Bondage: Inkheart.

      Хосок ненавидит. Ненавидит до выжженных костей, до горящих вен. Хосок ненавидит до вспоротых внутренностей. И ничего с этим чувством поделать не может. Потому что Чонгук перед ним и не Чонгук вовсе. Пустой взгляд плавит кожу. И взгляд этот, кажется, Чон Хосок ненавидит больше всего. Потому что омут этот тенями расползается, слизью по треснувшей давным-давно душе растекается, а потом у подрагивающих в нетерпении конечностей оседает чёрным песком искрошившейся об эту мазутную пустоту магмы.       Он был с ним добр и первые секунды думал лишь о том, как скоро младший сам придёт в себя. Они ведь стояли рядом. Чонгуку можно было верить. Но перед ним был не он. Перед ним был тот, читать о котором донесения от шпионов было всего больней. Перед ним был тот, чьё имя было Хо ненавистно с первой секунды. Тот, которого быть более не должно. Это был не его брат, это был даже не саб Пак Чимина. Он носил другое имя. И никому не подчинялся. Хосок бы назвал это нечто "никем", но тот был назван иначе. — Ну чего ты сидишь? Поешь, — говорил ему доминант, продвигая тарелки, полные сочного мяса и овощей. — Убей.       Он слышал это девяносто семь раз. Это был девяносто восьмой. Хосок считал. Хосок был терпелив. Хосок обещал подождать до ста. Даже если каждое слово, что слетало с губ кого-то, занявшего место его брата, каждый раз сдирало кожу точно бы кожуру с лимонов. Даже если на каждый, пусть и единственный вопрос, заставляет душу лопаться точно сжатый в руке томат: — Кто ты? — Чон Хосок. — Чон Хосок мёртв.       "Девяносто восемь", — напоминает себе старший. Он считает. Он обещал. Даже если слова его словно тёрка, даже если вопрос, словно липкая мякоть сохнет на коже и трескается. — Ну, чего ты смотришь? Спи.       Чону хочется вырвать себе язык. Но всё равно кивает на мягкие подушки. И отсчитывает про себя до семнадцати. Потому что это чудовище отвечает не иначе как спустя ровно семнадцать секунд: — Убей.       Хосок вычерчивает на расписной стене ещё одну черту. Девяносто девять. Это не его брат. Но король всё ещё надеется. — Кто ты? — Чон Хосок. — Чон Хосок мёртв.       Доминант сжимает челюсти до скрипа. Внутри всё бурлит, кипит, крошится и снова оседает, остывая. Потому что Хосок себе напоминает: у него всё ещё есть один последний шанс. И если завтра он зайдёт, наверняка увидит осознанный, полный эмоций взгляд. И с губ Чон Чонгука никогда более не слетит мольба о смерти. Он не настолько слаб. Хосок верит. И потому прикусывает изнутри щёку, но всё равно уходит. Не думая, что в этот день вернётся туда ещё.

Но возвращается всё равно.

      Слуги говорят, что успевают вовремя, и тот, кто посмел завоевать тело любимого брата, пытался их обоих, — и Чонгука, и Хосока, — отнять жизнь. Чон был бы рад, подохни это чудовище, разрывающее ему лёгкие своим ничего не выражающим взглядом. Только с ним обязательно исчезнет то, "за" и "ради" кого доминант боролся. Но он обещал посчитать до ста, позволив своевольному, ненавидящему помощь Гуку выкарабкаться самому. Нервы трещат, расходясь гулким звуком по всей той невероятно мутной и тёмной глади. Нервы трещат, расходясь по крови рябью. И та обязательно, та всенепременно вспыхнет личным для Чон Хосока адом. Но он не унизится перед братом. Он будет верен себе и ему. Он досчитает до ста. — Что ты делаешь? — едва сдерживая рвущийся наружу гнев, спрашивает он. — Убей.       Он слышит тихое, шипящее на ухо "сто". Но всё ещё пытается сдержаться. Всё ещё держит свою надежду. — Ты кто? — Чон Хосок. — Чон Хосок мёртв.       