Bondage: Inkheart.

      Чон Чонгук - сабмиссив Пак Чимина. Такова истина во всех своих инстанциях и ипостасях. Принадлежать и слушаться — вся суть Чон Чонгука, и от этого он не отступится никогда. Но вот его доминант стоит напротив. Его взгляд серьёзен и мрачен. — Нападай.       Старший сжимает в руке меч, наставляя его на Гука. И приказ тут же обжигает ключицы. Он хмурится и тяжело вздыхает, тут же говоря о том, что не посмеет более наставить на хозяина оружия. Но того такой ответ не устраивает. Чон сжимает губы в тонкую полоску и просит отменить приказ — он не сможет играться с мечом. Потому что тот его напарник, самый верный слуга, а с такими шутки опасны. — Нападай, — повторяет доминант. — Нападай серьёзно, не смей щадить меня. Если ты думаешь, что можешь позволить себе притворство в бою со мной, рискуешь быть раненым. Потому что я тоже не буду тебя щадить.

И Чонгук повинуется.

      Он вытаскивает из ножен любимого бастарда, сжимая одной рукой эфес, а вторую укладывая на само лезвие. В нём что-то тут же меняется. Он весь словно бы сам вмиг стал клинком. И уже через несколько мгновений сорвался с места. Множество колющих и режущих ударов тут же посыпались на старшего, и пусть каждый из них был отбит, Чон лишь набирал скорость. Если его верхний так хочет видеть, как он может быть серьёзен, если он хочет, чтобы младший наставил на него меч — так тому и быть.       Саб буквально оживляется. Он был столь умел, что железо клинка в его руках буквально исполняло симфонии их смертельного танца. Ловкие движения себя окупают, и его дом несколько раз не успевает, подставляясь под удар. Чонгук метит в руки и плечи, умело выворачивается от чужих рубящих ударов и отступает только для того, чтобы контратаковать. Его оружием был не только клинок. Он использовал в атаке и гарду, и навершие. С бастардом в руках Чон Чонгук расцветал.       Он буквально играл новыми красками, раскрывая всё больше оттенков. В его руках пело даже железо. Никто и ничто не было способно остановить его. Это было восхитительно. И самым прекрасным было то, что Пак Чимин почти не уступал, принимая скорость и ловкость. Король признавал в нём превосходного бойца. И это позволяло ему снять с себя всякие ограничения.       Казалось, эти двое точно намерены друг друга уничтожить. Это было можно назвать танцем. Это можно было назвать страстью. Звон клинков сливался в уникальную мелодию, и никто из них не смел сдаться или остановиться хоть на секунду. В этот миг ничего между ними не существовало. Это было чем-то большим, нежели просто тренировочный бой. Это было чем-то куда более личным, чем просто доверие.

Они не щадили друг друга.

      И можно было подумать, будто они ненавидели даже больше, чем любили. Все рамки более не имели значений. В эту секунду они не были сабмиссивом Пак Чимина и доминантом Чон Чонгука. Они были торнадо, совершенной смертью и чем-то большим, нежели просто партнёрами по спаррингу. Это было красиво. В бою не было места словам, их заменял лязг металла. Между ними не было места болезненным вскрикам. Их замещал полный внимания к движениям друг друга взгляд.       Единственное, в чём никогда бы не смог сдаться Чон Чонгук — бой. Он на этом рос, это было важнейшей его частью, главной деталью. И в этом он не смел поддаваться даже своему королю. Так было всегда. И даже если ему никогда не хотелось ранить хозяина, он со свистом рассекал воздух, намереваясь нанести ему поражение. Это был славный бой, он был идеальным. До тех пор, пока младший не понял, что едва ли не намеревается закончить этот бой смертью своего доминанта. И доля секунды, яркой вспышкой пронзившая сознание, стоила ему чуть дрогнувшей руки. Этого было достаточно для того, чтобы Пак Чимин сначала ранил в ответ, этого было достаточно, чтобы после гардой своего меча сбить сабмиссива с ног и остановить острие в паре миллиметров у его глотки.       