Bondage: Inkheart.

      Снег тает прежде, чем успевает достать до земли, ночь проходит прежде, чем Джиён успевает это понять. И потому, когда он слышит стук в дверь, оглашающий конец их совместному времяпрепровождению, весь он расходится рябью. Первые секунды он неприятно хмурится, уставившись на дверь, и очевидно пытается понять, не померещилось ли ему. Но секунды тянутся патокой, привычный туман всё так же, как и всегда, стелется по воздуху сизым небом, и, если уж быть откровенным, единственным изменением сабмиссив отмечает установившуюся тишину.       Прежде чем Джи говорит о закончившемся времени, он чувствует почти невинный, едва ли не смешной в своей чистоте поцелуй. Это заставляет отмереть и спуститься с искусственных небес в дурно пахнущую реальность. Он слезает с сильного мускулистого тела, кутается в полупрозрачный халат и спешит покинуть пределы вмиг ставшей слишком тесной для двоих комнаты. Чхве Сынхён приходил к нему вот уже шесть дней к ряду. Обычно судорожно ожидаемый стук становится самой большой неожиданностью. Это осознание бьёт наотмашь, касания рук жгут, а застрявший в глотке стон дерёт горло. — Стой на месте, Ким Джиён! — выпаливает доминант, опираясь локтями о кровать.       И черноволосый замирает в самом деле. Не то, чтобы он находит приказ особо строгим и пугающим. Не то, чтобы он всегда был невероятно послушным. Просто настоящая фамилия расплывается в одурманенном желаниями сознании выжженным клеймом. Его так никогда не называли. Потому ещё несколько секунд он стоит словно окаменевший, но после тут же зашкуривает каждую из пострадавших эмоций, надёжно стирая любой намёк на искренность. — Я — Квон, — ядовито шипит он. Приказ стряхивается с тела точно пыль, и младший отворяет дверь, обращаясь к персоналу: — Нагрейте мне воды. Не входите, клиент всё ещё в комнате.       Тон выходит раздраженным, он сам ёжится от прохлады половиц, жгущих босые ступни холодом. От неприятных мыслей, витающих в голове поволокой благовонных туманов, горячая вода не спасает. И сколько нижний не трёт кожу, ни одна из них не стирается. Липкое "Ким" пробирается под кожу, перемешивается с кровью и проникает в каждый уголок взбудораженной души. — Я — Квон, — напоминает он сам себе ещё раз, закрывая глаза и откидывая голову на бортик ванной. — Квон.       Уже через несколько мгновений сердце его выравнивает свой стук, а сам мужчина погружается в пучины давних воспоминаний и сдирает корки уже давно заживших ран. Первый раз Квон Джиён узнал, что такое боль, когда ему было четыре. Тогда его навестила та, в чьих цепких углём вычерченных глазах он увидел свои глаза, и чьи чёрные, точно сама ночь, волосы столь напоминали его волосы. Тогда его истинная мать впервые со дня его рождения возжелала узнать, как поживает её главный грех и всё ли с ним в порядке. С того самого дня Квон Джиён, внебрачно рождённый королевой империи Мин, никогда более не чувствовал себя в порядке. Потому как с того самого дня его родители более не были его родителями, а те, кто ими были, знать его не желали. Надежда на то, что это не так, лопнула парой секунд позже, когда королева, та, чьи глаза — его глаза и чьи волосы — его волосы, попросила у Квон Джиёна поклясться в том, что он не посмеет никому рассказать эту страшную правду, а потом скрылась за массивной дверью, спрятав своё лицо под неприметной, какую можно было купить за гроши на любом рынке накидкой.       Когда Квон Джиён узнал, что он — Ким, боль уже не была для него чем-то непривычным или выходящим из ряда вон. Но новость неприятно мазнула хлыстом по душе. Во всяком случае, в тот день он познал новую боль и приобрёл новое знание. В тот день он узнал, что такое "бастард". Это слово ему в лицо зло выплюнула женщина, которая растила его вместо матери. Это слово поместилось где-то между лёгкими. Презрительный взгляд короля, глядящего на своего сына с высокого трона, поместился там же. Джиёну было десять, тогда мужчина, что растил его вместо отца, уже брал его ко всем своим пациентам и обучал своему делу. Джи было десять, но он умел то, чего не смогло бы сделать большинство людей их быстро разрастающегося королевства.       