Bondage: Inkheart.

      Эта страна была невыносимо тёплой. Она казалась даже жаркой. Пожалуй, слишком жаркой для поздней осени. Снег выпадал поутру, но таял, так и не успев найти своего покоя под ногами прохожих. Впрочем, единственными прохожими, которых мог позволить себе заметить Чонгук, были слуги, бегающие по утрам за водой, конюхи, кормящие коней сеном, и возящиеся в цветниках садовники — им предстояло обрезать лишнее перед наступающей зимой. Но даже так в этом месте было всё ещё невероятно тепло. Многим теплее, нежели у Чон Чонгука под кожей уж точно.       Он в чужом замке несколько месяцев к ряду. Это намного дольше, чем у них прятали Юнги. Это даже намного большее. Потому что Шугу прятали, а Чонгука продали. И это слишком разные, оказывается, вещи. Но, во всяком случае, теперь он может понять то когда-то совершенно потерянное в своих эмоциях выражение лица старшего. Тогда это казалось пустяком, а теперь он столь же потерян, сколько был потерян и сам Мин Юнги, услышавший одним зимним днём свой приговор. И разница между ними лишь в том, что старший Чимина всё ещё любил, а Чонгук Хосока уже нет. Разница лишь в том, что за Мином вернулись. А Чонгука продали. И это не так уж много, если закрыть глаза на то, что метка чешется, сознание горит огнём, и сердце изнывает тупой, расползающейся по телу болью каждую секунду его, Чона, существования. До сих пор. И, кажется, навсегда. Потому что Юнги любили.

Потому что Чонгука — нет.

      И ему бы отпустить пора. Иначе ведь с ним не будет. С ним никогда не было "иначе". Отпустить, забыть, смириться. Пора бы. Но вместо крови всё ещё чернильные строчки кричащих о том, что всё ложь и неправда, слов. До судороги хочется верить в то, что всё не так. Что где-то подвох, несостыковка и неидеальность чужой лжи. Но королевская печатка на письме всё ещё прожигает поперёк сетчатку глаз. Чон украдкой, когда один, всё ещё бесчисленное количество раз перечитывает выведенные Чимином слова, что страшным для саба приговором укладываются на бумагу, и не верит ни единому слову, хотя всё говорит об обратном. Это кажется новой изощрённой пыткой, которую Гук придумал для себя сам.       Потому что его продали за мир во всём мире. Им расплатились за все чужие грехи. И это так чертовски похоже на Пак Чимина, что хочется в тысячный раз переломать себе рёбра, вытащить несчастный орган из груди и сжимать. Долго, тщательно, попеременно разжимая. Чтобы потом доказать всем: пусть даже вот так, вручную, обливаясь чернью и болью, у Чон Чонгука сердце бьётся. Прямо в руке колотится, ухает глухо под пальцами и с каждым новым сжатием дарит ещё жалкую пару мгновений существования. Жаль, что существование это без Чимина не представляется не то что ненужным — возможным. Но Чонгук всё равно отчего-то живёт, даже если по большей части "существует". И сердце бьётся даже без его прямой помощи, что вообще-то для саба кажется совершенно непонятным и странным. Почти столь же абсурдным, как вера в любовь.       Однако, ночи сменяются днями, а те вновь заволакивают небеса иссиня-чёрным ближе к своей кончине. И Чон Чонгук точно так же спит, просыпается, а потом вновь засыпает. Даже если для него это череда чересчур неясных в своей реальности событий. Мир не прекращает своей жизни ни на секунду, живёт, греет людей теплом этой страны и убивает раз в ночь кошмарами, в которых Пак Чимин любит Чонгука. Кошмарами, где Пак Чимин за ним возвращается, долго целует и обнимает. Не потому что так надо, а потому что хочет его, Чонгука, целовать и обнимать.       