Bondage: Inkheart.

      Красный — цвет королей. Это знает каждый. Эти знания королевские особы впитывают в себя с молоком матери. И Чон Хосоку не пристало носить на себе иных, бедных цветов. А потому с самого детства он окрашивал себя алым. Он купал в нём руки и забирал богатство чужих тел себе. О том, что он забрал драгоценный королевский цвет в том числе у остатков своей семьи, вспоминать не хотелось. Нет, это вовсе не пугало и не тревожило. Это было более двух лет назад, и ни секунды своей жизни Хо не чувствовал за это хоть толику вины. И тем не менее, он не хотел об этом думать. С этим просто нужно было смириться. С этим просто нужно было жить. Поэтому Хосок смирился и жил дальше. В конце концов, если весь красный принадлежит только ему, значит он достойнейший король из всех.       Пытаясь скоротать время, новый правитель половины континента, не считая жалкую горстку ничего не смеющих выказать против него государств, смотрел в окно своей кареты. Несколько дней назад он наконец-таки получил от Пак Чимина разрешение на аудиенцию, а потому немедленно выдвинулся навстречу огромным, успевшим вырасти на границе двух королевств укреплениям, откидывающим на города и деревни приличные тени.       Время текло густым мёдом, но всегда рассыпалось в ногах песком. Казалось, оно единственный противник, которому Чон мог проиграть. Оно не желало идти быстрее, когда того нестерпимо хотелось, и неумолимо бежало вперёд в редкие секунды, когда единственным желанием короля была полная его остановка. В этот день королевство Чон купалось в осенних дождях, а небеса заволокли свинцовые, едва не чугунные тучи. Его душу немного волновал предстоящий ему риск, потому как он не имел права ни на одну ошибку. И он всё пытался разгладить эти неровности собственного сознания, постоянно вглядываясь в пасмурное небо так, словно бы то и в самом деле могло чем-нибудь ему помочь.       Но небо не помогало. Никогда не помогало. Впрочем, Хо и не надеялся на столь ужасную глупость, как спустившееся с небес чудо. Он сам был надеждой. Себе самому и начавшему иначе цвести королевству. У него ушло два года на то, чтобы отстроить во всех городах новую политику правления. Два года он безустанно стирал с лица своих новых земель остатки войн. И не мог не остаться довольным получаемыми результатами. Постепенно восстания прекратились, а бунты стихли — люди, наречённые народом самого кровавого королевства среди всех континентов, начали привыкать к новым уставам, а доминанты начали смиреть, понимая, что более не имеют дурманящей абсолютной власти над нижними. Теперь едва ли кто смел напасть при свете дня на сабмиссива без ошейника, потому как "без ошейников" более сабмиссивов в королевстве Чон не водилось: каждый, кто не имел человека, которому хотел бы подчиняться, теперь мог за так попросить защиты короля, и ему всенепременно выделили бы мягкий, приятный на ощупь кусок бархатной ткани с двумя несложными застёжками и недорогой алой брошью, окаймлённой неблагородным, но позолоченным металлом. Любой сабмиссив мог стать частью последователей Чон Хосока. И пусть это значило принадлежать королю, это так же дарило свободу перед иными людьми, делая их столь же полноправными членами общества, как и прочих горожан. К тому же, многие из них были не прочь украсить свою шею не только манящей своей изысканностью лентой, но и поцелуями короля.       И пусть всё только начинало своё развитие, Хосок надеялся, что эти два года не прошли впустую. Когда он сможет забрать Чонгука, он обязательно покажет ему это иначе цветущее королевство. Иначе и быть не могло, он не мог ему показать разваленную империю. Он не имеет право показать этому несносному мальчишке что-либо хуже, чем то, что было у Пак Чимина, потому как иначе он не смог бы назвать себя достойным противником. Его брат не должен даже на долю секунды сомневаться в том, что Чон Хосок предлагает ему лучшее из существующего. Ведь он несомненно делал всё это лишь ради одной единственной цели. Он делал это ради Чонгука.

Этого ему никогда не забыть.

