Bondage: Inkheart.

      Если в этом мире красок больше, чем можно придумать только, то Чонгуку очень бы хотелось понять, почему именно для него всё начиналось и заканчивалось серым. Безликим и некрасивым. Монотонным и скучным. Не хотелось даже убивать. Потому что всего на долю секунды мозг простреливало страшной мыслью: что, если кровь тоже окажется серой? А это тогда конец всему и сразу. Это билет обязательно в один конец. И там совершенно точно его, Чон Чонгука, ничего не ждёт. Чонгук знает.

Внутри него так же.

      Он не спрашивает, куда его везут и что с ним будет дальше. Ему плевать. Только, когда видит, как со слуг Чимина аккуратно снимают одежду, немного хмурится и думает, что бастарда так просто в карете оставлять не стоило. Но момент упущен, бежать некуда, а биться нечем. Но Гуку и не хочется. А потом он послушно залезает в повозку, полную звериных шкур, и только смотрит на нескольких крупных мужчин, держащих свои мечи наготове. У них искорёженные шрамами руки и лица. Чонгуку такие лица хорошо знакомы. Он называл таких людей "лицом войны".       Такие всегда нужны и важны, такие пригодятся везде, где должна пролиться кровь. Потому что они выжили, но мирные времена оказались не их временем. Лица войны рождены убивать, даря простым людям голубое безоблачное небо над головой. Им самим же навсегда суждено остаться в тени, где небо если и видно, то только затянутое тучами. Где мир если и пахнет чем-то, то только кровью. Они, впрочем, умеют убивать и без крови вовсе. Чонгук это точно знает. Это знает каждый в королевских семьях.       О лицах войны всегда говорят либо шепотом, либо никак. Потому что они закалённые битвами и изуродованные мечами монстры. Потому что у них не дрогнет рука и не защемит сердце. Такие вылезают либо ночью, либо в накидках, полностью закрывающих их лица. Такие живут в подземельях и кормятся за счёт королевских прихотей. Они доставят куда приказано и то, что заказано. Не важно какой ценой. Потому что лица войны перемолоты не боями. Они перемолоты жизнью.       Он, думает саб, знал одного такого. Мрачную безмолвную скалу, тень угрюмую с тяжелым чугунным взглядом. Этот саб преданным ручным демоном стоял за спиной своего короля и был готов укусить каждого, на кого тот укажет пальцем. Младший и не знает от чего, но, глядя на двоих мужчин, держащих меч всегда наготове, словно бы вот-вот снесут кому-нибудь голову, вспоминает Ким Намджуна. Потому что он единственный перекрошил бы каждого за своего доминанта. Он единственный искромсал бы любого, кто посмеет покуситься или хоть косо посмотреть на его короля. И он бы так и сделал. Жизни окружающих сабмиссива людей стоили одного единственного слова. Запоздалая мысль дерёт глотку:

Он тоже хотел вырасти для Пак Чимина таким.

      От этого рассмеяться хочется только. Словно бы он ему нужен. Не то чтобы "такой". Он ему любой не нужен. И потому саб себя заранее мертвецом нарекает. Ехал в замок, но был похищен. Король его даже искать не станет. Ему это выгодно. Только вот судорожно игнорируемая мысль всё равно липнет и никуда уходить не хочет. Ему бы вернуться, но некуда. Ему бы вернуться, но он не знает как. Ему бы вернуться, но он не знает даже того, где находится и сколько времени уже прошло. Они просто трясутся в повозке, время от времени останавливаясь и занося ему еды. И Чон на это хмыкает только — если за него хотят получить выкуп, дело это гиблое. Посочувствовать остаётся разве что. Иных причин столь мягкого к нему отношения он просто не видит. Да и видеть их не желает.       У него под ключицами колет неприятно и жжет. Это не Чимин. Это снова Кукки. Он всё мглой покрывает, и Гук почти физически чувствует чужие объятия. Тот молит отдать ему хоть немного власти. Тот жаждет побега. — Тебе не будет больно, если я верну тебя домой, — шепчет ему на ухо его же голос. — И если тебе так страшно, я мог бы занять твоё место. Я мог бы стать Чон Чонгуком, — заверяет голос. — Господин и не заметит ничего. — Заткнись, — шипит ему в ответ Чон и вновь утыкается безразличным взглядом на двух мужчин, перемолотых жизнью.       