Самое ужасное в этих снах оказывается пробуждение, вновь выталкивающее Гука в реальность, где Чимин не то что не вернётся за ним — он сам его отдал. С доплатой и доставкой. Ужасного в этих снах оказывается невероятно много. Как минимум до смерти ужасным Чону кажется факт того, что каждый раз он успевает поверить. Приоткрыть в ответе губы и прижаться ближе, не находя и грамма сопротивления. Как максимум до застывших в глазах слезах ужасным ему кажется факт того, что каждый раз он успевает подумать, будто сном было похищение и он лишь заснул в чужих необходимых более, чем воздух, объятиях, когда рассказывал своему доминанту очередную историю. В самом же деле ужасным было всё, стоило понять, что это лишь фикция, мираж, иллюзия и сон.       Осознание реальности приходило не сразу. Оно постепенно подкрадывалось, расползаясь тёмным бордо балдахинов, расшитых золотом, впивалось в кожу расписными потолками с парящими в небесах херувимами, каких в замках Пак Чимина никогда не жило, и осыпалось тяжеловесной люстрой, усыпанной хрусталём и множеством, заходящих далеко за сотню свечей. Осознание приходило медленно, но неотвратимо, каждый раз жаля как в первый. Чон Чонгук всё ещё был смертельно болен неправдой, где он нужен своему Королю. Теперь его травила гниющая действительность, где он коптил чужие губы выскобленным из лёгких воздухом. Не потому что хотел он сам. Потому что так хотел Чон Хосок.       Поцелуи эти всегда оседали сажей на пальцах. И Гук надеялся лишь, что эту вынужденную глупость ему простят. Надеялся лишь, что поцелуи эти, расплывающиеся прогорклой гарью на языке, не вызовут в нём чувств более необходимого и не напомнят Чимину о его, саба, существовании. Доставлять проблем даже после исчезновения не хотелось. А потому Чон каждое утро просыпался, дёргал за колокольчик, подзывая слуг, и позволял наряжать себя во всё, что приглянется его брату. Он послушно подставлял лицо, давая очертить глаза сурьмой и углём, а потом, как и подобает королевским отпрыскам, горделиво расправлял плечи, спускаясь на завтрак к своему новому, тому, кого он должен был называть "хозяином", доминанту. В целом, Чонгук мог сказать про себя, что держался молодцом. Он не отталкивал от себя нежно оглаживающих бёдра рук, но и не позволял перейти границ, вёл светские беседы, распивал чаи и каждый день проигрывал Хо в шахматы. — Как только я улажу ряд мелких неурядиц, я тебя короную, и мы будем править вместе, — отпивая из кубка немного рубинового вина, сказал он, выдёргивая младшего из тягучих, точно патока мыслей. — Тебе, кстати, мат.       Сабу и оставалось лишь удивляться каждый раз тому, как его брат в очередной раз обходит его своей стратегией. Хосок был умён. Чертовски умён и проницателен. Его, думает Гук, не зазря когда-то прозвали надеждой. И пусть он рискнул бросить свой родной край, земли, что теперь в действительности принадлежали ему, были многим больше. Должно быть, не считая горечи на душе, поселившейся на сердце его Господина, это можно было считать успехом. Впрочем, Чон Хосоку абсолютно не было дела до горечи чужих душ, так что его личный успех был более чем абсолютным. Он то и дело что-то говорил, смеялся и вглядывался в глаза младшего, пытаясь найти там хоть долю своего смеха. И дальше поцелуев с неловкими мягкими поглаживаниями не заходил. Он более не причинял его телу боли и не заводил разговоров о предназначениях.       Они разговаривали в основном о пустяках наподобие погоды за окнами, вкусовых качествах тех или иных блюд и прошлом. Чуть реже Чонгуку доводилось участвовать в разговорах о государственных делах и планах на будущее. Впрочем, случалось это всё чаще — Хо намеревался сделать своего брата полноправным королём, и потому теперь постепенно вводил его в курс дела, время от времени рассказывая о некоторых нюансах и изредка выпуская за пределы замка в своём личном сопровождении. Тогда они заводили иные разговоры о том, как обогатились рынки столицы и какие возможности открывают несколько портовых городов близ дворца.       