      Это знание — единственный маяк. Сам Чон и вовсе единственная причина движения. У них, в конце концов, по венам течёт одна кровь, и потому с ним одним он готов разделить свой королевский красный. И потому с ним одним он готов разделить свой завоёванный престол. Он двигался к этому столь долго и упорно, что теперь не имел права оступиться или остановиться. Он запретил это сам себе. И пусть даже у него до сих пор был ряд мешающих досадных препятствий, они более не казались ему столь пугающими. Ему никогда не забыть дня своей первой победы. Она встречала его пьяным рубиновым закатом. То небо завораживало. И словно бы боги в честь начала новой эпохи разлили по кубкам лучшее вино из тех, что было им доступно. Хосок праздновал тоже.       Пусть та победа была лишь одной из ступеней на пути воплощения его плана в реальность, она была невероятно важна. Ведь прежде чем перешагнуть эту черту, прежде чем позволить себе взобраться на чужой трон, он прошел более нескольких тысяч иных, менее значимых и трудных ступеней. Но всё же ему не забыть тепла и нежности меха множества горностаев, в который несколькими днями позже придворные слуги облачили его плечи. Расшитые золотом ткани мантии дорого переливались на солнце, и самый лучший королевский красный оттенял самый качественный белый.       А теперь он направлялся в королевство Пак, как обычно держа наготове свою обожаемую маску непринуждённости. В том, что этот шутовской аксессуар ему понадобится, он не сомневался. У него ушло порядка двух недель на то, чтобы при минимуме остановок добраться до границы своего королевства, и это немного раздражало. Впрочем, казалось не столь плохим. Ему нужно было лишь пересечь город королей, что до сих пор оставался нейтральной территорией и обеспечивался обеими сторонами, а потом недолго потоптаться на посту у границы Паков. В сравнении с тем, как долго он к этому шел, лишний день казался ему пустяком, но одновременно с тем именно это время жгло сознание и драло ему глотку.       Как бы сильно ему чего бы то ни было там не хотелось, он был королём, и потому не смел выражать своего нетерпения, считая это чем-то недостойным самого себя. Он стал палящим солнцем для половины континента, таким как он не пристало показывать свою озабоченность чем бы то ни было. Это было его правилом по жизни. Даже если его братья и сёстры вечно его за это критиковали, то и дело жалуясь родителям на шутовскую, совершенно некоролевскую натуру выбранного ими наследника на престол. Хосоку на это усмехнуться только: и где они сейчас со своими "нешутовскими", полными серьёзности лицами? Большую часть удавил Чон Чонгук, на которого, в меру своей глупости, никто из старших не обращал должного внимания. Остальных добил сам Хо.       В конце концов, искренне считал правитель, куда большей глупостью со стороны родителей было бы пустить на трон не шута, а коронованного осла, коим был каждый из самых старших в их семье. Ленивые, зазря коптящие собой небо отродья, видящие только королевский трон, но никак не желающие ради него развиваться. Хосок чувствовал жуткое отвращение к каждому из них. И на их счастье, все они стали кормом для червей, рыб, псов и каннибалов прежде, чем он сам лично до них добрался.       Единственным исключением в самом деле был Чонгук. Пусть сначала старший желал ему самой страшной из всех смертей, ненависть к убившему Элиот родственнику постепенно стихала и возвращалась в прежнее, куда более пугающее Хо русло. И изначальное злорадство за то, что он стал сабмиссивом никого иного, как Пак Чимина, сменялось сначала желанием использовать в своих целях, а после заместилось смертельной необходимостью им обладать.       Если у Хосока спросить, он в самом деле едва ли найдёт ответ на вопрос о том, как его чувства так некрасиво вывернулись. Ему самому неизвестно, как ненависть за смерть Элиот превратилась в благодарность за ровно это же. Просто в какой-то момент он понял, что не может его ненавидеть. Просто в какой-то момент он понял, что Чон Чонгук — единственный, у кого бы он никогда не посмел забрать его королевскую гордость, у кого бы он никогда не смог забрать тот самый, столь горячо любимый ими обоими завораживающий красный. Ему хотелось его дарить.       