Ким не брал с него никаких клятв, но, пусть ещё совсем маленький, Квон уже знал — ему нельзя говорить о таких вещах. Ему можно быть только скромнее, ему можно только скрываться и не сметь поднимать ресниц перед знатными господами, которых Джиён никогда не имел прав назвать своими отцом и матерью. Ибо он был грехом, и сколько бы раз кровь его ни была королевской, она была от рождения грязной. Ибо с рождения он был дитём порока. Он был страшным позором, плодом похоти и лжи. И эту ношу ему прочили нести до самой смерти.       Теперь мужчина уже и не вспомнит, как в тот день, собрав свои немногочисленные пожитки, он покинул дом лекаря. Это было долгие двадцать три года назад. И с тех пор, как бы он ни уважал того, кто давал ему кров и еду, он никогда более не возвращался в тот дом. Возможно, то была жуткая обида на свою судьбу, что разлилась внутри страшным ослепляющим ядом. В любом случае, теперь ему уже тридцать три, и за свои годы скитаний Джиён понял и увидел многое. Его мир никогда не был похож на сладкую колыбельную. Ему их и не пели. Потому что мир, в котором рос Квон Джиён, был полон гнилого смрада и грязи. Мир, в котором он рос, давал распуститься только кровавым цветам.

В шестнадцать расцвёл и он.

      К тому моменту руки его были давно перепачканы грязью, а душа окрашена в чернь грехов. К тому моменту он уже был большим человеком, и пусть то было страшной глупостью, он предпочёл свободу и выложенный падалью путь нелепым формальностям. К шестнадцати в арсенале Квон Джиёна были тысячи безупречных масок, нагретые места в постелях едва ли не каждого важного человека и множество интереснейшего компромата на большую часть знатных чинов королевства Ким.       Имя того, кого никто не должен был знать, было знаменито на всё королевство и вскоре перекинулось пожаром за его пределы. Никто лишний не знал его главной тайны, Джиён знал тайны всех. Никто не знал, что он бастард, но все знали, что он лучшая шлюха, и были готовы за это платить. Он слепил себя таким сам, а потом подмял под себя сначала столицу, а потом и остальные города. Тайно и аккуратно он создавал себе трон, какой не занять ни одному королю. Смиренно и терпеливо он пичкал себя ядами реальности, и те перестали травить.       Оружие, рабы, проституция. Разбои и нападения. Сделки с пиратами, укрывательство беглых преступников. За каждой нелегальной сделкой стоял тот, кого более не называли по имени. Он не выдал тайн своих родителей, но сделал себя их главным проклятием. "Мин" или "Ким" было не так уж и важно. Джиён был Квоном. Он прятался за маской бляди, имел не один десяток подставных лиц и правил из тени. И потому к двадцати все, кто хотел жить, вставали перед ним на колени. Все, кому тайны были дороже достоинства, предпочитали дружбу и повиновение.       Квон Джиён был тем, о кого скрошил зубы сам король.       И потому был вынужден признать — его сын без трона власть имел больше, чем он сам. Сын, рождённый в похоти и лжи, стал этой лжи и похоти лицом. Он был всем, но вместе с тем оставался никем. У него было всё и ничего. Но думать Джиёну о прошлом не хочется. Потому каждая последующая строка воспоминаний густо замазывается раскалёнными металлами и застывает новым рубцом поверх старых.       Саб медленно открывает глаза, устало выдыхает и погружается в ванну, в которой уснул с головой. Вода всё ещё приятно тёплая, и потому черноволосый думает, что его долгий, полный неприятных воспоминаний сон, верно, был не таким уж долгим. Но повторять он бы не стал. Он и без того позволил себе жуткую слабость и невероятный непрофессионализм. Он позволил себе то, чего не позволял даже тогда, когда нервы, казалось, собирались лопнуть от переизбытка боли — он оставил своего клиента в комнате одного. Он оставил в комнате не просто клиента, он оставил там Чхве Сынхёна. И эта мысль занозой впивается в сознание.       