Те не реагируют никак совершенно. И только выходят наружу, стоит повозке остановиться. Множество голосов за пределами повозок что-то обсуждают, то приближаясь, то удаляясь. Гук же лишь пытается заглушить внутри себя распоясавшегося Кукки. Он плотно смыкает глаза и старается отстроить абсолютную тишину своего мира. Но, когда ткань повозки вновь грубо отодвигается в сторону, а в уши вливается слишком громкий и чёткий голос, младшему ничего не остаётся кроме как опять раскрыть глаза. — Эти шкуры совсем свежие, — недовольно выдаёт женщина, впиваясь в качественный мех пальцами и понимая, что такое не продаётся по дешевке. — За сколько отдадите? — Три золотых, — тут же отзывается один из бандитов. — Отчего так дорого?! Они хороши, не спорю, и всё же! — Они с королевского груза. Не просто хороши, они лучшие, — мужчина переворачивает шкуру, показывая выжженное королевское клеймо, подтверждающее его слова. — Хорошо, — шипит ещё более недовольно женщина, вытягивая из кожаного мешочка несколько монет. Но прежде, чем те падают в чужую мозолистую руку, та ещё раз оглядывается и цепляет саба своим неприятным липким взглядом. — А это кто? Вы говорили, что показали мне всех сабмиссивов! А самый лучший алмаз своей коллекции спрятали среди звериных шкур? — Этого нам заказал особый клиент. Тебе денег на него не хватит, — хмыкает бандит. — Прямо-таки и не хватит! Сколько? Сколько вам дали за этого мальчишку? Я дам вам больше! — Едва ли. За него заплачено более двух тысяч золотых!       Женщина в ту же секунду открывает в удивлении рот и теряет всякие слова, после резкими движениями вскарабкиваясь в повозку и приближаясь к сабу. — Две тысячи золотых?! Да что же ты умеешь? — она тянется рукой к чужому лицу, во все глаза рассматривая его, но не успевает прикоснуться и на долю секунды, тут же перехваченная недовольными мужчинами. — Две тысячи! Целую деревню со всеми её жителями да за одного сабмиссива! Он что, с неба спустился? — Не лезь, старуха. Ты одними своими грязными руками весь его вид попортишь! Бери шкуры и своих сабов, да проваливай!       Стоит скинуть женщину с повозки, как один из его сопровождающих тут же закрывает повозку тканью, вновь погружая пространство вокруг саба в безликую чёрную пустоту. В голове вдруг щёлкает что-то, а лёгкие наполняются кислородом. Его злейший враг внутри него говорит, что кислород этот будет последним, если они не сбегут. Перед глазами проносятся роем воспоминания того, как в их королевстве относились к нижним и что ждало купленных чужаков. Ему всё ещё не верится, но даже в королевстве Пак можно было найти торговцев сабмиссивами. Осознание того, в чьи руки он столь изящно себя отдал, полосует хлеще плети и пробивает кости лучше всякого пыточного механизма. — Надо бежать, — тихо выдыхает он, стараясь унять судорожно колотящееся сердце.       Он вздрагивает от собственного голоса, но тут же весь подбирается. У него по телу лужей растекается лава эмоций. Заливает безбожно, и увязнуть в себе равнозначно самой смерти. Всё вдруг не важно. Он никому более принадлежать не будет. Он ни перед кем, кроме короля, колен не склонит. Ему никто кроме него самого не поможет, и это он уже проходил: что бы он ни сделал и в чём бы ни был виноват, если он доберётся до Чимина, тот непременно его простит. По крайней мере, Чонгуку отчаянно, до дрожи, невероятно сильно хочется в это верить. Ему это смертельно необходимо.       И даже если не так всё, если его снова отошлют, он всё равно должен. Вернуться. Он должен рассказать Пак Чимину историю того, насколько тот ему нужен. Он обязан рассказать о том, насколько важна ему чёртова улыбка, даже та, что не трогает глаз. Он обязан сказать о том, что глаза его короля — его личный смысл жизни. И если он не сделает этого, то сломается точно. В этот раз посмертно. В этот раз навсегда. Он на это права не имеет.       Он спешно оглядывается по сторонам и прислушивается. Шкуры, одна за другой, раскидываются в стороны. Ему нужно хоть что-то, чтобы защитить себя. И он готов прорубить себе путь даже если палкой. Но в чёртовой повозке ничерта, кроме меха. Чонгук готов убить даже им. А потому первая попавшаяся шкурка лисы тут же выкручивается в его руках. Потому что ради Пак Чимина он готов сам стать тем самым лицом войны.       