Загнанное, одно на двоих дыхание и тяжело вздымающаяся грудь. Каждый из них пытался отдышаться. И обоим хотелось ещё. На секунду сабу даже показалось, что замеревший вблизи горла клинок непременно найдёт своё пристанище в его теле. На секунду сабу показалось, что Пак его убьёт. — Это был славный бой, Чонгук, — отодвигая лезвие в сторону, слегка улыбнулся дом. Он был очевидно рад своей победе против такого противника.       И чуть потеплевший взгляд заставил младшего улыбнуться в ответ, тут же поднимаясь на ноги. Гук подобрал с земли свой меч и поспешил его отчистить от небольших капель крови, что остались на клинке после их боя. Он дорожил своим бастардом. Этот клинок ему на пятнадцатилетие подарила мать. Этим клинком он отправил на тот свет бессчетное количество посмевших напасть или возомнить о себе невесть что людей. Он один никогда его не покидал и не предавал. И потому Чон так же отплачивал ему своей верностью и заботой.       На самом деле, он совершенно ничего не понимал.       Он просто плавился в руках своего доминанта, и это его убивало. Непониманием, что происходит и почему так. Но намного больше радовало. Потому что Пак Чимин, каким бы он не был, был лучшим. Потому что Пак Чимин наконец-то снова улыбался не только губами — Гук видел, как в его глазах расцветали вселенные. Точно такие же распускались у Чонгука внутри. И это было слишком волнительно, чтобы об этом думать. Хотелось просто позволить себе утонуть в чужих руках, задохнуться от чужих поцелуев и никогда более не всплывать.       Ради Чимина хотелось пасть настолько низко, насколько это вообще было возможно. Ради него хотелось доплыть до иных берегов и горизонтов, что прежде никогда не было позволено увидеть. Дойти до точки, перешагнуть через черту и выжить всё равно. Хотелось смертельно. Его ночи заканчивались поцелуями и начинались объятиями. Его дни были полны крови. Той, что не его. И это его более чем устраивало. Чон Чонгук, сколько себя помнил, любил красный. Пак часто был им испачкан. И поэтому младший не мог отвести от него глаз.       Последний месяц он пел своему королю. Последний месяц он много разговаривал и улыбался. Он много смеялся и рассказывал доминанту всё, что видел. А тот его обнимал. Чонгук рассказывал обо всём. Старые, ничего уже почти не значащие воспоминания из детства сменялись историями о том, как он ненавидел игру на рояле. И как любил бои на мечах. Гук никогда не думал, что ему так много есть чего рассказать, но всё равно говорил. Даже если Чимин не слушал, он слышал его голос. И этого было более, чем достаточно.       Чон рассказывал о погоде за окном и о том, как красиво за окном поёт дождь. Он рассказывал обо всём. Он рассказывал о том, как прекрасно голубое безоблачное небо, о том, как солнце грело кожу. Он рассказывал о разбитых о стекло каплях. И только о разбитых о любовь сердцах он молчал. Это было слишком личным для уютных разговоров.       И потому, когда ему самому наскучило говорить ни о чём, он начал таскать из библиотеки книги. Истории рассыпались перед ним множеством символов. Точно так же от чужой ласки рассыпался Чон Чонгук. Об этом хотелось рассказать тоже, но он молчал. Об этом хотелось рассказать, но это всё ещё было слишком личным. А потому он открывал книгу и, стараясь игнорировать тепло Чиминовых рук, читал. Страницу за страницей он посвящал себя своему королю, успокаивал демонов и усыплял в нём жестокость.       Это нельзя было назвать диалогом, потому что Чонгук говорил, а Пак целовал и обнимал. Но и это более чем младшего устраивало. Это нельзя было назвать разговором. Но Гуку нравилось осознавать, что его голос — новая драгоценность для доминанта. Тот этого даже не скрывал. И это Чонгуку нравилось тоже.       Чонгуку вообще нравилось много чего. Но больше всего ему нравилось то, что Мин Юнги, пусть даже после смерти, но наконец-то себя изживал. Он выводился из вен старшего голосом сабмиссива. Он покидал лёгкие короля. А самое главное — Мин Юнги наконец покидал чужое сердце. Гук проходит мимо залы, Гук проходит по коридорам. И только улыбается.

Пак Чимин собственноручно спалил рояль.