Джи выныривает ровно в ту секунду, как понимает, что воздуха в его лёгких чуть меньше, чем полное его отсутствие. Весь мир так же безобразно лопается перед глазами, а сердце так же бешено стучит. Он вылезает из ванной и, не удосужившись надеть на мокрое тело хотя бы халата, возвращается в комнату. Там ни намёка на присутствие доминанта, новое постельное и настежь распахнутые окна, за которыми рассыпается лучами утреннее солнце. Ветер тут же обмораживает собой каждую каплю влаги, стекающую с обнаженного тела. Мужчина слегка дёргается, избегает смотреть на до сих пор не сведённое с ключиц имя и закрывает ставни, тут же зашторивая окна.       Он надеется, что тело его непременно расслабится, стоит достать головой до подушки. Он надеется, что в этот раз ему совершенно точно ничего не приснится. Но запертое изнутри без капли света пространство укладывается на душу тяжелым грузом. В этой комнате никогда не было часов, но каждый раз, оставаясь один на один с собой, он слышал их промозглый и пробирающий до костей звук. Он долго и упорно давил, ломал установки и спокойствие. Этот звук что есть мочи колотил по нервам и чувствам, подбивал под себя ритм сердца и замыкал на себе сознание. Ему когда-то говорили, что такие люди глубоко больны своим одиночеством. Джиён это отрицал.

Часы продолжали тикать.

      Всё чаще тяжелые удары несуществующих, живущих внутри стрелок часов напоминали удары киркой о камень. Они отбивались от органов эхом, ломались о кости и стачивались о душу. Всё, что этим часам удавалось отбить своими громадными судя по звуку лопастями — мелкая крошка его личного сумасшествия. Джи был надёжным сплавом, закалённым пройденными жестокостью, насилием и мешающейся с отвращением к себе болью.       Квон смертельно сильно хотел спать, но отчего-то продолжал безразлично вглядываться в пустоту и прокручивать отрицаемое самим собой, отсчитывая от своих часов каждые шестьдесят ударов. Лопасти часовых стрелок то и дело мазали по душе и сдирали тонкую, даже слишком тонкую для того, чтобы Квон предал этому значение, стружку мыслей о Чхве Сынхёне.       Он приходил к нему не только ночью. Он приходил каждый день. Отрывал от дел, всеми силами пытался забрать на себя своё внимание, и даже на заявление о том, что Джиён не намерен тратить своё без того весьма сомнительно, что существующее, свободное время на бесполезные разговоры с доминантом, король только рассыпался в улыбке и вложил в руки младшему увесистый мешочек монет. — Этого хватит на час твоего внимания? — хитро улыбнувшись, несколько дней назад спросил он. — Этого хватит на минет, — язвительно ввернул ему нижний. — Когда мне платят, я работаю. — Я рассчитывал на невинный чмок. — Боюсь, мой невинный чмок будет стоить Вам жизни. — Не бойтесь, я оплачу.       И на том разговорам приходил конец. Джи думал, он теперь не посмеет его от себя отпустить, но по утру, когда король завёл разговор об усыпанном драгоценностями ошейнике и своём королевстве, был готов вылезти из кожи вон, только бы метки на нём не осталось. Он думал, ему придётся слащаво улыбаться и выкручивать свои запястья перед старшим за то, чтобы тот не обнажил перед Чон Хосоком его страшную тайну. Оказалось, доминанта придётся отдирать от себя же. Потому что Сынхён искал встреч, находил их и невероятно этим Квона раздражал.       Он протыкал его своим взглядом миллиарды раз за секунду, когда им доводилось столкнуться в замке. Он норовил заговорить, прикоснуться, сделать что-либо ещё, чтобы вывести черноволосого из себя. И на любую язву в свою сторону расходился слишком открытой для королевских особ улыбкой. Это выбивало из колеи, забирало судорожно оберегаемые секунды свободы и неимоверно злило. Квон Джиён думал, что ему понадобится маска желания, но он и так его желал. Квон Джиён думал, что ему нужна маска любви, но был вынужден нацепить на себя оковы безразличия. — Что же в тебе такого? — застывало в его глотке каждый раз, когда он цеплялся за белоснежные волосы и неизменно полный эмоций взгляд.       