Bondage: Inkheart.

      Сизый дым благовоний расползался искусственными облаками по комнате, мазал по губам и окружал тела. В этом месте всегда пахло алкоголем и сексом. Шлепки расходились эхом, а стоны отскакивали от стен. Тела извивались, тела упивались умелой лаской. Полумрак, множество огарков свечей и два сплетённых в своей страсти человека. Они дышали созданным благовониями туманом, заливали пожары вином и обжигали тела друг друга горячим дыханием. Резкие толчки сменялись мягкими так же часто, как сменялись позы.       Сорванные голоса, алые борозды на спине, укусы и поцелуи рассыпались точно золотые монеты. Джиён выгибался как никто другой, подставлял шею чужим губам, желавшим запечатлеть своё присутствие на его теле, и позволял выводить языком узоры своих многочисленных татуировок. Оттянутые волосы, синяки и сбитый темп — грязный секс в проклятом Богами доме. В это место не заглядывали святые, зато находили своё падение ангелы. Апостолы не находили здесь покоя, зато священники находили здесь свою страсть и отпускали души.       Это было иронично, но самое грязное создание красных улиц осыпал богатствами и святой отец, и святой сын, и святой дух. Его тело наполняли грехами, отпуская их же. Джиён активно подмахивал и насаживался глубже, выстанывал имена, раздвигал ноги шире, когда просили и, запрокинув голову назад, что есть силы отдавал себя. Мужчина терзал его соски, кусал шею и сжимал худые бока. Квон делал это за индульгенции и находил это особенно ироничным. Ему щедро отпускали грехи, и, кажется, ему не раз говорили, что он давно купил себе внеочередной билет в рай.       Он позволял вертеть и крутить собой так, как его щедрые клиенты посчитают нужным. Он умело осыпал лаской и принимал любую жестокость. Не сосчитать, сколько раз его давило и размазывало, но это было так давно, что можно было и не вспоминать. Он вырос достаточно рано, для того, чтобы позволить себе ни о чём не думать во время секса. Умело подведённые углём глаза притягивали внимание, умело работающий рот заставлял забыться любого, стоило ему начать своё дело.       Служители священных стен в бесовских домах были всех развратней и извращённей. Они ловили особое удовольствие от причинения вреда и боли. Они любили выкручивать, ломать и терзать. Джиён позволял им срывать маски и быть собой. Те тут же выпускали своих демонов и становились многим страшнее тех, кого клянут. Тягучие движения вновь набирали скорость и резкость. Ещё несколько минут, и мужчина кончает внутрь, с силой давя на поясницу. Черноволосый расходится глухим протяжным стоном, сперма пошло хлюпает, когда мужчина продолжает в нём двигаться, а потом выходит, позволяя и себе, и своему партнёру устало обвалиться на смятые, впитавшие в себя за ночь похоть простыни.       Священник занюхивает табак и довольно закатывает глаза, оглаживая обнаженные, раскрасневшиеся от шлепков бёдра нижнего партнёра. Он ведёт рукой вверх, проходится по рёбрам и прижимает к себе, проводя носом к вспрелому плечу. — Ты невероятный, — слышит Джи на ухо и тянется губами к лицу. В дверь стучат, и Квон тут же выворачивается из объятий, так и не позволяя мужчине себя поцеловать. — Ваше время закончилось, — равнодушно отвечает он, протягивая руку к своим вещам и тут же облачая себя в кружевной полупрозрачный халат, никак, впрочем, не скрывающий многочисленные следы долгой ночи. — Сколько стоят твои губы? Сколько мне нужно отдать тебе индульгенций, золота и украшений, чтобы ты позволил себя поцеловать? — мужчина усмехается, оглядывая чужое тело пошлым масляным взглядом. — Вам совершенно точно не хватит на это никаких денег, — в голос смеётся Джи, дожидаясь, когда его клиент соизволит, наконец, встать с кровати и начать одеваться. Он закуривает, добавляя к без того полному тумана пространству комнаты очередное сизое облако. — Я позволю поцеловать себя только Богу. — Бога не существует, — кривит ухмылку священник, всё же одеваясь и выходя из комнаты. — Ты трахаешься за пустую бумагу.       