Порой он так же водил его на свои собрания, где каждому из генералов и адмиралов представлял прежде всего своим братом и будущим равноправным с ним правителем, предупреждающе шипя о том, что стоит кому-либо покуситься на Чон Чонгука, он сам лично выложит им тропу в ад. Вояки чуть недовольно кривились, но лишь склоняли головы ниц, приветствуя некоронованного короля. После они обязательно погружались в работу, то и дело очерчивая новые границы территорий — Чон расширял земли.       Новые границы не были чем-то глобальным. Горстка небольших государств, не имеющих никакой возможности выступить против страшного прожорливого монстра по имени Хосок. Всем им оставалось лишь склониться и добровольно стать частью Чонов, оставляя себе возможность стать правящим там лицом, пусть теперь и не королевским. Противящихся же ждал весь ужас войны, горящие дотла деревни и горы трупов. Таланту завоевания Хо оставалось только завидовать.       Это получалось у старшего столь естественно и просто, будто бы он рассуждал о том, что хочет отведать во время завтрака, а не собирался объединить под своим именем множество небольших королевств вне зависимости от их на то согласия. В такие моменты он весь преисполнялся своего благородного спокойствия, был полностью уверен в своих силах и способностях. И это невероятно его преображало. Казалось, он точно становился тем самым полным власти и внутреннего контроля человеком — мальчишкой, влюблённым в бои на мечах. Его глаза горели так, будто бы даже самая маленькая победа была ему в радость. И, присоединяя к королевству очередной клочок земли, он весь словно бы оживал. Он тотчас же оглядывался, ища глазами младшего, и после, стоило ему найти саба, ещё долго смотрел, едва сдерживая редкую, в своей честности "не-королевскую" улыбку.       Чонгук в такие моменты вспоминает, как когда-то ему дыхание запирало на жалкие доли секунд и оторваться трудно было — его так редко настоящий брат словно бы находил какие-то смыслы, и каждую находку у ног его, Чон Чонгука, складывал. Теперь верить в это не хочется. И он, в общем-то, не верит. Но всё равно вспоминает, как когда-то обмерзшие решетки внутренних табу подтапливало с каждым новым отчаянно радостным и в самом деле живым, едва не по-детски цветущим взглядом. С каждой открытой, чуть робкой улыбкой сковывающие кандалы запретов тогда всё больше обрастали самой разрушающей в своей силе ржавчиной инородной, непозволительной ласки. Гук тогда себе оторваться не позволял, теперь же глаза отводит и шарит ими по комнате, ища, за что можно запнуться взглядом.       Это не любовь. Лишь отголоски теперь уже далёкого, навсегда покрытого пылью ностальгии прошлого, когда Хосок был хрупким, тщательно оберегаемым чувством, а Пак Чимин существовал субъективным набором неприятных характеристик. Можно было сказать, его не существовало вовсе. И теперь, порой, Чонгук думал о том, как было бы славно, останься внутри него хоть что-нибудь, кроме воспоминаний о впервые содранной чужим "ненавижу" плёнке кожи. Нет, он более не проклинал тот день, когда он впервые неосознанно опустился на колени перед своим Хозяином, ведь это никогда не помогало ему успокоить оползни внутри. Он проклинал себя. И пусть это едва ли ему помогало, мысль о том, что Чимин-ни-в-чём-не-виноват делала всё легче.       Но всё же, каждый раз натыкаясь на игривый и иррационально добрый взгляд брата, Чон думал о том, как славно бы было остаться тем, кем он когда-то был: вкрай эгоистичным ребёнком, уверенным, что может любить только Чон Хосока, научившего его убивать и окрашивать мир красивым-красным. Сколько бы счастлив он мог бы быть тогда, если бы только всё было как раньше. Сколько бы славно всё было, если бы только ему удалось выполнить поручение Хо той злосчастной зимой, когда он ещё мог забыть о том, чьим сабмиссивом является. Должно быть, его брат обеспечил бы его так же, как обеспечивает сейчас, с той лишь разницей, что теперь Чон Чонгук не может забыть Пак Чимина и принять Чон Хосока, сколько бы те выведенные чернилами по его душе приговоры ни были реальны.       