Перед ним пышило распираемое эмоциями, самое живое из всех сердце. Казалось, чуть надави — лопнет да собой всё забрызгает. Чхве Сынхён, по скромному мнению серого кардинала этого континента, имеющего связи в каждой стране этой кровавой земли, был пугающе открытым. И то ли глупец, каких встречать ещё не приходилось, то ли хитёр настолько, что даже опытному Джи не по себе.       Сабмиссив не понимал, с чем имеет дело, и оттого предпочитал заранее пометить каждое слово и действие коварной ложью. Ему эта связь не нужна. Эта мысль билась под кожей, она лилась вместо крови. Он множество раз видел, как короткая строка имён перемалывала даже самых стойких и сильных. Два его брата, Юнги и Тэхён, были для Квон Джиёна самым жутким и ярким примером из всех. И уже прилично повидавший на своём веку боли черноволосый не желал себе такой участи.       Каждая клетка его организма была против, но всё равно тянулась. Каждый дюйм сознания вставал обороной, но неизменно сгорал за ночь до тла. Они, к слову, когда-то слишком длинные для того, чтобы пережить их, теперь становились всё короче, словно бы вовсе обещая себя изжить. Джи пробовал на себе много ядов, но это было очевидно совершенно новое варево, против которого он ещё не успел придумать противоядия и выработать иммунитета. В том, что рано или поздно он всё равно найдёт, как вытравить из себя это новое нечто, саб не сомневался. — Тебе доставили несколько писем, — как обычно не приветствуя, в комнату заходит Тэхи.       Он замирает на обнаженном теле, исписанном множеством причудливых узоров, оценивает полумрак комнаты и проходит к окнам, задирая шторы. Джиёну бы зашипеть от пропущенного внутрь света, но он лишь морщится, принимая вертикальное положение, и протягивает руку. Пара свертков и писем прочно укладывается в ладони. Мужчина закуривает от свечи и распечатывает первый. — Подготовь мне одежду, — несколько раздраженно выдавливает он из себя, замечая пристальный взгляд в районе ключиц. — Его Величество Чон Хосок любезно меня известил, что я приглашен на корабль Его Величества Чхве Сынхёна, так как люди его нуждаются в помощи и лечении. Бинты принеси тоже.       Пока Тэхи, громко цыкая, выходит из комнаты, саб разрывает ещё несколько конвертов и тут же мрачнеет — из тридцати рабов, что он отправил одному из своих весьма влиятельных клиентов, не дошло ни одного. Они просто пропали. В такие "просто" Джиён верить не привык. И ему бы сорваться прямо сейчас, прошарить каждый уголок, найти виноватых. Но у него на руках королевское извещение, такое игнорировать не получится. — Тебя сегодня вновь сняли, — как бы невзначай говорит вернувшийся Тэхи. — Сразу двое. Священник платит на порядок меньше, а вто... — Подложи священнику Юквона и скажи, что саб принесёт ему наши глубочайшие извинения, — отмахивается Джи. — В таком случае, подготовить комнату к приходу Чхве Сынхёна? — усмехается старший, наблюдая за всё ещё обнаженным кардиналом улиц. — Скажешь ему, что у меня клиент, пусть Юквон обслужит клиента в моей комнате. Этой ночью нас ждут дела поважнее, — черноволосый взмахивает письмом в воздухе, игнорируя чужой выпад. — Мои рабы не дошли до покупателя, хотя несколькими днями ранее всё было просто отлично. Но товар пропал. А в этом письме мои ищейки доложили, что их перепродали мои же люди. Так что лучше подготовь мне вещи к выходу и место последнего отправления для этих неупокоенных душ, — Джиён улыбается, но на дне его зрачков в отблесках огня мужчина находит множество смертей. — Сегодня я окрылю* каждого из этих предателей. Надеюсь, из их рёбер выйдут отличные крылья. — Я всё подготовлю, — Тэхи делает пометки и помогает облачиться в бинты. — Но что делать с королевским извещением? — Ничего, сейчас я пойду на корабль. Мне нужно, чтобы ты сообщил мне, как этих будущих орлят доставят сюда, я найду предлог, чтобы уйти.       