Мужчина обещает зайти ещё, и Квон на это только безразлично кивает. В этой информации нет нужды, он и так прекрасно знает, что священнослужитель придёт в следующую пятницу. Он всегда говорил, что в этот день распяли Христа, а значит он, умирая, непременно заберёт все грешки и прегрешения за собой. От мысли, что Иисус платит за чужой секс, Джи вдруг становится невероятно смешно, и он опрокидывает в себя остатки вина, так же думая, что если это его кровь, то из распятого сына божества вышел бы отличный сабмиссив. Джиён не отказался бы от такого в своём борделе. А потом кривится немного от своих мыслей и выпускает из лёгких ещё одно облако. В этом искусственном небе более чем спокойно могли бы жить ангелы. Жаль только падшие. — Твоему Богу стоило вспомнить стоп-слово, — говорит будто бы сам себе черноволосый, дергая за колокольчик и позволяя прислуге убрать из комнаты следы бурной ночи.       Каждое из окон тут же распахивается, впуская в себя прохладу глубокой осени. Лёгкий ветер лениво вылизывает тело молодого мужчины. Он стелется в ноги и путается с дымом благовоний. Джи устало прикрывает глаза и ёжится. Прохлада расползается по рукам гусиной кожей, и черноволосый сильней кутается в тонкую ткань. Опирается плечом об оконный проём и провожает уставшим взглядом ночное небо. Вскоре обещает проснуться солнце, что непременно рассеет всякий мрак с улиц рубинового, так его называют последние два года, королевства. И не сосчитать того количества раз, что Квон Джиён провожал ночную мглу и встречал утреннее марево рассветов, точно так же подпирая оконную раму своим плечом и вдыхая слишком ранний для того, чтобы называться утренним, воздух.       У него находится пара жалких часов на сон, но мужчина тратит на него только один. Время — деньги, и если это так, он был страшно беден, несмотря на все свои богатства. А потому, стоит Тэхи, его продавцу, толкнуть Джи в плечо, как тот тут же сдирает своё только начавшее отдыхать тело. — Тебе нагрели воду.       Джиён зевает, ещё раз морщится от холода, успевшего за жалкий час выгнать из комнаты весь запах похоти, и следует за мужчиной в подготовленную для него купальню. Горячая вода мутными разводами окутывает тело, пока его намыливают и втирают в кожу травы, перебивающие запахи секса, табака и алкоголя. Такие, как Джиён, должны вкусно пахнуть. Он позволяет обтереть себя полотенцами и расчесать непослушные чёрные волосы. Служанки суетятся, приводят его в порядок, стараясь что есть сил спрятать чужую усталость. А потом помогают опутать тело в бинты. Где-то они нужны для того, чтобы залечить множество ссадин, оставленных клиентами, а где-то чтобы спрятать татуировки, коими расписана большая часть его тела. Сегодня ему необходимо посетить королевский замок и убедиться в том, что всё проходит хорошо.       Множество тряпок одна за одной опутывают руки и шею, мешковатые вещи слоями укладываются сверху, и Джи, стоит приготовлениям закончиться, тут же покидает пределы борделя. Ему как обычно приходится прилично попетлять по улицам, скрыться и вновь выйти из пары небольших подземелий, а потом поймать кучера, сильнее пряча лицо, и вложить ему деньги за дорогу до центральной площади. Этот привычный ритуал становится традицией, и в некоторые дни к этому времени извозчик порой уже ждёт своего тайного клиента. Квон всегда щедро платит. Его всегда останавливают недалеко от дворца, перед лавкой с сушеными травами. Взяв, по обычаю, одну веточку "королевской свечки" и обмокнув растение в смолу, он проследовал за угрюмой женщиной, прячущей в карман свою плату. Та пропустила его в дом и тут же приказала открыть погреб.       Приятная прохлада и темнота тут же встретили его небольшим очагом, от которого он поджег отмоченное в смоле растение. Его ждал путь в замок. Этим ходом пользовалось большинство слуг, и Джиён не был среди них исключением. Тесный длинный коридор был вымощен прямиком до крепости и неприятно пах сыростью. Дорога до замка занимает порядка получаса ходьбы прямиком в никуда. Мимо то и дело пробегают крысы, и лекарь неприятно кривится. Под замком лабиринты расползаются множеством ведущих в разные стороны дорожек. Квон отсчитывает седьмую с правого края и, сменив догорающее растение на факел, вновь скрывается в темноте.       