Всякие чувства впервые треснули под отчаянным "люблю", принадлежавшим младшему. Хосок всё ещё искренне верил в то, что сможет смириться с тем, что его брат ему принадлежать не будет. Но, кажется, он посмел бы смириться с этим только на смертном одре. И потому отчаянное "люблю" тут же лопнуло под натиском "ненавижу", теперь уже принадлежавшего старшему. Тогда он думал, что всё это зашло слишком далеко. Сейчас он понимает — тогда он стоял в самом начале своего безумия.       И если что-то его пугало, так это то, что ни разу за всё это время он даже не подумал обернуться, оглядеться и вернуться назад. Ему нужна была причина жить, и ей внезапно стал Чон Чонгук. Хо не имел права противиться себе. Да к тому же вовсе этого и не хотел. Как не хотел верить и в то, что Паку в самом деле удалось подчинить его строптивого брата.       Однако, он был здесь. Он прибыл в королевство Пак. И потому на лицо его тут же улеглась безупречная улыбка. Его привечало множество людей. Те глазели и облепляли короля своими любопытными взглядами, явно не веря в то, что их прекрасный правитель всё же пустил на их земли человека, из-за которого однажды уже началась война. Хосок чувствовал себя превосходно. В королевстве Пак уже выпал первый снег, и в сиянии яркого солнца снежинки искрились падающим с неба серебром, напоминая всё ещё свежие в памяти Чона картины.       Он был истинным королём и вёл себя подобающим ему образом, не смея оступиться или показать своего волнения. На его лице сияла уверенная улыбка. Ему, казалось, ещё никогда не было столь хорошо. Он страшно любил ходить по тонкой грани лезвия. Он упивался разливающимся внутри него азартом. И лучшего зрителя для своего спектакля, нежели Пак Чимин, он не мог и представить. Чужое же королевство служило ему лучшей сценой. Мысль о том, как красиво он собирается надурить своего "дражайшего" друга и врага в одном лице, едва не заставила его залиться звонким смехом, но он смог сдержаться.       Во дворце его уже ждал роскошный пир. Пак Чимин предстал перед ним во всём своём великолепии. Чёрная норковая мантия дорого блистала в свете дня и переливалась благородными глубокими в своей тьме оттенками. Мантия была щедро украшена золотом и смотрелась более чем достойно короля. Пусть Пак и не выдался ростом, всё в нём говорило Хо, что тот вовсе не прост. И оттого интересней ему становилось с ним играть. Он казался достойным соперником, и Чон собирался выйти победителем в этой дуэли.       Весь вечер и ночь они, как и полагается в столь значимом событии, праздновали свою встречу, одаривая друг друга фальшивыми улыбками и пуская в сторону друг друга острые колкости. Чимин делал вид, что не слышал о попытках Чона развязать войну, а Хо поддерживал эту негласно созданную ими обоими легенду. Вино и мёд текли пьяными реками, они оба впивались зубами в сочное мясо и делали вид, что им не тошно от общества друг друга. Они чокались друг с другом своими кубками, полными алкоголя, но каждый из них надеялся, что рубиновая жидкость, что до краёв наполняет их чаши, чем-нибудь отравлена. Однако, яд был лишь в словах, что они, точно клинки, направляли в сторону друг друга. Казалось, что оба они были вусмерть пьяны, но в самом деле оба они отлично контролировали выпитое друг другом.       Они приступили к делу лишь ближе к обеду следующего дня. Хосок обмолвился, что его королевство успешно развивается, но пока находится лишь в самом своём начале, а потому нуждается в его чутком внимании. Младший понятливо хмыкнул. — Не думаю, что наши королевства нуждаются в чём-то столь нудном и бессмысленно дорогом, как война, — усмехнулся Хосок. — Неужели? Когда мой слуга зачитывал последнее отосланное вами письмо, он едва не вышиб себе весь дух вашими словами, — иронично смеялся Пак, впрочем, не отводя своего полного глубины и загадочности взгляда. Рядом с ним Чон Хосок, очевидно, выглядел простаком, развлекающим правителя этих земель. И это более чем устраивало его. — Ох, прошу простить мне эту вспыльчивость. Я пытался добиться этой встречи не менее года, и всякое моё терпение лопалось на каждый отказ. Впрочем, полагаю, большинство моих писем просто не дошло. Вам ли, мой дражайший друг, не знать того, сколько в этих лесах водится разбойников, вечно жадных до чужих вещей. И что бы я не написал в том письме, я не имел того в виду. В конце концов, я прибыл с миром и множеством драгоценных подарков, — Хосок не врал. Огромные повозки с фруктами и так же отличными мехами, золото, серебро и лучшие клинки от лучших мастеров. Ткани, книги и различная дичь. Его подарки были богаты и хороши собой. И все они служили единственной цели: — Я помню, ранее между нами было множество размолвок и недопонимания, но если уж наши королевства однажды смогли заключить мирный договор при столь разительно отличающейся политике, неужели нам не удастся восстановить его теперь, когда наши королевства становятся невероятно схожи в своих взглядах по отношению к правлению?       