Джиён ещё раз вздыхает, жалея о том, что один день вмещает в себя столь мало времени, а у него всего одно тело, к сожалению, неспособное разорваться одновременно на несколько частей так, чтобы остаться живым и невредимым. Мужчина что-то говорит сабу о помощнике, но Квон отмахивается, даже не думая о том, чтобы рассмотреть предложение Тэ. Он собирает всевозможные лекарства, что у него есть, привычно прячет в карманах несколько склянок с различными ядами разной силы, пристёгивает к боку короткий меч, тут же скрывая его под алой накидкой верных королю слуг. Той самой, что принадлежала Мин Юнги, той самой, что до последнего дня хранил и доверил ему Ким Тэхён. Накидка эта становится его спасением, и где-то глубоко в душе Джиён надеется: в этот раз спасёт тоже. Лицо он прячет под несколькими воротниками и огромным алым капюшоном. Подобные накидки в городе носили многие, и саб логично понимал, что не будет лучшего способа скрыться в толпе, чем стать её непосредственной частью.       Быстро поймав кучера, он заплатил за дорогу до порта и более старался ни о чём не думать. Подведённые углём глаза то и дело провожали взглядом множество таких же безлико-красных плащей, засыпаемых осенним снегом. И хоть ему не хотелось ни о чём думать, мыслей в голове сабмиссива было невероятно много. Они то и дело сбивались в стайки, не давали покоя. Он должен был разобраться с тем жутким количеством неприятностей, что принесли ему те, кого он пригрел. Но вместо этого он ехал на встречу с Чхве Сынхёном. Он должен был вырезать в порту кровавых орлов, но вместо этого в порт он ехал спасать совершенно незнакомых ему людей. — Прошу сюда, — встретил его у пристани ещё один мужчина.       Джи видел его в замке и в борделе. Он каждый раз видел его рядом с иностранным королём. Тот верно стоял за плечом и всегда держал руку на навершии своего фиранги. Доминант называл его Тэяном. И, несмотря на свой несколько суровый вид, он казался Квону достаточно добродушным. Благородство было написано у него на лице. Точно так же, как на лице его было написано лёгкое пренебрежение и недоверие к пришедшему на помощь черноволосому лекарю. — У вас тату выглядывает, — едко подсказал он, указывая пальцем на шею. — Премного благодарен, — вернул ему Джи, чуть склоняя голову, поправляя свободные бинты и надевая на лицо маску на случай возможной заразной хвори.       Казавшаяся глупым предлогом к очередной попытке общения причина его присутствия на королевском галеоне оказалась более чем реальной: не привыкшие к местной еде и всё ещё не отошедшие от морской болезни люди отчаянно нуждались в помощи. Многих скосила цинга и пеллагра. И несколько часов к ряду Джиён, не отрываясь, подбирал способные помочь ингредиенты, перебирал вытащенные едва ли не все до одной склянки с ядами и различными отварами, смешивая необходимое в единую консистенцию.       Чхве Сынхён внимательно наблюдал за каждым действием сабмиссива, то и дело мечась несколько обеспокоенным взглядом по больным членам своего экипажа. Среди них было немало сабмиссивов, что отчего-то удивляло и подкупало Джиёна. Один из здоровых сабов был поставлен Сынхёном в помощь лекарю. И это удивляло ещё больше. Его звали Вонхо, и он был боцманом. — В самом деле? — насмешливо изогнув бровь, спросил Квон, убирая не понадобившуюся маску с лица. — Вы сделали сабмиссива боцманом? — Ох, да. Вонхо отличный мастер своего дела, — как бы между прочим сообщил король, наблюдая за действиями Джи. — В конце концов, мне с ним работать, а не спать. И я не вижу причин лишать сабов ответственной работы только за то, что тем судьба прочила носить имя на ключицах, а не на запястьях.       