Три удара с перерывом в несколько секунд, а после ещё несколько ударов. В замок, если знать как, не так уж и трудно попасть. Ему открывают, презрительно оглядывают и пропускают внутрь. От Джиёна пахнет снегом, сыростью подвалов и сладкими цветами. Каждый находит это сочетание запахов невероятно странным, но говорить что-либо главному врачу, кем бы он ни был, никто не рискует. Он несколько секунд греет руки об огонь в камине, а после, как и обычно, выходит в залы, начиная свою работу.       Слуги в этот день носятся куда более активно, чем обычно, мимолётно говоря что-то о приезжающем знатном госте. Джи чешет через бинты зудящую от засосов и верёвок шею, хмыкает куда-то в пустоту и бредёт по делам. Он спрашивает у знахарок, высохли ли травы, и проверяет качество засыхающих цветков, заготавливает различные порошки, рассыпает яды по коробочкам и склянкам, развешивает новые нужные ему пучки и, взяв необходимые отвары, надёжно запирает ящики с уже готовыми ингредиентами.       Хосок жалуется на отвратительный сон, и потому Квон тут же рассыпает успокаивающие порошки по небольшим конвертикам, наказывая заварить с ними чай, прежде чем король ляжет спать. Король, по своей привычке, спрашивает, что это за травы, и лекарь, как обычно, перечисляет состав лекарства, обещающего подарить крепкие сны. — А это, Ваше Величество, для бодрости, — мужчина высыпает травы в керамическую чашу, тут же заливая их парящимся кипятком. — Вы паршиво выглядите. — Если твой чай не взбодрит меня, за твою дерзость я прикажу отрезать тебе язык, — впиваясь ехидным взглядом, смеётся Хосок. — Ох, вам не стоит сомневаться в этом напитке, я даже почти уверен в том, что им можно оживить усопших. — В таком случае, ни за что не смей поить им братьев Ким, — хохочет доминант, требуя, чтобы прежде доктор отпил сам, а после всё же принимая в руки чашку. — Славный вкус.       Джиён усмехается и собирает свои вещи. Вкус у этого чая отвратительный, он отлично это знает. Он разливается по языку горечью и бодрит уже одним своим крепким запахом. Но зато не позволяет уснуть и в самом деле пробуждает весь организм. — Что с моим братом? — напоследок решает осведомиться Хо, всё так же грея в руках чашу и отпивая напиток небольшими глотками. — Его здоровью более ничего не угрожает, но на спине останется с десяток неприятных на вид шрамов. Этого я, как и говорил уже ранее, исправить не в силах. — В таком случае, ничего страшного. Проведай его, прежде чем решишь покинуть замок. — Как скажете, Ваше Величество.       Чон Чонгук встречает его колючим взглядом. Взгляд этот кажется Джиёну даже более цепким, нежели взгляд его старшего брата. Он всегда задаёт множество бесполезных вопросов, и все до одного остаются проигнорированными. Квон вспоминает долгую неделю чужой агонии, когда он не имел права сомкнуть глаз даже на секунду, и на всякий случай ещё глубже зарывается в ворот своей тёмной накидки — каждый раз мальчишка, очнувшись от своего бреда, путал лекаря с Мин Юнги и посылал ему множество проклятий, то и дело сбиваясь на хриплый шепот. Он впивался в Джиёновы запястья и молил научить укрощать демонов. Тогда его приходилось отпаивать успокоительными и снотворными порошками, позволяя воспалённым ранам и сознанию короткий отдых.       Упоминание мёртвого брата некрасиво разливалось во взгляде ненужной ностальгией и тут же оттуда стиралось. У Квон Джиёна было множество масок, и кем бы он ни был, он не мог позволить эмоциям затмить свой рассудок. Омывая чужую спину смоченной в отварах тряпкой, он замечал, как младший старался игнорировать боль, и это вызывало восхищение. Похищенный сабмиссив вёл себя гордо и стойко, как подобает вести себя королевским отпрыскам. И как бы в эту секунду ему ни жгло кожу, он упрямо отказывался показывать это.       Он держался молодцом и не смел прилюдно показывать своих слабостей. Он точно играл в чужую игру и незаметно приправлял её своими правилами. Несколько раз Квон видел, как тот проводил время со своим похитителем. Они заинтересованно играли в шахматы и всё перебрасывались едкими комментариями в сторону друг друга. Они вели себя так, как заведено себя вести между братьями. И не знай лекарь всех обстоятельств, он в самом деле смог бы подумать, что этот ребёнок не похищенный трофей чужой гордыни, а постоянный обитатель этого замка со всеми наследными правами и привилегиями.       