Bondage: Inkheart.

      Джиён провожает взглядом темнеющий город и мрачнеющие улицы, теперь уже почти опустошенные от людей. Ему пришлось несколько раз сменить извозчиков и прилично побродить по лабиринтам подземных ходов, чтобы быть хоть сколько-нибудь уверенным в том, что ему удалось сбросить с хвоста несколько людей Сынхёна. Прячась от последнего из тайных преследователей, саб едва давит смех. — Всё же я спрошу: как Вы нашли мой корабль? В извещении был указан только порт, мои люди ждали Вас в другом месте, — прежде, чем Джи ушел, таки спросил доминант. Он буравил черноволосого заинтересованным, кажущимся совершенно инородным для этого короля насмешливым взглядом. — Всё дело в доверии, — скалится Джиён, даже не стараясь скрыть своей дерзости и лжи. У него в глазах застревает переломанный годами смех. — Я верил своему сердцу, и оно привело меня к Вам. — Я советовал бы Вашему "сердцу" следить аккуратней за моими людьми,— не остаётся в долгу старший. — Приятного Вам вечера, господин Квон Джиён.       Сабмиссив тогда только чуть склонился и, прежде чем скрыться за дверьми подъехавшей кареты, одарил Сынхёна ядовитой улыбкой, обещая, что всенепременно так и проведёт своё время. Теперь же он мысленно клянётся себе в том, что вернёт Чхве не только слова о доверии, но и о слежке. В том, что в ответ мужчина одарит его улыбкой и столь же колкой язвой, он не сомневается. И эта уверенность в человеке, о котором за неделю слежки не удалось узнать почти ничего, кроме любви к местным сладостям, почти выбивает из колеи. Эта уверенность в чужих действиях и реакциях даже несколько пугает младшего.             Ему совершенно не нравятся собственные мысли и то, как невольно рядом расслабляется тело. Ему не нравится, как в противовес телу обостряется его сознание. Квон Джиёну не нравится ни одна из своих мыслей о Чхве Сынхёне. Ему очевидно пора стряхнуть с плеч тёплый снег чужих взглядов, и потому он тут же зарывается рукой в волосы на затылке, оттягивая их назад с такой силой, точно бы намерился снять с себя скальп, не используя лезвий. У него полный город забот, и никакому предназначению в нём не место. А потому он ненадолго прикрывает глаза, считает до десяти, и вновь открывает их, возвращаясь к привычному для себя ритму.       С обтёсанными о собственный характер лопастями внутренних часов, отсчитывающих время до следующей встречи, он жить привыкнет, как когда-то привык к постоянному насилию над собой и другими. Петляя ещё некоторое время по подземельям, он наконец выворачивает к одной из дверей, что осыпается на него земляными комьями, стоит в неё постучать. Ему открывают спустя несколько мгновений, и Джи тут же поднимается по деревянной лестнице внутрь, на ходу сбрасывая с тела алую накидку. Запах табака и алкоголя привычно забивает ноздри, а впустившая его через один из тайных ходов девушка уважительно приветствует своего работодателя. Джиёну, впрочем, на слепое поклонение в её глазах абсолютно плевать. Он кратко интересуется, где носит Тэхи, и белокурая леди сию же секунду информирует его: — Господин Тэхи повёл Вашего клиента в вашу комнату. — Тц, — издаёт Квон недовольный звук, накидывая на лицо капюшон и на мгновение жалея о том, что так рано распрощался с накидкой. Встретить желающего его Сынхёна второй раз за этот день имеющему на эту ночь совершенно иные планы сабмиссиву не хочется от слова совсем. — Скажи ему, чтобы занёс мои вещи в соседний бордель, я буду ждать его в комнате наверху.       Девушка ещё раз кивает и, заводя черноволосого в подсобную комнату, открывает ему дверь другого подземелья. О том, что улицы красных фонарей испещрены подземными лазами не известно никому, кроме тех, кто здесь работает. А это, как правило, пожизненно. Добраться до соседнего здания, так же принадлежащего Джиёну, не составляет слишком большого количества времени. Там его встречает не менее прокурено пахнущий и привлекательный парень, так же послушно провожающий своего хозяина в необходимые ему покои и обещающий сообщить Тэхи местоположение саба.       