из клетки в его присутствии. И за месяц старший впервые понимает — у него к Чону больше, чем просто жалкая симпатия или зависимость. Он думал, Гук не зайдёт дальше, чем позволит сам доминант. Но тот всё равно заходит. И потому объятия становятся крепче, а поцелуи дольше.       И только одно Пака вдруг пугает — его враг подозрительно затих и никакой информации найти почти не удаётся. Он лишь из раза в раз шлёт письма с просьбами об аудиенции, и каждое из них сжигается в камине. Чимин каждый день навещает Лалису, и та дарит благодарные улыбки, всё так же скрывая свои боль и страхи. У короля мир кругом, и думать не хочется ни о чём. Всё так же. Совсем и никак. У него полная голова мыслей, забот и дел. И всё это становится чертовски неважным, когда он, проходя по коридору, цепляет слухом голос младшего.       Доминант едва заходит, стараясь быть незамеченным. И видит, как Гук размазывает какую-то вязкую мазь по спине своего рыжего слуги. Та вся в синяках и ссадинах. Но это неважно. Неважно ничего. Кроме голоса. Потому что саб тихо напевает мелодию, играя со своим голосом, словно с ласковым котёнком. И, Пак Чимин может поклясться, он видит как за спиной его нижнего вмиг распрямляются огромные белоснежные крылья. А дому вдруг почти что нечем дышать. Он весь в слух обращается, вдруг понимая, что никогда прежде не знал о таких талантах младшего.       Судорожно гонимая мысль занимает своё место среди прочих в сознании, вытесняет оттуда всё до последней капли и остаётся там одной единственной царицей - ему до хрипов и боли хочется этот голос слушать. Тот укладывается мягким воспоминанием, окутывает точно тёплый мех и никуда не отпускает. Он витает в воздухе, не прекращает звучать и на секунду, а потом старший вдруг понимает: голос Чон Чонгука — его любимый звук. — Расскажи мне что-нибудь, — шепчет он тем же вечером своему сабу, привычно утыкаясь ему в затылок. — Неважно что, просто говори.       Гук на просьбу только хмурится, но выполняет. И это кажется Чимину похожим на сумасшествие. Потому что просто слушать его голос оказывается самым любимым занятием дома. Его не хочется прерывать, и ни одна история не отпечатывается в сознании дома, потому что он расслабляется лишь, закрывая глаза и позволяя утащить своё сознание туда, где есть только нега, умиротворение и голос его сабмиссива. Он думал, что ему ничего не заменит игру Юнги на рояле, стоящем в огромной зале, но мягкий тихий голос в его спальне тут же занимает своё место. Паку нравится настолько, что он почти порывается запретить разговаривать с кем-либо, кроме него. Один раз и навсегда. Но вместо этого лишь шепчет: — Никогда больше не пой тому сабу. Пой только для меня.       И его отчего-то совершенно не смущает на несколько секунд дрогнувший голос. Ему всё нравится и его всё устраивает. Потому что каждый последующий вечер Гук, смущаясь, прячет взгляд и говорит. Ему совершенно не удаётся сдержать улыбку, доминант отмечает про себя, что когда тот цветёт, а не вянет, всякий хрупкий цветок становится сто крат прекрасней. Чон Чонгук вдруг больше не пустошь, и даже на выжженном огнём поле могут расти цветы. И пусть в нём не утонуть и не увязнуть, Чимин всё равно тонет и вязнет.       А потому, когда в один из дней его ищейки притаскивают в подземелья очередного неверного, Пак выдавливает каждую крупицу информации — он не может себе позволить упустить ничего, связанного с Чон Хосоком. Тот ломается жутко быстро и даже неинтересно, выдавливая из себя, что Хо хочет похитить из замка Чимина его саба. И правитель сначала смеётся громко, а потом просто сворачивает бедняге шею, совершенно не собираясь гасить в себе мысль о том, что Чон Чонгука он никогда и никому не отдаст. Взгляд темнеет в секунду. В Пак Чимине не на привязи лишь один демон.

И этот демон перекусит глотку каждому, кто решит, что у него можно забрать то, что он полюбил.