Он обещание своё сдержал. Он досчитал до ста. И надежда та, в которую он до последнего верил, со всех сторон обмерзает. Лопается. Умирает. Его никто не смеет остановить. И он себе напоминает — сто. Он досчитал. И теперь гордость своя ему не мешает. Пальцы качественно смыкаются вокруг чужой глотки, вдавливают ошейник в плоть. Сумасшествие и ненависть. Это всё то, что в Хосоке только есть настоящего. Это всё из того, что он может дать паразиту, присосавшемуся к чужой душе. — Верни моего брата! Верни Чон Чонгука! — Я и есть он. — Не лги мне! — давит сильней, встряхивает и в стену вжимает, приподнимая. — Я знаю, кто ты и что ты. Мне много про тебя рассказывали, — шипит, расходясь не по швам. За неделю все письма заново перечитал. Пролистал, просмотрел. Вчитался в каждое слово. Но даже не думал, что когда-нибудь увидит сам. Вся железная выправка идёт вмятинами. — Даже то, что ты, жалкое создание, не нужен своему столь обожаемому Богу. Можешь помолиться ему, только вот тебя он не спасёт. Ты не чувствуешь боли? Значит просто не чувствовал её настоящей, — в Чон Хосоке ужасно много злости. Он чувствует, как под пальцами судорожно бьётся жилка на шее. Всё вскипает, и старший удивляется тому, что кожа не покрывается волдырями. Потому что жжёт, разливается лавой. Он его изничтожит. — Я тебя познакомлю с ней, и, поверь, она тебе не понравится. Не будешь жрать и пить, тебя будут кормить через воронку. Не будешь спать, я самолично каждый день буду знакомить твою дрянную голову со стеной до тех пор, пока ты не потеряешь сознание. Смерть? Я не позволю тебе так легко отделаться. Я буду уничтожать тебя, буду медленно кромсать по кускам твою бесполезную душонку, — сабмиссив хрипит под ним и задыхается. Чон Хосок давал ему множество шансов, но теперь брата сам достать обещает. Хо шипеть продолжает: — Я заставлю тебя кричать имя твоего любимого Пак Чимина до тех пор, пока ты не поймёшь, что он не придёт за тобой. Я сломаю тебя, уничтожу, я сотру твою паршивую улыбку с этого лица! Потому что ты — не он! Ты не имеешь никакого права называться именем моего брата! И если ты не хочешь, чтобы я стёр из твоей памяти образ твоего хозяина, лучше исчезни раз и навсегда! Он тоже этого желал, я знаю! — Я не стану тебя слушать! Кем бы ты ни был, я не стану слушать никого, кроме Пак Чимина! — саб впивается пальцами в руку, отчаянно раздирая кожу. И вся его истерика уже больше чем то, что Хосок получил за, это осознание бьёт под дых, полторы недели. — Я слушаюсь и буду слушаться его и только его! Он — мой король! — Что ж. Очень жаль, что ты выбрал этот путь, — он разжимает руку, и тело сабмиссива тут же опадает ему в ноги. Тот закашливается, держась за горло. Чон отмечает и застывшие в глазах слёзы и дрожащую нижнюю губу. Он его выжмет. Заставит. В конце концов у него нет сердца, потому что однажды уже был убит, а дальше нестрашно. Он вместо сердца Чон Чонгука посадит. И тогда королевский красный снова польётся. Заструится по телу. Пусть его брат ему вместо сердца бьётся. Своим голосом ритм отбивает. Ему Хосок доверяет. — Ты, видно, очень глуп, раз думаешь, что мои слова пустота. — Что нам делать с ним, Господин? — Принесите сюда молитвенный крест и закуйте в него это тело. И ещё принесите еды. Пусть еду перемолят. И воронку мне сюда. Живо.       Он сцеживает свои слова точно яд, обмерзает изнутри, крошится в тысячный раз о пустой взгляд. Чонгук переломан весь, но сросся неправильно. Заново ломать нужно. Он его наладит. Обязательно. Даже если внутри скребёт что-то, давит. Он вернёт Гука, даже если себя по дороге сломает. Выкует новую надежду и вложит её в руки младшего самым лучшим из клинков, который только этот мир знает.       Слуги носятся вокруг суматошным роем. Король их почти не замечает. Только, прежде чем приступить, трижды ножнами меча отстукивает. Раз, два, три. Себя успокоить пытается, потому что вытравить Кукки кажется жизненно необходимым. Хочется каждую разрезанную ещё на сто долю секунды. А потом воронку в руки берёт и уже закованное тело швыряет, перехватывая лицо и челюсти разжимая. — Подготовь свою глотку и блевать не смей. Потому что сдохнуть я тебе не позволю всё равно. Я тебе такого подарка не сделаю. Выблюешь? С пола сожрать заставлю, — голос сухой, острый точно кончик рапиры. Кукки сдавленно сглатывает. С ним так никогда не обращались.       