И касайся чужие проблемы Джиёна хоть немного, он наверняка поведал бы сабу о том, как его люди провели пару ночей, копируя по поручению короля почерк Пак Чимина. Будь ему хоть какое-то дело до чужих трагедий, он рассказал бы о подделанной точной копии королевской печатки, что выплавили Хосоку ещё в королевстве Пак при аудиенции. Но Квон Джиёну было плевать, и всё, что его касалось — физическое здоровье чужого фаворита. И, конечно же, то, что некрасивые полосы зарастающих ударов хлыста портили спину его пациента. Попади такой саб в его руки, он обошелся бы с ним совершенно иным способом. Попади такой саб в его бордель, он совершенно точно пользовался бы недюжинной популярностью, и только уродливые шрамы смогли бы стать причиной низкой цены.       В конце концов, думает Джи, великие господа не должны пить из обколотых и растрескавшихся чаш. Этот сабмиссив был чашей, поломанной множество раз. Из таких в его борделе при всей своей красоте пьют только нищие. И оттого мужчине профессионально неприятно — Чон Хосок и Пак Чимин, судя по старым шрамам, очевидно попортили прекрасный в своей задумке товар. Две тысячи монет за такое кажется черноволосому жуткой переплатой.       Выходя из чужих покоев, мужчина закрывает ладонью рот и коротко зевает. У него ещё отвратительно много дел. Их до омерзения много каждый день. Настолько, что, порой, ему казалось, будто бы он является самым занятым человеком всего континента. Стоит ему закрыть увесистую дверь, как в уши вновь вливается суета замка. Служанки перешептываются и ждут возможности увидеть приехавшего на аудиенцию короля иного континента. Джиён уже хочет отвернуться, намереваясь покинуть замок, когда в поле его зрения попадает высокая, облачённая в дорогие меха фигура.       Весь мир стягивается в одну крошечную точку и простреливает сознание резкой болью. Квон Джиён вдруг забывает, что такое воздух и для чего он нужен. Время словно бы замедляет свой ход, и черноволосый с ужасом замечает, как на несколько мгновений король останавливается, хмурясь и оттягивая ткань с запястий. Между ними пара десятков метров — ничто для связи. Но достаточно для того, чтобы успеть скрыться прочь до того, как король увидит. Расфокусированный мир цветными пятнами пляшет перед глазами, а тяжелые удары сердца набатом разрывают сознание. — Что-то не так? Вы сегодня уже проверяли моё состояние, — хмурится оторвавшийся от книги Чонгук. — Забыл оставить тебе это, — пытаясь прийти в себя и игнорируя боль от выжигающихся на коже букв проговаривает мужчина. Он выкладывает пару снотворных порошков из личного запаса, а потом рассказывает внимательно слушающему младшему о том, как именно и когда их нужно принимать.       Всю дорогу назад он оглядывается, точно вор, и не может думать ни о чём, кроме того, что чёртова кровь Минов пропитала его лишней сабмиссивностью. Он никогда не хотел встретить своего предназначения. И сколько бы ему ни хотелось в это верить, ключицы дерёт так, будто ему решили выжечь на коже клеймо. Он залетает в бордель, точно ужаленный, и быстрыми шагами поднимается в свои апартаменты, едва не на ходу сдирая с себя тряпки. Тэхи поднимается следом, учтиво интересуясь, что произошло.       Его встречает полный тьмы взгляд и разбросанная по комнате одежда. Джиён недовольно фыркает и стирает скомканными в руке лоскутами бинтов кровь со своих ключиц, разглядывая проявляющиеся буквы. — Ты хочешь заплатить мне за это зрелище? — берёт себя в руки черноволосый, но мужчина всё равно не отводит взгляда от расползшегося по коже имени. — Что-то хочешь сказать? — Тебя сегодня купили на ночь, а в подвале тебя ждёт раненый доминант. — Что с ним? — Кость раздроблена, истекает кровью и истошно вопит. — Скажи, что я спущусь через несколько минут, и подготовьте мне инструменты, — устало вздыхает Джи, ещё раз огибая взглядом вязь своей судьбы.       Он ловко обматывает кровящие ключицы и напрочь игнорирует расходящийся по телу пожар, успокаивая себя тем, что никогда более не увидит его. Осознание того, что он успел скрыться прежде, чем король его заметил, немного бодрит, и потому, вновь натягивая на себя одежду, теперь уже точно сабмиссив, спускается в подвалы борделя. Тяжелый запах крови тут же забивает ноздри.       