Квон запирает дверь, и мрак помещения тут же окутывает его. Саб устало выдыхает, подходя к окну и чуть отодвигая двумя пальцами кружевные тюли, устремляет свой взгляд на оживлённые ночные улицы. Гомон пьяного смеха режет улицы, и Джи вдруг усмехается, думая, что, должно быть, так же, как каждый постоялец этих мест, давно пропитан их пьянящей атмосферой. Он цепляется взглядом за болезненно знакомые в своей белизне волосы, чувствуя, как в глотке то и дело застывают неприятным комом воспоминания. Там, среди улично-серых лиц, стоял тот, от чьего имени столь отчаянно всю жизнь сбегал Квон Джиён.       Он изучает чужой профиль жадным въедливым взглядом, не смея оторваться и на секунду. Нет, глядя на своего доминанта, в нём не просыпалось странного желания рассыпаться безвольной куклой. Не просыпалось в нём и желания безропотно подчиняться. Просто был Чхве Сынхён, просто на ключицах была метка. И ничего более не поменялось. Во всяком случае, именно в этом уверял себя сабмиссив, наблюдая за тем, как старший неприятно хмурится и отвечает что-то очевидно возмущенное на дружественное похлопывание своего вечного спутника по плечу. Русоволосый мужчина, кажется, выглядит довольным и даже смеётся в голос. Джиён отмечает, что Тэян, оказывается, умеет быть не только серьёзным. И душит следующую мысль о том, что, кажется, быть перед этим доминантом совершенно безэмоциональным не представляется ему возможным.       Скользящий по эмоциям стук часов вновь ощущается Джи собственным сердцебиением и заставляет тяжко вздохнуть. Страшно хочется прикурить. На подкорке сознания выцарапывается мерзким лязгом собственных отрицаний промозглая мысль о том, что как бы он сам этого не отрицал, как бы верил или нет, и самое ужасное, как бы он этого ни избегал, его предназначение всё равно его настигнет. Сколько бы он ни менял чувства на холодный взгляд и не менее холодный расчёт, Чхве всё равно неизменно приходит к дверям его борделя, а потом шепчет ночами о том, как прекрасно, должно быть, на шее саба будет выглядеть ошейник его королевства.       Каждый раз от этих слов страшно заходится сердце, и младший едва сдерживает чуть поддёрнутую уродливым осознанием усмешку. Та всегда горчит кончик языка гнильцой, лопаясь на уголках губ. Потому что Джиён щурится подозрительно, ожидая хлёстких пощёчин, переломанных чужими страстями костей и не сходящих долгими неделями синяков, мешающих самостоятельно сходить даже по естественным нуждам. Потому что не находит там ни намёка на желание задавить своими, способными перемалывать органы в кашу жестокостью и властью. Потому что вместо синяков на Джи маками цветут засосы. Потому что если Чхве Сынхён в самом деле пришел к их не менее кровавому, чем Кимы, королю с миром и поддержкой, Квону рано или поздно придётся наставить на него клинок своего Каскара. — Если это так, я не позволю тебе вернуться домой. Если это так, клянусь, ты умрёшь от моей руки, — тихо шепчет Джиён, сбрасывая очередное наваждение и возвращаясь в привычный себе ритм вместе со стуком Тэхи в дверь. — Они уже прибыли? — интересуется Квон. От воспоминаний о недавнем, портящем ему репутацию и подрывающем доверие клиентов предательстве, мужчина вновь мрачнеет, укладывая на своё лицо одну из тысяч масок холодной жестокости.       В одну секунду он становится тем самым Квон Джиёном, которого не смеют звать по имени, чёрным как его душа сердцем этого ночного города. Он становится тем Квон Джиёном, что не умеет быть мягким и обходительным. Каждая слабость его тут же исчезает, а на место воспоминаний встаёт обжигающая своим холодом сталь. Она звенит в его голосе. Она надёжной бронёй сверкает во взгляде. Неторопливо переодеваясь, он интересуется о количестве предателей, и каждое его движение точно выверено. Он точно и не человек более, кровожадный мудрый ящер, сделавший своим пристанищем пещеры прокуренных комнат в борделях красных улиц. Где каждый дом — его дом, и каждый человек — его человек.       