Пак удивлённо вздёрнул бровью и на долю секунды позволил себе всмотреться в чужое, казалось, открытое к эмоциям лицо. — Я даже готов вернуть те торговые пути, что были утеряны в последней войне, — он обезоруживающе и почти наивно улыбнулся, цепляя на себя маску совершенно несведущего в том, что он говорит, человека. — И чего бы Его Величество Чон Хосок желал взамен? — настороженно хмыкнул король, всем своим видом стараясь не выдать напряжения, сковавшего его тело. — Процент с продаж и один разговор со своим братом. — Чонгук в данный момент отсутствует в замке и, полагаю, не вернётся сюда ещё несколько месяцев, — предпринял попытку огорчиться младший. — Что ж, в таком случае мне хватит и процента от продаж, — хмыкнул Хо, показывая, насколько в самом деле он желает восстановить отношения с королевством Пак. — Если мы заключим договор, полагаю, у меня будет время увидеть своего брата на собрании в городе королей. — Так и есть, — согласился сероволосый король, понимая, что не смеет отказаться от столь выгодной возможности проникнуть на чужие земли и вернуть приносившие невероятный доход пути. — В таком случае, нам стоит обсудить детали.       Он украсил своё лицо улыбкой, и Чон тут же согласился с ним. Они провели порядка пяти часов в огромной зале, обговаривая различные мелочи. И можно было подумать, что они в самом деле старые друзья, которых не обременяло время войн и распрей, однако каждый из них осторожничал, понимая, насколько важным является этот глупый, в самом деле бесполезный для их отношений документ, подписанный лишь с целью выжать друг из друга максимум. Прогулка по городу стала одной из частей подтверждения, что у них не было плохих намерений. Они пристально наблюдали за каждым действием друг друга. И Пак Чимин даже отвечал на вопросы о своём сабмиссиве, отчего Хосоку каждый раз хотелось рассмеяться.       На следующее утро, после того, как Чон Хосок наказал своей свите начать подготовку к отъезду и купить с десяток отличных рабов, что они видели на рынке, Пак предложил укрепить их договор совместной охотой на лис. И слуги поспешили запрячь им лучших коней. — Может, желаете охотиться на другого зверя? — с улыбкой спросил Чимин. — Иначе, боюсь, я спутаю вашу рыжую голову с пробегающей лисой и случайно продырявлю её. — Я предложил бы охоту на зайцев, но тогда, боюсь, Вашу голову продырявлю я, — рассмеялся в ответ Чон, осматривая гончих псов и взбираясь на коня.       Младший поддержал его смех, но каждый вокруг в самом деле понимал, что витающее между королями напряжение с каждой секундой всё больше дребезжит под их улыбками вот-вот грозящейся лопнуть струной. Казалось, лишь этим двоим всё ещё удавалось не замечать свои попытки удушить друг друга словами. Они разделились в лесу, начиная увлекательную охоту если не друг на друга, то хотя бы на живность. Собаки рыскали и вынюхивали, ворошили листья и растаптывали первый выпавший снег, то и дело находя норы и загоняя зверей в угол. По прошествии почти целого дня оба короля были страшно голодны, но выглядели столько же довольно, волоча за собой множество мёртвых тушек. У Чон Хосока оказалось на три меньше, но нельзя было сказать, что это хоть сколько-нибудь его огорчило. В конце концов, проигранный бой не означал поражение во всей войне.       Они были невероятно вымотаны своими играми, и потому Хо с радостью согласился на предложение короля отправиться только на следующее утро, предлагая после того, как хорошенько напьются вина, смыть с себя всю будничную грязь. Их хорошенько отмыли и распарили. Казалось, они были совершенно открыты друг перед другом и им было нечего скрывать. Тело расслаблялось от выпитого горячительного и не менее приятно нагретой воды. Хосок не мог оторвать довольного взгляда от рук младшего, пальцы его, точно так же как и пальцы Чона, были свободны от колец, перстней и печаток. Сейчас оба они ничем не отличались от всех тех людей, которыми им с рождения предназначалось править.       