      Тот горел долго и красиво. Он коптил чужое небо, но неизбежно покидал. Огонь точно прожорливое вечно голодное чудовище жадно пожирал дерево и опалял струны. Он горел столь долго и столь красиво, что Пак Чимин не смел отвести взгляда от этого зрелища. Чонгук отвести взгляда не мог тоже. И потому последнее, не считая Шуги, воспоминание возносилось дымом в небо, чтобы после раствориться там чёрными воронами. Чонгук хорошо запомнил, как горел ненавистный ему инструмент.       И единственное, что беспокоило Чона, это то, что доминант запретил входить ему днём в кабинет. В этом не было ничего сложного, он более чем отлично проводил дни с Генри. Просто было немного тревожно. Но и эти мысли он решил пустить на самотёк. — Вы снова выбираете историю для Господина Пак Чимина? — заинтересованно отозвался Генриетт, смотря снизу на то, как саб взбирался на самый верх лестницы, чтобы посмотреть книги с дальних полок стеллажа. — Вы знаете, что из всего этого им ещё не прочитано? — Здесь слишком много книг для того, чтобы у моего Хозяина было время на прочтение всех, — отозвался сверху Чон, прокатывая лестницу по рельсе и проводя пальцем по корешкам. — Да к тому же ему вовсе не важно, что именно я читаю. Он слушает только мой голос. — Должно быть, Его Величество в вас влюблён, — улыбнулся слуга, и старший тут же чуть рассмеялся, неопределённо взмахивая руками и прося больше не говорить такой чуши. Однако, даже рыжеволосому было очевидно смущение королевского фаворита.       Но говорить об этом было бы слишком неэтично и недостойно слуги, а потому тот лишь учтиво извинился и поклонился. Чонгук упорно исследовал полки библиотеки. Последний месяц своей жизни он готов окрестить лучшим, что происходило с ним за всю жизнь. Потому что вот уже с неделю Пак Чимин лично занимается с ним, потому что Пак Чимин обнимает, целует, мешает ласку с грубостью и кажется Гуку невероятным. Он легко вплетается в это кружево чувств. То только разрастается и нитка за ниткой становится всё ажурней. У него от каждого горящего взгляда кружится голова. И, кажется, отрастают крылья. Потому что иначе он не может объяснить, почему всё ещё летает. Потому что не знает, почему не разбился. И больше ему не нужно ничего.       Выбирая книгу, достойную своего Господина, Чон непринуждённо разговаривает со слугой. Тот только смеётся и, когда старший спрашивает о поползновениях доминанта, натягивает на лицо самую лучшую из служебного арсенала улыбку, говоря, что всё хорошо. А потом припечатывает "я сдался", тут же немного потухая. И, когда Чонгук спускается, тот лишь, впрочем, не переставая улыбаться, протягивает Гуку карманные часы. — Я не достоин вашего имени, — лучшая улыбка трескается и идёт швами. — Потому что я сдался. — Я не разрешаю, — тут же безапелляционно тянет саб, возвращая часы обратно в карман и хлопая слугу по плечу. — Он скоро перегорит, ты сам говорил. И не смей так легко отказываться от своего имени. Даже если ты сдался, он не имеет права забрать твоё имя, потому что оно подарено не им. Он вообще не имеет на тебя никаких прав.       Генриетт закусывает губу, и Чон на это старается лишь сделать вид, что не замечает того, как они дрожат, направляясь с книгой к двери. Саб же только выдыхает шумно несколько раз и ловит себя на единственной мысли: однажды эти часы всё равно вернутся к Чон Чонгуку. Потому что его Господин — единственный, кому он хотел бы посвятить свою жизнь. Он один для него "Его Величество", он один его "Бог", и даже если эта мысль сидит в нём гниющей занозой, он никогда от неё не избавится. Он никогда не признается в этом, но однажды обязательно вернёт часы. Потому что Чон Чонгук его хозяин, даже если оба они сабмиссивы. И эту мысль он клянётся себе никогда не забыть. — Господин Чонгук, я не сдамся, — трещины лучшей из арсенала улыбки тут же затягиваются, и та вновь оживает, будто и не было никогда насилия. И будто не было никогда перемотанных, скрытых под формой запястий. — Я ни за что не сдамся.       