На дне зрачков разрастается буря, и даже доминантному Тэхи становится ужасно не по себе. С ним всегда так, потому что такой Джиён рисует на душах шрамами. Такой Квон всегда тот самый чёрный, что признак страшных бед и мук. Он сама боль, сама жестокость. Взгляд саба за секунду из просто мрачного превращается в невыносимо тяжелый. И доминант не выдерживает, опуская глаза вниз и отводя их в сторону. Джи поправляет одежду, зачёсывает пятернёй волосы назад и просит свою мантию. Та дорогой чёрной кожей, отороченной переливающимся и лоснящимся мехом норок, облачает на первый взгляд хрупкие плечи, скрывая одну руку полностью, а второй позволяя выглянуть из разреза.       И он тут же принимает совершенно иные черты, силуэты, характеры. По свободную руку поблёскивает эфес изящного клинка. Тэхи, кланяясь, отворяет ему дверь, не смея поднять взгляда на, несомненно, господина. Тэхи провожает его и не смеет залезть в кабину к, несомненно, королю, предпочитая сесть рядом с извозчиком. Потому что такой Квон Джиён сначала смерть и страшный хищник, а только потом уже человек и сабмиссив. Слуга находит особенно смешным именно последние, считая это невероятной нелепицей и жуткой ошибкой. Этот совершенный сгусток тьмы не может подчиняться. Им нельзя управлять.       Они едут далеко и долго, и когда приезжают, Джи выглядит ещё более сурово. Всех у обрыва бросает в дрожь, и ни один из присутствующих не смеет даже подумать, будто то из-за ветра. — Кто-нибудь хочет мне что-нибудь рассказать? — мужчина оглядывает избитых ищейками служек. Каждый тут же под взглядом его робеет. — Впрочем, вы правы, слова вам помогут теперь только на том свете.       Джиён заходится добродушным и жутким в своей искренности смехом. Вокруг темно, но в глазах сабмиссива отблёскивают зажженные факелы, и каждый видит в этих невероятно чёрных и жутко мрачных взглядах растекающееся ртутью разочарование. Разочарований черноволосый не прощает. Мужчины тут же рассыпаются в хриплых переломанных извинениях. Каждого из них колотит страхом. И Квон тянется рукой в карманы, вытаскивая оттуда множество смятых бумаг. — Молитесь, чтобы вас простил хотя бы бог, — жесткая усмешка оседает на губах, когда облачённая в кожаную перчатку рука пропихивает в рот каждого будущего "орла" скомканные индульгенции, — потому что моего прощения вам не узнать.       Джиён обещает обливающимся слезами мужчинам подарить посмертные крылья, принимая в руки нож, и в самом деле вырезает одного за другим. Ни единая эмоция не оседает на его лице. Там лишь чужая кровь и отсутствие хоть каких-нибудь эмоций. Мужчины вопят от боли, комкая мокрые от крови и слюны индульгенции, мочатся от страха и в самом деле молятся. Потому что так сказал черноволосый король. Он умерщвляет каждого из них, выворачивая рёбра и выкладывая на плечи предателей их лёгкие. Вид у него безразлично брезгливый. И пока одни страдают, другие выворачивают без того пустые желудки, ожидая своей страшной очереди.       Джи отпускает в посмертный полёт двенадцать задыхающихся от своих мук кровавых орлов. И, стоит ему закончить, удаляется в сторону так же выблевавшего ужин кучера, интересуясь, сможет ли тот развезти по адресам вырванную дюжину сердец. Мужчина содрогается, но согласно кивает, клянясь никому не рассказывать об увиденном этой ночью ужасе. — Не сомневаюсь, — угрюмо прижимает мужчина, снимая и откидывая окровавленные перчатки в сторону. Он не говорит более ничего, извозчик отлично сам справляется с окончанием его мысли, и потому сабмиссив сам забирается в карету, не дожидаясь, пока шокированный мужчина отомрёт.       Через окошко кабины Квон наблюдает за тем, как Тэхи дорывает чужие сердца, складывая одно за другим в истекающий густеющей кровью мешок, и спешит сесть рядом с извозчиком. Вскоре карета трогается с места, и из поля зрения мужчины постепенно пропадают окрылённые Иуды. Уже поутру их сердца будут возвращены членам семьи, а тела развешаны уродцами по городу. Потому что всякий посмевший единожды предать Квона всегда находит свою дорогу в алый рай. Люди приходят и уходят, а потому Джи, как привык, отпускает их. Грехи, души, жизни.       