Осторожно подкрадываясь к самому краю повозки, Чон тихо радуется тому, что меха здесь столько, что он заглушает всякий звук. Аккуратно сдвинутая вбок ткань позволяет увидеть, что прямо сейчас у его повозки находится всего один человек. И потому саб атакует в ту же секунду. Небольшая шкурка неплохо обтягивает чужое горло, качественно перекрывая воздух. Гук не позволяет тому ни шелохнуться, ни замахнуться. Он отлично помнит, насколько он дорогой товар. И это отлично развязывает ему руки. Даже если те всё ещё связаны. Даже если мех скрипит на зубах. Чонгук всё равно тянет один конец связанными руками, а второй плотно сомкнутой челюстью. Он припирает со спины чужое горло коленом. И душит до тех пор, пока тяжелое тело не расслабляется и не оседает на первом выпавшем снегу.       Младший дышит тяжело, спрыгивая с телеги и первым делом выхватывая из чужих ножен меч. Мертвецу он ни к чему. А Чонгук ещё поборется за право быть пережеванным своим единственным королём и богом. Даже если Пак Чимин в самом деле Бог преисподней. Чон Чонгук будет служить даже дьяволу. Кое-как перерезая верёвки, саб вновь перехватывает лезвие и тихо, насколько это вообще возможно, крадётся куда-то в сторону. Второй из тех, кто его охранял, идёт ему прямо навстречу. И тормозит всего на долю секунды, анализируя происходящее. А потом так же вытаскивает своё оружие.       Он голос подаёт и наступает. Чонгук наступает тоже. Даже если вокруг всё ещё жутко серое. Даже если страшно, что кровь тоже. Он заставит петь в своих руках даже самое некрасивое и ржавое железо. Он двигается чётко и ловко. Ему не нужно себя сдерживать ни в чём, а потому он парирует, делает несколько ответных выпадов, уворачивается, а потом наносит колющий удар, пронзая чужую плоть. Кровь льётся по лезвию и теряется в снегу. Гук облегчённо выдыхает. Кровь всё ещё красная, даже если мир его выгорел до основания.       Он на месте не стоит, тут же нападая на других спешащих встретить смерть. Лязг стали льётся по венам вместо крови. Младший тоже умеет давать волю своим страшным демонам, спуская их с цепей. Алый льётся рекой. Он рубит руки, сносит головы и топит снег в криках. Да только тех многим больше, и все они на него одного. Тут справится только безумный, думается сабу. — Ты и есть безумец, — вторит ему Кукки. Он, кажется, тоже любит красный.       Движения Чона напоминают адскую пляску. Это не иначе, как бал Сатаны. Это не иначе, как вальс в честь Пак Чимина. Чонгук намеревается отправить на тот свет каждую душу, решившую, что он подчинится кому-то другому. Потому что если его король не Бог, а сам Дьявол, Чон Чонгук станет цербером. Лес заливает алым, поляну топит в крови. И главная причина чужих смертей снова королевский сабмиссив. Он возьмёт на себя вес любой из чужих жизней, он понесёт их все на своих плечах, но вернётся. Он ещё не всё рассказал. Чимин обязан об этом знать. Чимин обязан об этом услышать.       Даже если это значит дать власть ненавистному Кукки. Потому что это имя его извращённых перешитых неправильно и уродливо чувств. Это его преданность. Это его верность. И потому ни один из ударов не остаётся замеченным. Ему все раны нипочем. Он развяжет священную войну, если так скажет его сердце. Он затопит всех, а потом их кровью восславит своего господина.       Он останавливается только тогда, когда рядом с ним падает одно из последних тел. И тогда же только чувствует, сколько сил потратил на эту бойню. А потому срывается с места, даже если чувствует несколько неприятных ран, остановить кровь из которых будет затруднительно. Ему плевать.       Кровь тянется за ним дорожкой из капель, но он точно перебил большую часть из тех, кто посмел на него напасть. У него должно быть время на то, чтобы уйти. И потому он идёт, запрещая себе оглядываться. Идёт, запрещая думать хоть о чём-нибудь ещё кроме того, что он должен идти во что бы то ни стало. Он запрещает остановиться себе даже на секунду. И вокруг ненавистно белеющие от снега леса, лезвие меча превращается в трость, на которую можно опереться.       