Заливать еду в глотку Хосоку не приходилось ни разу. Но это обязательно придёт с опытом. Он обещает это ненавистной твари, засевшей в Чон Чонгуке. У того из глаз стекают немые слёзы, он едва успевает глотать, несколько раз закашливается. И трясётся. Хрипит, сжимает пальцы в кулак, но ничего сделать не может — скован. Хосок тонет в пустых от эмоций, но полных слёз глазах. Сдираемая его словами кожа кажется пустяком. Потому что выправку стальную чтобы вернуть, тоже нужно предпринять ряд крайне неприятных действий. Чону прогинаться нельзя. Поэтому внимания на рыдания не обращает, отпуская лишь после того, как убеждается в том, что еда, предназначенная ему, прикончена. — Не трогайте его пока, пусть полежит, поспит. Ты же поспишь? — он смотрит в развалившееся под своими ногами тело, в ответ на него смотрит трещащая пустота. Она там же, в зрачках, в потрескавшихся от жажды губах, в порванных их уголках. Хосок цыкает, вспомнив, и ещё раз подзывает слуг. — А попить-то мы и забыли, да, Кукки? Ну ничего, вода легче пойдёт.       В Чон Хосоке ни капли жалости. Только вмиг превратившейся из королевского красного в мазутный чёрный мир. У него вместо сердца дыра обожженная, вечно палёным пахнет. Для этого создания у него не найдётся больше и доли жалости. Он напоминает себе про ту невыносимую сотню шансов, породивших в нём ничто иное как желание убивать каждое мгновение. Потому что перед ним не его брат. А более никто пощады и не заслуживает. Не от него, в крайнем случае, точно. Он больно одёргивает чужие волосы, заливая воду. И саб снова захлёбывается. Чон даже кормёжку норовит превратить в жесточайшую из пыток, обустраивая вокруг Кукки новый ад. — Будешь спать? — Хо выжидает несколько секунд, наблюдая за каждым движением младшего. Тот медленно трясёт головой в стороны. Доминант цепляет губами ломанную улыбку. — Будешь.       Дерево кровати кажется ему более щадящим вариантом, а потому он тут же прикладывает его голову к твёрдой поверхности, едва контролируя удар. Обмякшее тело переносится на постель, Хосок бережно укладывает саба на мягкие подушки и приказывает следить. Выходя за дверь комнаты, дом думает лишь о том, что ему всенепременно нужно взять у Джиёна что-нибудь, что позволит ему в эту ночь уснуть. Потому что картины того, что он только что позволил себе сделать с телом любимого брата выцарапываются на подкорке сознания. Он напоминает себе, что это не более чем тело, давит перепачканными пальцами на переносицу до тех пор, пока всё не пойдёт перед закрытыми глазами волнами цветных пятен и тупой болью. У него в груди от боли воет то, чего нет.       Но Хо себя одёргивает тут же — там Чон Чонгук. Его достать осталось, разве что. И это он сделает всенепременно. А потому ночью в самом деле не спит. Стук напольных часов в мертвенной тишине ломает рёбра. Мрак ночи подкрадывается незаметно со всех сторон, окутывая тело и сознание тем непробиваемо несуществующим взглядом. Этот взгляд оставляет страшные раны. Хосок вот-вот завоет сам. Из ран этих чёрным песком из магмы льётся застывшая перемолотая ненависть. И песок этот не откашлять, не выхаркать.       Он тысячи раз забирал чужой королевский цвет, лишал его недостойных. Но сам пустой, точно плетёная корзина для змей. Только вместо змей однажды ставшая магмой кровь. Только вместо магмы несущий беды чёрный. Да. Песок. Сыплется из каждой, даже небольшой щели. Он пуст. Абсолютно пуст. И снова полон. Душа кажется не толще пергамента. Только выправка у него стальная. Его выправка защищает его пергамент. Он до мяса вытерт, он до хрипа выжжен. И потому Кукки обязан выжать.       