Чонгук улыбается, взмахивает в воздухе рукой, в которой держит книгу, и скрывается за дверью, прося подготовить ему немного еды. Он увлечённо пролистывает страницы, мимолётно оглаживая стройные строчки рукописей взглядом, и уже предвкушает, как вечером снова будет читать королю. А потом замирает у прикрытой двери кабинета. Сознание тут же вспыхивает запретом, и лёгкая тревога подтапливает. Ему бы сорваться с места, но он врастает в пол. Голос за дверьми приглушенный и тихий, но Чон слышит всё равно, пусть и отрывками. — "Надеясь получить вашей аудиенции, мой дражайший друг, я хотел бы быть с вами откровенен до последнего слова", — зачитывает что-то секретарь. — "Вы предлагали мне забрать моего брата, и я был слишком глуп для того, чтобы согласиться на столь щедрый подарок. И среди прочего, когда я осознал свою невероятную глупость, я решил во что бы то ни стало вернуть его себе. Вы можете думать, что я что-то скрываю, но так и знайте, Ваш сабмиссив был единственной причиной падения королевства Ким. Ваш сабмиссив был, есть и будет причиной каждого моего поступка, так же как он стал причиной смерти Мин Юнги. И потому, если Вы, мой дражайший друг, и в этот раз откажете мне в своей аудиенции, Ваш сабмиссив станет причиной войны между нашими королевствами. И я клянусь, он будет моим. Навсегда Ваш друг, Чон Хосок".       Сердце ухает вниз, и Гук только крепче сжимает в руках книгу. Он стоит у дверей ещё несколько секунд. Внутри раненым зверем бьётся судорожная мысль о том, что он не хочет знать реакции своего доминанта. Но оторваться не может всё равно. — Игнорируй. Скорми это письмо огню. — Но, Ваше Величество, мы не можем допустить войны! — Мне известно это не хуже тебя. Война с королевством Чон не входит в мои планы. Так и быть, вышли ему ответ, что мы примем его, — доминант продолжает говорить размеренно и спокойно, и только в тот момент, когда младший слышит за дверью тихий скрип, находит в себе силы отмереть. — И оставь меня одного. Мне нужно подумать.       Он скрывается за поворотом и думает лишь о том, как вовремя он это сделал. Потому что через несколько секунд, благо не оборачиваясь, мимо проходит личный секретарь его хозяина. Налёт воодушевления стряхивается точно пыль с древних книг на верхних полках библиотеки. Фолиант укладывается на прикроватную тумбу, а сам саб заваливается на кровать, в тысячный раз выглядывая узоры потолка. — Это не может быть правдой, — тихо шепчет он сам себе. — Это не может быть правдой.       Но чёртовы слова роятся в голове. Там учтиво всплывает текст письма, что его брат адресовал ему. Фразы, смыслы и истины некрасиво смешиваются, но Чон на это только жмурится. Он столь долго вытравливал из себя треклятые чувства к Хо, что теперь совершенно был не готов в это верить. Саб жмурит глаза и напоминает себе — его брат мёртв. Потому что так отчего-то проще, даже если это тоже "не может быть правдой". Чонгуку всё равно хочется себя обмануть.       Мысль о том, что он хоть сколько-нибудь виноват, бьёт под дых. Но он заменяет в себе каждое Чон Хосок каждым Пак Чимин. И отказывается думать об этом вовсе. Потому что дом возвращается через несколько долгих часов, привычно устраивается со спины и укладывает свою голову на плечо Гука, коротко целуя в него и вновь прося: — Расскажи мне что-нибудь.       И Чонгук отрывает книгу. Каждым облегчённо слетающим с его губ словом он напоминает себе, что он сабмиссив Пак Чимина. Такова истина во всех своих инстанциях и ипостасях. Принадлежать и слушаться — вся суть Чон Чонгука, и от этого он не отступится никогда. Король обнимает, и младший чувствует его спокойный ритм сердца. Он чувствует лёгкую усмешку и жаркий шепот на ухо. — Отложи свою книгу. Потому что я хочу тебя.       Чимин оставляет ещё один поцелуй за ухом у самой кромки роста волос. И Гук осыпается в его руках, ни секунды не медля закрывая историю. Потому что когда ловкие пальцы вытягивают рубаху и проводят по коже, Чон Чонгук не желает ничего более, кроме своего доминанта. Тот привычно заводит руки за голову, покрывает тело поцелуями и больно кусается. И Гук стонет, шепча свои нелепые признания с каждым толчком пальцев в нём.       