Вдоволь нанежившись в воде и расслабившись под умелыми руками массирующих их тела служанок, Хо позволил себе удалиться в предоставленную ему комнату, объясняя это тем, что завтра он спешит отправиться к себе. Пак согласно кивнул, прося проводить дорогого гостя до его покоев и говоря, что предпочтёт ещё недолго побыть в воде. Длинные коридоры теперь не заливало солнце, их освещали роскошные люстры и множество свечей. Ведущий его в комнату слуга удалился тут же, стоило ему закрыть за Чоном дверь. Вскоре, постучавшись, вошла одна из служанок. Она была нагружена постельным бельём. Подойдя к нему, она глубоко поклонилась и тут же отодвинула один из слоёв простыней. — Мы сделали всё в лучшем виде, Ваше Высочество, — на мягкой ткани поблескивало небольшое колечко, которое доминант тут же спрятал в один из своих карманов. — Что там с рабами? — Ваши слуги купили ровно один десяток рабов. Каждого из них, как Вы и приказали, заковали в маски. Они все готовы. — Убейте одного так, чтобы никто не заметил. Замените его моей лучшей покупкой, — усмехнулся Чон. — Не забудьте убрать его имя. Подготовьте его так, чтобы он не выделялся среди прочих, купленных мной рабов. — Как прикажете, Ваше Величество, — служанка ещё раз поклонилась и поспешила скрыться, словно бы её никогда здесь и не было.       Эта ночь была тяжелой, и король едва ли сомкнул глаза более чем на полчаса, всё продолжая думать и предвкушать свой отъезд. По утру его разбудили слуги, тут же принимаясь одевать и подготавливать его к утренней последней трапезе в королевстве Пак. Младший выглядел довольным, он приказал своим слугам собрать в путь подарки, решив завершить этим заключение их мирного договора. Они откушали на славу, вновь заливая глотки дорогим вином, отличной выпечкой и лучшим мясом, что только водилось на этих землях. Чимин великодушно проводил их до самой границы, ожидая, пока королевские кареты пройдут проверку. — Для чего Вашим рабам маски, — чуть удивлённо хмыкнул он. — Их лица страшно изуродованы, да к тому же, мне будет гораздо спокойней, знай я, что они не видели, какой дорогой и куда их везут. — Неужто столь уродливы, — спросил король, прося вытянуть одного из десятерых и снять маску. Открывшаяся ему картина была по истине ужасна, и он тут же приказал надеть маску обратно. — И в самом деле. Что ж, могу вас понять.       Сердце, что до этого момента, кажется, абсолютно прекратило своё биение, вновь застучало, и Хосок вдруг невероятно порадовался тому, насколько непрошибаемой для волнения, скрутившего его органы, была его маска. Он вновь едва не рассмеялся в лицо Пак Чимину, когда увидел лёгкое недоумение в чужом взгляде. Он видел, как что-то гложило сероволосого короля. И он, в отличие от самого Чимина, прекрасно знал, что именно не так. Как только все кареты были осмотрены, Пак тут же, как ему и полагалось, пожелал хорошей дороги, и дал добрый совет — двигаться по торговым путям. Хосок благодарно склонился и поспешил скрыться за дверцей своей кареты, понимая, что более он ни за что не сможет сдерживать сочащегося из него триумфа. Стоило им покинуть пределы чужого королевства, как он тут же позволил себе рассмеяться во весь голос.       И пусть он не знал, какими силами его слугам удалось поднять бессознательное тело Гука, при первой же остановке он поспешил к повозке с рабами, веля ненадолго открыть створки маски. Его брат, весь перемазанный и тяжело дышащий от полученных ран, тихо хрипел, обжигая горячим дыханием ладонь Хо. Метка его была качественно закапана воском и обмазана грязью. По бинтам расплывались некрасивые, уже засохшие и ставшие неприятно коричневыми, кровавые пятна. Его брат находился в ужасном состоянии. И один только взгляд на это заставил что-то внутри перевернуться, сжаться и лопнуть. Он никогда не видел его таким. — Потерпи ещё немного, Чонгук-а, — тихо прошептал король, ведя по перемазанной щеке саба. — Скоро ты забудешь об этих жалких тряпках и ранах, — тот едва раскрыл мутные от сна глаза, окинув брата смазанным взглядом и что-то невнятно прошептав, вновь погрузился во мрак своей слабости.       Чон его едва ли был в сознании, и старший тут же приказал позаботиться о нём. Внешне Чон Хосок улыбался. Внутри он клялся себе, что прежде, чем он казнит каждого из доставивших Гука в таком состоянии, он обеспечит им невообразимые по своему ужасу муки.