Ему бы отдохнуть хоть немного, но эти мысли он гонит прочь. А потому, когда поскальзывается на припорошенном снегом слабом льду, то только шипит от боли. И усмехается. Меч в его руках ни на что не годен. Искрошился да трещинами пошел. — На тебя похож, — подсказывает Кукки.       Гук с ним согласен. Потому что прекрасно понимает, он, точно как и этот меч, ещё одного боя не переживёт. Он на грани поломки. И ему бы встать стоило, но он только кровь свою по хрупкому льду размазывает в тщетных попытках. Силы его покидают куда стремительней, чем решимость добраться до короля. А потом, стоит встать почти, его ногой грубо обратно вдавливают, окончательно проламывая без того тонкий лёд.       Вода режет кожу лучше ножей. Она пронзает каждую клетку и стремительно заполняет лёгкие. И как бы Гук всплыть не пытался, ему не позволяют, крепко за волосы держа. Его несколько раз на доли секунд из воды вытаскивают. И только для того, чтобы вновь окунуть. А когда он чувствует, как из рук забирают меч, и вес пропадает со спины, то задумывается вдруг: есть ли ему вообще смысл всплывать.       Впрочем, это решают за него, последний раз вытаскивая из воды и пиная под дых. Чон барахтается и жадно глотает воздух, закашливаясь. Он хрипит и глотку себе дерёт. Организм против его же воли пытается избавиться от ненужной воды. — Мы думали, ты умный, а ты, грёбанный сучёныш, нашей щедростью так некрасиво пользуешься, — говорит один из израненных Гуком, но тот слышит едва ли.       Глаза закрываются стремительно. И он в самом деле не уверен, что ему так холодно только от воды. Его подбирают снова и тащат туда, откуда он бежал совсем недавно. А потом запястье некрасиво выворачивают, выбивая задушенный болью крик. — Теперь ты нескоро меч в руки возьмёшь. Не скули только, сам виноват. Столько наших перебил, я бы тебе прямо сейчас каждую кость переломал. А это что, всего лишь вывихнутое запястье. Убил бы тебя на месте, как свинью бы прирезал, — шипит мужчина, очевидно, один из главных, надёжно связывая сабу руки за спиной и к прочим похищенным на продажу кидая.       Он так уйти и хочет, но другой подмечает тут же: — Да он так скопытится раньше, чем мы его довезём. Нас всех оставшихся и так четвертуют за то, что мы его порезали.       Главарь цыкает недовольно, вновь вытаскивая его из кучи и передавая в другие руки. — Приставьте ему как можно больше стражи, глаз с него не спускайте. И не позвольте сдохнуть, потому что иначе прежде чем вас порешает наш господин, я сам лично вас каждого прибью, — его злой голос разлетается в сознании Гука пеплом собственного поражения.       Он проиграл, даже если перерезал большую часть. У него до безумия сильно болит запястье. И он тайно надеется лишь на то, что Чимин почувствует. Даже если знает, что тому плевать. Внутри что-то всё ещё тлеет. Он цепляется за глупые мысли о том, что будь у него под рукой бумага, Гук расписал бы не один фолиант историей о том, как хочет хотя бы ещё один раз взглянуть в глаза своего верхнего. Потому как если он попадёт в чужие руки, он предпочёл бы не видеть вовсе.       Всё внутри кричит, вопит и хрипит в предсмертной агонии. Даже когда он обездвижен, ему страшно хочется бежать. Но только вот он связан, вывернут и едва держит глаза открытыми. Его мир погружается во тьму прежде, чем он смеет пообещать себе позже предпринять ещё одну попытку к бегству. Последней мыслью его прошивает голос Кукки. Он обещает позаботиться об этом теле. Но Чон шепчет только ему о том, что не выйдет. Ни у кого из них. Потому что мир серый весь до нитки, и только кровь в нём красная. Она сейчас их покидает. Вместе с сознанием.       Она их сейчас разрывает и из тела выдавливает вместе с душой, даже если их две. Но Кукки всё равно обнимает, Гук чувствует это на периферии сознания, и обещает защитить. Даже если после на выжженном ими поле не зацветёт ни один из цветов. Кукки обещает, что так будет не больно. И Чонгук ему позволяет. — Не больно, да? Звучит славно.