На широком столе полулежит мертвенно-бледный парень лет двадцати. Рассечённая от плеча рука жутко кровит, а сам дом едва держится в сознании. Он смотрит потухающим взглядом в противоположную стену, и находит там несколько крепко сложенных мужчин, закрывающих собой крупно дрожащую и заливающуюся слезами девчонку. — Что произошло? — как бы между прочим интересуется Квон, подходя к раненому и без колебаний вороша рану. — Этот идиот сунулся спасать свою сестру от каннибалов и попал под их мясницкий топор. Мы едва вынесли его оттуда. — Тэхи, принеси мне кружку спирта и вина, — взяв в руки верёвку, лекарь перетянул и крепко связал её чуть выше расходящейся слоями раны. Девчонка продолжала рыдать. Стоило мужчине вернуться с двумя кружками, как Джи схватил вино, а на оставшийся в чужих руках спирт кивнул: — это ей. — Юная леди ещё мала. — У неё просто истерика, пусть сделает пару глотков и поспит в одной из свободных комнат, — спокойствию черноволосого оставалось только завидовать. Он открыл несколько шкафчиков, продолжая искать то, что ему нужно было, а как только нашел, на глаз добавил жидкости в вино. — Что с ним будет? — захлёбываясь в слезах спрашивала юная леди. — Я не уйду! Я его не брошу! Что вы добавили в напиток? — Я собираюсь отрезать твоему брату руку, — начал Джиён, забирая из рук Тэхи спирт и подходя к дрожащей девчонке, — он либо выживет, либо умрёт, а в вино я добавил белладонну. Это яд, который поможет твоему брату уснуть, пока я его режу, — голос врача был полон спокойствия, взгляд в противовес бурлил раздражением. Он вложил кружку в руки девчушки и полным мрака, сухим от эмоций голосом проговорил: — Пей.       От его тона вздрогнули даже охраняющие девушку мужчины. От испуга девчонка большими глотками опрокинула в себя всю кружку, после чего крепко закашлялась. Один из мужчин взял её под руку и под руководством Тэхи повёл спать — через несколько минут она будет пьяна вусмерть. — Возможно, ты умрёшь от этого обезболивающего, а возможно не уснёшь вовсе. Но я в любом случае отрежу эту руку, потому как здесь нечего зашивать, — принялся пояснять Джиён теперь уже своему пациенту. Парнишка перепуганно заглядывал в лицо своего врача, пытаясь зацепиться взглядом хоть за что-нибудь, что позволило бы ему остаться в сознании. И всё же то уплывало от него, не решаясь задерживаться на подольше. Белладонна всегда действовала быстро, а потому без того уставший организм моментально отключился, позволяя Квону приступить к своей работе. — Тэхи, начинай греть железо, — крикнул он, как можно аккуратней отрезая конечность.       Рутина его жизни наполняла кошельки монетами, но лишала всякого времени. Внутренне лекарь даже радовался подвернувшейся работе — чужая кровь отлично помогала забыть, что теперь он саб. Всё словно бы встало на место. И если мир его перевернулся, то лишь на те жалкие несколько часов, что он добирался до борделя. Теперь всё было так, как и должно быть. Про метку можно забыть, про предназначение можно не думать. И потому можно жить дальше. Квон Джиёна такое положение дел более чем устраивало.       Пусть теперь его едва ли можно продавать на ночь в качестве верхнего, это не так уж и страшно. В конце концов, если ему совсем уж припечёт, он просто избавится от этих угнетающих его письмен. Шрам от метки он перекроет очередным узором татуировки, и никто никогда об этом не узнает. Держать свои секреты при себе Джи не впервой.       Стоило ему начать прижигать наконец отпиленную руку, пациент его с громким криком очнулся. Он вопил так, словно бы Джиён варил его заживо. Впрочем, он был не так уж далёк от этой истины. Внутренне саб нахмурился от того, что судя по всему добавил слишком мало белладонны, но одновременно с тем порадовался тому, что всё же накрепко привязал своего клиента. Закончив с этими делами, он устало выдохнул и вновь попросил нагреть ему ванну.       