Младший тянется к губам, кусается сам, раздирая чужие губы и позволяя терзать свои. Чимин ненасытен, Чимин откровенен. Чимин достаёт из-под подушек нож и приставляет лезвием к чужому горлу. В его глазах пляшут черти, и Гук позволяет своему дому даже игры с ножом. Острие лезвия вычерчивает кожу, и та вмиг расходится песчаными змеями лёгкого страха. Чимин двигается медленно, ведёт острым кончиком ножа и пару раз чуть оцарапывает, позволяя выкатиться нескольким бусинам крови. Он пошло слизывает их, и Чон вдруг вспоминает, насколько Паку идёт красный. Его красный на языке доминанта кажется чем-то почти интимно-личным. Нож чертит опасно близко к метке. Пак Чимин играет с самими богами. И это младшего будоражит тоже.       Пак Чимин обожал измываться над телом Чонгука. Он любил давить на синяки, мучить порезы и грубо вдалбливаться, заставляя до хруста выгибать чужую поясницу. Он себе не изменял, а потому истязал, исцеловывал и, вытравливая лишние мысли, вновь отравлял собой. Быстрый темп и содранные стоны. Такой Чон был только для Чимина. Только Чимину он позволял всё, даже если это "всё" находится многим дальше, чем он мог себе представить. Пак Чимин любил кляпы и выкручивать руки, а потому выкручивал и затыкал. Заставлял загнанно мычать в свою шею и добавлял ещё больше боли. Та потом непременно разливается головокружением и слабостью.       Любовь Пак Чимина это всегда множество укусов и кровоподтёков. Его нежность всегда боль, его ласка всегда кровь. Любовь Пак Чимина это пропасть. И то ли паришь, то ли падаешь. Его забота это чёртов сундук Пандоры, это хрипы и стоны. Это ссадины по всему телу, это россыпь засосов на плечах, шее и ключицах. Пак Чимин — сам многоликий бог, где страх и боль — результат долгих молитв. Он каждое лживое "ненавижу" и каждое честное "люблю", в которых сабу никогда не разобраться. Для Чонгука одно и то же.       И он принимает всё до капли.       Только сердце очередное рвётся в чужих руках. Умело, почти идеально. Потому что Чонгук почти утром тянется лениво. У него болит каждый участок тела, жутко чешутся порезы, а ещё он страшно хочет поцеловать доминанта. Но тот лишь шепчет: — Тебе пора вернуться домой, Чонгук.       Кости, казалось, крошились, органы — в узлы морские, и из лёгких будто воздух выкачивают, выбивают. Он замирает. Замирает вместе с ним и время. — Что? — Сегодня тебя увезут в другой замок. Замок, где ты жил раньше, — Чимин оставляет на плече саба короткий поцелуй и проводит рукой по вспрелой коже. Это выглядит насмешкой. Чонгук давится почти. Задыхается. — Собирайся. Я позову служанок.       Взгляд, разгорающийся месяц, потухает в секунду, а всякая нега покидает тело. Потому что Чимин не говорит более ни слова и покидает комнату. Потому что у Чонгука плавленное стекло по венам вдруг остывает, трескается, бьётся и внутренности разрывает изнутри. Тихий голос ядовитых змей напоминает о себе в те же секунды, нашептывая слова из вчерашнего письма. На языке вертятся бесконечные мольбы простить и "я больше не буду так, не буду, слышишь", даже если он не знает, за что извиняется. Но его не слышат. Внутри одуряюще пусто, будто бы эмоции вдруг выкорчевали с корнем. Чимин выкорчевал их сам. Он был мастером своего дела и из раза в раз идеально вспахивал ему душу. И с губ ничего, кроме невнятных криков боли, не слетает. — Это не может быть правдой, — умоляет он себя. — Я не хочу.       