Хо начинает утро с первых криков этого некрасивого создания. Он лично рассекает и воздух, и кожу. Вместо того, чтобы послушно принять еду, эта бестия впилась в его руку. В запястье. Туда, где иное имя. Чон в ответ разбил ему губу, а теперь разбивал и тело, беспощадно хлеща спину. Он обещает порезать эту душу на дольки, после раздавив каждую из них. Бить становится проще, если представить, что это не тело любимого брата, а спина принадлежит Пак Чимину. Король надеется, что тот корчится в невероятных муках. Кукки не боится боли? Чушь, Чимин просто не пробовал. Хосок попробует за него. Нужно просто найти, куда надавить. — Подайте вина, — просит доминант, а потом выливает всё до последней капли на растерзанную спину.       И Кукки кричит. Заливается слезами и хрипом. Бьётся в своей агонии и сжимает ладони в кулаки, до самой крови, до ещё большей боли. Он дрожит и его колотит. Заходиться рыданиями бесполезно. — Верни моего брата. — Я и есть он, — едва шепчет саб. Король устало потирает виски. — В таком случае, несите воронку. Время завтракать. — Не надо, молю, не надо, — он корчится в луже вина, а точно бы в луже крови. Он размазывает жидкость по полу, но не может подняться. У Хосока взгляд — мириады точных, колющих самое сердце и вспарывающих естество ударов. Король держит в руках воронку. И саб повторяет: — не надо, молю, не надо... — Кого ты молишь? Разве я не мёртв? Прекращай, молитвы тебя не спасут. Ты не боялся боли лишь потому, что не знал, как это. Пора есть.       Хо видит, как в чужой пустоте разверзается ад. Но всё равно не отступает. Даже если этим сам себя ранит. Сегодня его ждут куда большие кошмары, он не уверен в этом, он это точно знает. Это разные вещи. Ему больно. Но он всё равно продолжает. Перед ним не его брат. Не его брата не жалко. Он и другим, и себе это докажет. Потому что все его эмоции — один Чон Чонгук. Пусть это назовут одержимостью и помешательством. Ему плевать. Он обещает себе, что от Кукки ничего не останется. Но после еды отдыхать ему позволяет. — Ты будешь спать? Будешь. — Ваше Величество, что нам делать? — спрашивает слуга. Доминант замирает, окидывая разбитое тело. — Позовите врача, пусть придумает, как это залечить. Позовите слуг, пусть уберут кровь. А дальше делайте с ним всё, чего пожелает ваша душа, — устало выдыхает король на третий день спустя. Ему всё ещё хочется разорвать на куски, затереть это имя, как то было затёрто на его запястье. — Покажите ему, что такое боль. Вы знаете, как его кормить и поить. В остальном, мне плевать, что будет с этим созданием. Это не мой брат, и до тех пор, пока не вернётся Чонгук, я не желаю знать, что здесь происходит. — Но как мы поймём, что ваш брат вернулся? — Он начнёт язвить и грозиться убить. Может и в самом деле убьёт. — А если не вернётся? — Тогда вернусь я. И начнётся другой разговор.       Другой разговор начинается ещё спустя три дня поминутного ада. Но крики всё так же бились и разбивались. У Хосока стальная выправка, за которой прячется тонкая, точно пергамент душа. Он не верит слезам. Он верит только Чонгуку. — Разве это тело не любимо тобой? — заходится Кукки рыданиями и слабой дрожью. Всё тело его воплощение ада.       