Жестокость жжёт руку, каждый из чужих взглядов оседает под несколькими метрами внутри личного кладбища предавших городского дракона. Пошедший против Джиёна с мечом не встретит земли захоронений. Покусившихся на него ждёт лишь боль и запах палёного мяса. И чем больше людей находит своё падение в его глазах, тем более скверное чувство дарит их смерть сабу. У него невероятное количество подопечных и подчинённых, он знал имена, лица и адреса каждого, но то и дело некоторых из них приходилось забывать, затирать и изничтожать. Однако, Джиён привык.       Возвращаясь в бордель, Квон не беспокоится о том, что может вновь столкнуться с Сынхёном. У Джиёна в голове, кажется, и вовсе не остаётся о нём мыслей. Он выветривается, по лёгким стелется тяжелый запах крови, а душа окунается в чернила собственных масок — драконья кровь. Смерти укладываются на эмоций ил, но тот поднимается невысоко и всего на несколько долей секунд, после вновь укладываясь на своё законное прежнее место. Он едва успевает вспомнить, что сегодня священнослужителя обслуживает Юквон в его покоях. Мёртвая смешинка давит и прогибает под собой губы саба: мужчина и не знал, на что Джи тратит свои билеты в рай. Мужчина и не знал, что Квон тоже платил телом за чужие грехи, укладывая каждый из них на себя.       Заходя в соседнюю комнату, черноволосый нехотя находит взглядом гладкую поверхность зеркала, но видит только вывернутую наизнанку графитовую душу. Та застревает хрипами каждого прирученного, но укусившего хозяйскую руку пса в зрачках. Запоздалой иронией сверху укладывается ненавязчивая, но бьющая наотмашь мысль, что таких сабов не любят. Им перегрызают аорты и стирают имена, желая вычеркнуть из жизни. Тем более такие сабы как Квон Джиён не должны стоять рядом с такими как Чхве Сынхён.       Некстати вспоминается и чужой жаркий шепот о том, что у Джи невероятно красивые волосы. Кривая улыбка иглами протеста впивается в сознание. Хочется изжить это странное восхищение, хочется перестать тонуть в чужих глазах дорогим обсидианом. Потому что он максимум уголь, выдающий себя максимум за гагат. Он осадочная порода. И Квон откровенно не знает, хочет он таким образом вытравить из себя недавно выветрившегося доминанта или перестать быть для него несущим беду чёрным. Впрочем, даже после полоскания головы в щелочной воде, превратившей его волосы в ослепительно, как впервые в четырнадцать, белые, когда он отчаянно пытался скрыть свой истинный род, он находит свою душу всё столь же безобразно чернильной в своей темноте.       Мысль о том, что таким образом он сможет вымыть из себя мысли о Чхве, крошится алым порошком индийской перемолотой хны, крошится следующим же утром, когда доминант завороженным взглядом впивается в теперь ставшие огненными волосы и шепчет: — Я и не думал, что ты сможешь стать ещё более невероятным.       Джиён на комплимент только щетинится и зверем смотрит. Он никогда и не думал о том, какими, помимо борделя, способами отдыхает король. И точно не рассчитывал встретить сосредоточение своей слабости в столь ужасном месте, как незаконные бои. Квон и сам бы с радостью никогда не возвращался в это место, но такова была его работа. Ещё, быть может, таковым было его желание доказать самому себе, что кровавый ринг, полный влиятельных доминантов, ставших его первым сексуальным опытом и насилием, более не приносит ни страха, ни боли.       Саб пришел в это место отобрать себе новый персонал в лице умелых и неумелых сабов, купить нескольких сражающихся на сцене громил и напомнить о себе. Множество липких отлично знакомых Джи взглядов тут же заскользили по его телу. В них как обычно пенились похоть и желание овладеть, пустив по кругу, как когда-то слишком давно для того, чтобы мужчине захотелось это вспоминать. И всё же он вспоминал. Потому что его взгляд, в отличие от доминантов, наблюдающих кто за горделивым драконом, кто за кровавыми боями, был направлен на забитого в угол, замызганного грязью, кровью и спермой мальчонку. Он безвольной пустой оболочкой сидел в ногах уже прилично пожившего мужчины.

И безумно напоминал Джиёну самого себя.