Он не хотел возвращаться. Он не хотел. Но Пак Чимин сказал собираться, и Гук слушается. Он держится из последних сил, потому что хочется лишь разбиться фарфоровой статуэткой в ногах. Потому что хочется что угодно ещё, только бы Пак сказал, что это шутка, игра. Чтобы это что-то, что позволит остаться. Чонгук не готов. Но его одевают, а после заставляют спуститься к завтраку. Там его доминант снова не его. Он держится ледяной статуей, а после трапезы проводит Гука к карете. Генриетт затаскивает последние сумки с вещами. — Я тебя люблю, — оказывается слишком отчаянным и надломленным прямо посередине. Он цепляется хоть за что-нибудь. — Я знаю. А теперь, прошу, пройди в карету, она уже готова. — Скажи, что ты не сделаешь этого! — Чонгуку хочется кричать, хочется разрыдаться и забрать каждое из своих слов о том, что он больше никогда не будет слаб. Потому что для доминанта он слаб навсегда. — Я не хочу! — Чонгук, не заставляй меня приказывать, — голос спокоен, в глазах знакомая изморозь и сталь. Он ищет хоть что-то, но лишь вспоминает, что Чимин — многоликий бог. И за часы молитв он платит только страхом, а крылья отрастить позволяет лишь для того, чтобы выдрать их побольней.       А потому он только выпускает из рук лацканы чужого пиджака и, поломанно улыбнувшись, идёт туда, куда приказали. Собственные мысли больно ранят и жалят, насмешкой напоминая о том, что Чон смел думать, будто занял место Юнги. Но он всё там же, прибитый к одному и тому же месту. Он в самом начале пути. И это же начало есть его конец. Потому что Юнги важнее даже после смерти, а у Пак Чимина в груди вместо сердца выклеванная чёрным могильным вороном дыра. Насмешкой он вспоминает о том, что доминант обещал его не щадить, и в сотый раз сдержал своё королевское слово: стоило Гуку расслабиться, он тут же был им ранен.       С хлопком двери кареты разбивается последняя надежда на то, что его господин изменит решение. С тихим скрежетом начавших своё движение колёс ускользают последние силы к борьбе. Генриетт сидит рядом, но молчит, не смея тревожить. И Чонгук молчит тоже, потому что ему не хочется думать о том, насколько внутри всё болит. Он не хочет признавать того, что в нём ломается что-то. Опять. И Кукки тут же предлагает занять его место. Снова.       Чонгук до основания разрушен. Полгода хватает для того, чтобы стать любимцем королевства, но почему-то чтобы стать любимым для Пак Чимина, ему, кажется, не хватит и жизни. Он даже на секунду не понимает, почему всё ещё гонит от себя треклятого Кукки, но только глаза закрывает и обещает себе, что выстроит себе новую, самую прочную из всех существующих броню. Непременно выстроит. Он станет прежним. Просто чуточку позже. Потому что пока, даже если больно, даже если он не сможет рассказать, что такого особенного в Пак Чимине, его душа слишком мала для его любви.       Они проезжают несколько городов, и весь мир не имеет значения, потому что Гуку это лишь дома, что скроются за очередным лесом. Ему не имеет значения ничего, кроме того, что он больше не нужен своему королю. Никогда не был нужен. Он для своего неба не существует, там места не предусмотрено для него. Там посмертно до сих пор парит только один единственный в своём роде чернокрылый горделивый ворон. Там слишком тесно, и Чонгук, кажется, просто не влез. И потому, когда карета остановилась посреди холодного опадающего леса, а кони перепуганно заржали, Чон не придал этому и доли своего внимания. И потому, когда дверь в кабину открылась, являя сабмиссивам окровавленные лица нападавших, Гук лишь окинул безразличным взглядом сначала их, а после своего стального бастарда. Но так ничего и не предпринял, позволяя связать себя по рукам и вырубить ударом эфеса о висок своего слугу.       Он тоже слишком устал, ему тоже слишком плевать. А потому только улыбку давит, глядя на осевшее в карете тело рыжеволосого саба, и выдаёт тихое, слишком уж отчаянное в своей пустоте: — Прости. Я, кажется, тоже сдался.       Генриетт был прав. Нужно было просто потерпеть. И кто-то обязательно перегорит. Чонгук уверен, он только что узнал, как перегорают люди. Потому что потухло что-то, но ему плевать. Потому что больно бывает где тонко, а Чонгук сплошь эрогенная зона. Потому что его крылья вырваны с корнями и ему же под ноги сложены, а там угли горящие и дорога в ад кипящий. Генриетт был прав.

Чонгук п е р е г о р е л.