Цена, которую клиент щедро оставил за ночь с Джиёном, говорила о том, что человек, с которым он проведёт сегодняшнюю ночь, кто-то из тех знатных особ, что иногда захаживали к нему. Для таких нужно быть в самом деле лучшим. И потому Квон долго отмокает в ванной с благородными эфирами и травами, расслабляя тело и подготавливая себя к очередной, очевидно, долгой и бурной ночи. В его организме за день ни крошки, но он не спешит, обещая себе поесть утром. Несколько часов он позволяет обхаживать своё тело, давая слугам втирать в его кожу приятные масла. Служанки укладывают его волосы в подобающий столь дорогому товару вид и наносят сложный макияж, скрывая с лица сабмиссива всякий намёк на усталость.       За него платили щедро, и потому он должен показать себя безупречным. В комнату вновь запускается дым благовоний, зажигаются свечи, а столы уставляют множеством дорогих фруктов. Этой ночью в комнате Квон Джиёна вновь будет пахнуть сексом, похотью, страстью и алкоголем. В эту ночь здесь опять будет пахнуть им.       В дверь коротко стучат, и черноволосый понимает, что его клиент прибыл. Джи вальяжно проходит за ширму и принимает самый блаженный вид из всех возможных. Когда он выходит, его спутник уже выжидающе сидит на постели. Черноволосый привычно оглядывает вошедшего клиента снизу, постепенно поднимаясь выше. Видом, что ему открывается, он остаётся доволен, но ровно до тех пор, пока не дотягивается взглядом до чужого лица. Сабмиссив вдруг жалеет о том, что они зажгли слишком много свечей, потому что мужчина напротив него жадным горящим взглядом впивается в Джиёнову метку.       И Квону вдруг становится дурно. Те же белые, точно сам снег, волосы и смуглая золотистая кожа, что он видел сегодня в замке. Тот же высокий и мощный силуэт. Они так и стоят друг напротив друга несколько долгих, тянущихся словно бы несколько столетий минут. — Так вот ты какой, — завороженно шепчет доминант, едва находя в себе сил оторвать взгляд от аккуратного, всё ещё заставляющего кожу краснеть и пульсировать "Чхве Сынхён" на чужих ключицах.       Джи бы рассмеяться в голос от распирающего его изнутри чувства, но то только застывает злой иронией на губах — их встреча не иначе как проделки богов, их развлечение и игра. Игра, где он — персонаж божественной комедии. Игра, где жизнь его, не более чем уморительный сюжет. И как бы он, должно быть, не брыкался, отведённая ему роль заставит богов заходиться смехом. Джиён бы сам совершенно точно смеялся бы. Он в этом уверен. Но не смеётся.       Профессионализм давит глотку и заставляет отмереть. Он не позволит глупому предназначению испортить о нём впечатление, он сделает эту ночь лучшей из всех прочих ночей для этого доминанта. А потому прочная маска вновь безупречно укладывается на лицо лёгкой пошлой улыбкой и застывшей в глазах поволокой желания. Вино разливается по кубкам, и один из них изящно вкладывается в чужую смуглую руку. — Позволите Вас раздеть? — голос патокой вливается в уши доминанта. И дуреют от первого прикосновения оба.       Джи превращает избавление от одежды в долгую прелюдию. Он дарит умелые ласки и пьянит его без вина. Мажа взглядом по своему имени на запястье мужчины, саб вдруг понимает, что теперь совершенно точно не имеет права отталкивать того, кому природа определила принадлежать. Он ведёт плечом и дарит доминанту первый свой стон, чувствуя на метке чужие губы. Он точно станет для него самым прекрасным и самым желанным, но сломать себя не даст ни за что. Он ни за что его от себя не отпустит. Не имеет права — у доминанта на руке хранится его главный за всю жизнь секрет. А потому отдаётся Джиён без остатка. Он перед своим хозяином совершенно обнажен.       Но только до тех пор, пока не закончится эта ночь. Пока не закончится ночь, он будет самым послушным. Он будет раздирать чужую кожу и насаживаться глубже, будет просить ещё и умолять быть жестче. До тех пор, пока не закончится ночь, он подарит Чхве Сынхёну рай в проклятом богами доме. Он станет для него самой невинностью и лицом порока. Возложит сам себя на алтарь в его честь и позволит распоряжаться собой так, как дом пожелает нужным. — Ты невероятный, — шепчет король, притягивая к себе сабмиссива и оставляя мокрый поцелуй где-то в районе коленки. Он раскладывает Джиёна на столе, сметая прочь и фрукты, и вино, и свечи.       Квон на это усмехается только, выгибаясь навстречу чужой ласке: а разве могло быть иначе?