      Местные толстосумы елейно улыбались Квону, тянули разукрашенные дорогими перстнями руки и смотрели на расположившуюся в углублении арену, держа при себе как сабмиссивов, так и простых рабов, не имеющих метки. У многих из них саб беспрепятственно покупал себе новых шлюх для борделей и рабов на продажу, те теперь принимали его как равного и, пусть опускали порой похабные комплименты, умывающие Джи воспоминаниями ада двадцатилетней выдержки, в самом деле на него не претендовали.       Предложив приличную, в один десяток раз превышающую стоимость, сумму за обладание забившимся в себе самом мальчишкой, дракон не ожидал столь категоричного отказа. — Ты и не представляешь, как он хрипит и вопит, — с усмешкой хвастается доминант. Он прожигает красноволосого саба масляным взглядом и припоминает каждую из мук, что доставил своими жестокими правилами подчинения. — Жаль такую куколку продавать.       Зажравшегося уродца хочется утопить в его же крови, но Квон сдерживается, всё ещё помня, что несколько месяцев назад купил у него с пол десятка славных девушек, и рассчитывал купить ещё не одну. Но стоит посмотреть на пустые от эмоций глаза, забрать поломанного мальчишку становится вопросом принципа. Потому что тьма разрастается внутри так, что кажется даже волосы вот-вот вновь станут чернее ночи. — Сколько? — Ничего ты не понимаешь, малыш Джи, — скользко тянет мужчина. — Денег у меня и так достаточно. Я люблю зрелища. И если тебе так не терпится забрать мою новую игрушку, как ты делаешь это по своему обыкновению, ты можешь выйти на ринг. Победишь, он твой, а я поставлю на твоего противника и с удовольствием посмотрю на то, как тебя размажут. Только твои стоны боли способны оплатить этот мешок мусора. Порой ночами твои слёзы и хрипы до сих пор греют мою душу. Ну не прекрасное ли было время, Джиён-а?       Квон смотрит с вызовом тут же и небрежно фыркает, отмечая, что ублюдочный доминант с возрастом становится все более жестоким и ненасытным. Он улыбается так, словно бы всем своим видом хочет доказать — Квон Джиён в этом жутком месте всё ещё никто. Он не тот, кого нужно бояться, и даже не тот, кому можно платить за секс. Он улыбается так, словно бы хочет доказать всем и каждому: сколько бы лет не прошло, Квон Джиён остался всё тем же годным лишь для унизительно-принудительного секса мальчишкой, принимающего в себя любого, кто бросит заплесневелый кусок хлеба в ответ.       Саб на это только избавляется от явно способного помешать в рукопашном бою плаща и прикреплённого к поясу меча. Тэхи смотрит обеспокоенно, но против не идёт, послушно принимая любой каприз Господина. Джи снимает с себя и оставшуюся рубаху, обнажая себя по пояс и демонстрируя всем свои многочисленные извивающиеся татуировки. Маска надменности незаметно сменяется очередной сталью, а взгляд тяжелеет на пару килограмм. У Квона пожар на голове и вечная мерзлота в глазах.       Стоит предыдущему бою закончиться, Джиён, не церемонясь, перепрыгивает ограждение "гладиаторской", как он всегда её называл, арены. Люди удивлены, но тут же одобрительно кричат. Сабмиссив здесь теперь гость нечастый, но уважаемый. Такие как он дерутся редко, но всегда невероятно зрелищно. Он влезает вне очереди, но всех устраивают такие повороты. Дракон сменил оперение, но мягче не стал. И каждый здесь знает — нутро у этого чудовища самое чёрное из всех. Напряжение нарастает, люди колотят по трибунам в ожидании второго бойца. И вновь заходятся одобрительными воплями, стоит спуститься на арену и ему. Квон до боли стискивает челюсти и зверем смотрит на того, кого увидеть не ожидал. — Я и не думал, что ты сможешь стать ещё более невероятным, — срывается с губ доминанта.       И Джиён отмирает, но не отступает. Перед ним вся его слабость, вся его жестокость, всё прошлое и настоящее. Надеется лишь, что будущим он не станет. Кулаки сжимаются до побеления. И Даже Чхве Сынхён с ослепительно белыми волосами и пугающе живой в своей открытости улыбкой отмечает, что сабмиссив перед ним серьёзен. У Сынхёна перемотанное запястье, а у Джи обнаженные ключицы, и это так до одури важно. Доминанту становится почти тошно от кружащего вокруг него счастья. Он во все глаза оглядывает вчера ещё черноволосого, а сегодня несущего святой огонь войны саба. Перед ним совершенный хищник, не иначе чем сама смерть. Решительности столько, что задохнуться впору. Непокорность у Минов врождённая, на жестокость Кимов помноженная.       Перед ним бесконечным калейдоскопом кружатся чужие воспоминания и рыжий пожар волос. Квон Джиён кажется птицей из тех, что не потерпят неволи и сами в клетку не полезут. Квон Джиён живое, пышущее волей чудовище из тех, покорение которых воздвигают подвигами и складывают легендами. Запри — крылья перебьёт. Выпусти — не вернётся. Предай — выклюет глаза. Такой невероятный, что у Чхве голову кружит. — Что ты здесь делаешь? — младший шипит буквально, посекундно в броню облачаясь. Сынхён там перемолотую временем жизнь найти успевает. — Я слушал своё сердце, — дом вести себя так не привык, но его учили играть в чужой игре по чужим правилам, а потому в Риме он станет римлянином, и если саб его решил, что не отступит, Чхве Сынхён не отступит тоже. Он, в конце концов, тоже король.