Сынхён впивался в своего сабмиссива жадным взглядом, соскребая с чужого лица каждую толику эмоций. Перед ним стоял непробиваемой стеной человек невероятно манящий и привлекающий. Он был податлив в постели и страшно язвителен вне её, а в глазах его пряталось слишком много для того, чтобы посметь сомневаться — черноволосая бестия, носящая его имя близ сердца, не по наслышке знала о всех возможных волнующих человечество пороках. Он сам им был. Об этом каждую секунду напоминали изящные линии движений и дурманящие сознание татуировки, коими была описана большая часть чужого худого тела. И пусть те скрывались под множеством наверняка неудобных слоёв бинтов и тряпок, Чхве Сынхён успел выжечь каждую в своей памяти.       Черноволосый смотрел на него, не скрывая лёгкого удивления. И оттого дом не удержался от не менее насмешливой нежели обычно красовалась на лице нижнего улыбки: — А что не так? — У сабов реакция хромает. Запаздывает, — процедил Джи. — И с концентрацией, слышал, проблемы. — В таком случае, стоит ли мне ставить ваши медицинские навыки, знания и рефлексы под сомнение? — рассмеялся король, беря в руки одну из стоящих на столе склянок. Заинтересованно оглядев рассыпчатый и надёжно закупоренный внутри порошок, он ещё раз усмехнулся. — Что это? — Лучше поставить это на место, это очень серьёзный яд, — снисходительно ответил саб, продолжая что-то смешивать. — То есть, полагаю, если это разобьётся, будет плохо? — почти детская улыбка озарила лицо доминанта, и он тут же отметил, что каждый раз, когда он так делает, нижний тут же замирал на несколько секунд так, словно бы примерял на Чхве роль душевнобольного. — Нет, если Вы не считаете мучительную смерть чем-то плохим, — с лёгким смешком и явной надеждой на окончание сего разговора, проинформировал лекарь. — Вонхо! — вскрикнул король, замахиваясь опасной бутылочкой и кидая её недалеко от своего боцмана.       В следующую же секунду лицо его застыло окаменевшей маской шока и он едва ли не выронил из рук только законченное лекарство. И за смесь этих искренних эмоций Чхве Сынхён был готов повторять подобное каждый раз. Молодой моряк успел поймать флакон за жалкие доли секунд до того, как каждого здесь можно было бы хоронить. — Вы, очевидно, больны здесь более всех, — тут же вспыхнул Джиён. — Иначе я совершенно точно не понимаю, как вы додумались до идеи разбить на корабле флакон с рицином! — Вам не за что злиться на меня, — так и не сумев погасить довольную улыбку, рассмеялся король и, вытянув руку, приказал Тэяну спрятать меч обратно в ножны. — Эта идея не была безумством, я лишь доказал Вам, что сабмиссивность не ставит крест на человеке. Всё решает доверие. Как видите, мой боцман поймал ваш флакончик с белой смертью, а у Вас не дрожат руки, когда Вы рассыпаете свои порошки по кулькам. Не значит ли это, что у Вонхо всё прекрасно с реакцией, а у Вас с концентрацией?       Сынхён глотал чужую реакцию, впитывал в себя чужие эмоции. И пусть Квон, как он назвал себя сам, Джиён не сказал ему ни слова, доминант ощутил слабое покалывание на своём запястье, и это было куда больше и лучше, чем просто ответ. И пусть поутру он был несколько перепуган шквалом вмиг свалившихся на него чужих эмоций, теперь он мог позволить спокойствию расплыться по телу.       Нет, Джиён вовсе не вскружил ему голову. Просто он был чем-то странным. Весь он словно бы был соткан из тайн. И тайн этих, очевидно, в Квон Джиёне было многим больше, чем костей в человеческом теле. Он не был как-то особенно красив, но отчего-то один его взгляд цеплял душу больше, чем кто бы то ни было до этого. Он не был как-то особенно красив, но выделялся из толпы даже когда был её частью. В нём точно таилась смертельная, как его яды, опасность. Он точно был бедой. И пусть он не понимал, что именно выдавало в темноволосом лекаре беду, он обещал себе непременно в этом разобраться.