Множество мелких порезов, в которые капали воском. Затёкшее в неудобной позе тело. Скручен, избит и изранен. Хрипит и Чимина больше не зовёт. Хосок красиво ему доказал — не придёт. Хосок красиво напоминает - Чимину нет дела до Кукки. У него Чонгук и Шуга. В первом не уверен, но всё ещё хочется верить. И ему бы кричать, да глотку содрал так, как с него драли кожу. И затереть бы сознание, как ему соль в раны втирали. Он лгал, что боли не знает. Потому что правдой было: "не знал". — Тело? — Хо выплёвывает это слово с насмешкой. — Мне плевать, я готов изувечить его, если это поможет вытравить оттуда тебя и вернуть Чонгука. Я люблю не его тело, а его личность! И за то, что твой бог сделал с моим братом, клянусь, я вспорю его брюхо и украшу его внутренностями город! Я переломаю ему каждую кость, сотру в пыль, лично скручу каждый орган морским узлом и подарю Чонгуку на день именин его голову, обмотанную кишками! — он снова шипит. И даже Кукки пробирает. Любого бы прорвало, он уверен. Нет. Снова ложь: он не уверен, он это точно знает. Слёзы вновь застилают глаза. Хочется умереть, перестать дышать, хочется разорвать сердце в клочья. Но то бьётся точно напольные часы, сводящие его по ночам с ума. Страшно. Ужасно страшно. — И если к тому моменту тебе повезёт не задохнуться в собственной броне, я обещаю, ты увидишь, как твой создатель подыхает от моих рук. Он будет умирать долгой мучительной смертью. Вот что я обещаю тебе, если ты не скроешься с моих глаз прямо сейчас! Я обещаю тебе первое место в зрительном зале, когда я буду делать с твоим хозяином всё то, что он сделал с моим братом! Ты, говорят, не подчиняешься ничьим приказам? Тогда тебе лучше начать готовить себя к этому зрелищу, потому что, клянусь, если ты не послушаешься меня, я сломаю Пак Чимина на твоих же глазах. Ты хорошо меня услышал? — Ты чудовище! — выкрикивает Кукки, заходясь плачем. Страшно, ужасно страшно. — Я хуже. Намного хуже, — рычит Чон в самые губы, а это слишком опасно, слишком близко и лично для Кукки слишком больно. Потому что Чон Хосок хуже ада. Он в самом деле. Хуже. Намного хуже. — Но я очень щедр, а потому спрошу у тебя ещё один последний раз: ты хорошо меня услышал? — Д-да, — сломленно шепчет саб. — Тогда порадуй Чонгука яблоком, ты сегодня ещё не ел, а он очень любит яблоки. — Доминант протягивает ему фрукт, что в это время расти уже не должен. Кукки не знает, откуда это ему известно. Хо снимает оковы, а младший таки принимает в руки, изодранные и грязные, спелое морозное яблоко. Король не сводит с него тёмного, много хуже, чем у самого Кукки, тяжелого взгляда. Стук маятника в напольных часах превращается в личный гипноз, расползается внутри новым знаком качества страха. Поэтому младший сглатывает и откусывает то, что дают. Яблоко кислым соком растекается по языку. И только этот хруст рвёт тишину. Хосок, кажется, даже не моргает. С каждым звуком яблоко всё больше кажется ядом. Саба вот-вот расквасит, но он жевать не перестаёт. Всё до кусочка съедает. И сжимается, когда рука доминанта к волосам тянется. — Молодец. А теперь ляг спать и больше не смей возвращаться. Иначе каждое моё слово перестанет быть просто словом. Будь хорошим мальчиком и сможешь умереть тихо.       Хосок треплет волосы, и, Кукки не думал, что без того сломанное можно сломать ещё больше, но теперь знает это наверняка. А потому подползает робко и глаза закрывает. Потому что Чон Хосок жив, а он сам Пак Чимину не нужен. Потому что больно так, что не встать. Потому что если так, ему это тело и даром не надо. Потому что Пак Чимин, даже если не пришел, всё ещё воздух в лёгких, и пусть умереть хочется страшно, увидеть его ещё хоть раз хочется куда больше. И воздух он этот сбережёт в себе до лучших времён. — Быть Чон Чонгуком и правда больно, — едва прорывается в изнемождённом болью сознании. Жаль, насколько больно, не знал. — Слишком больно.       Ответом снова стучат часы. Они — новый страх и тишина. Ему кажется, что прошли века. Оказалось, всего неделя. И это не так уж важно на деле. Он был здесь не за этим, он одной сплошной раной хотел расцвести, но не знал, что сможет сам себя подвести. Рядом с ним стоит Чон Хосок, и последнее, что саб примечает: огонь в камине красиво блестит. Жаль, боль слишком ужасная за этот танец цена. Кукки так не желает.