Потому что правдой для него являлось лишь осознание: с этим Чон Хосоком мог быть счастлив только тот Чон Чонгук. Потому что правдой было и то, что "того", способного радоваться новой роскоши и власти Чон Чонгука более не существовало. Существовал он — смесь изуродованных чувств, эмоций и некрасивых реальностей. Продажный до ласки вместо власти, берегущий потрепавшийся браслет Чимина вместо бесценных тряпок.       Впрочем, его правда не мешала другим, не менее реальным в своей сущности истинам. Одной из них было знание того, что такого Чонгука не полюбит такой Хосок и уже не любит такой Чимин. Второй правдой было то, что любовь Хосока всё так же более не была ему нужна, как минимум ввиду отсутствия веры в эту самую любовь. Третьей правдой было собственное желание смеяться над столь нелепым словом. Четвёртой правдой всё ещё было твёрдое понимание того, насколько бы ему облегчили жизнь чувства к однажды умершему, но так и не воскресшему для Гука брату.       Ему ничего бы не мешало терять воздух как раньше, он бы слепо шарил руками по воздуху, ища место, куда можно опереться, и выскабливая в памяти место для очередной бесценно светлой улыбки. Он бы убивал глупых девиц, посмевших не так посмотреть на брата, вновь оживил и вновь задушил бы ту невзрачную Элиот, наивно посмевшую думать, что Чон Хосок её только потому, что на нём выбито природой её имя. Будь у него хоть что-то к своему брату и ничего к Пак Чимину, это было бы чудесно.       Но всё было не так. И потому на полный чего-то слишком сокровенного взор он дарил лишь улыбку. Слабую, натянутую китовым усом, словно бы нарисованную неумелым ребёнком. Потому что даже если теперь он имел полную свободу действий и никому не принадлежал в самом деле, он всё ещё не хотел быть в этом месте и ощущал себя угнетённым узником. А потому сам, словно по чьей-то указке, то и дело заточал себя в отведённой ему комнате. И это так же травило душу.       Порой Чон Чонгуку казалось, будто бы и вовсе не было ничего, что не задевало бы слишком шатких конструкций эмоций. И пусть с каждым днём ему всё проще становилось делать вид, что когти стервозной боли, сидящей в нём чёрной мерзопакостной пантерой со слишком сладким для неё именем, никак его не касаются, они всё ещё драли нутро. А Куки всё так же молчал, словно бы окончательно растворившись или став частью прочной, закалённой ложью брони. В броню эту были вбиты гвозди самой жгучей, но всё ещё отчего-то несуществующей ненависти. И была эта броня многим прочнее множества прошлых, ныне негодных доспехов души.       Мысль эта вызывает новую, совершенно обмораживающую губы улыбку: от Хосока спасала и старая броня, перед Чимином же не выдержала бы и эта. Потому что оба они были преданы. Так или иначе, и что бы то ни значило. Они были преданы. Друг другу или друг другом, теперь не так уж и важно. Потому что в какой-то мере, должно быть, и то, и другое имело место быть. Об этом у него было достаточно времени подумать.       И всё же, в мире, где даже собственная способность дышать без прямого приказа и крайней надобности, оставляла жуткие раны, было то, что ранило Чона многим больше. Нет, оно не сводило с ума, не отбирало волю к существованию и не заставляло понуро опускать плечи. Но до смерти кололо сердце: У Пак Чимина всё было хорошо.       Его королевство всё так же цвело, а люди в нём всё так же развивались. И пусть строительство стены между королевствами продолжалось, теперь на континенте царили отвратительные мир и спокойствие. И даже чёртовы торговые пути возобновили свой неспешный ход. У Пак Чимина всё было хорошо. Именно об этом едва ли не ежедневно докладывали служки-предатели, подолгу рассказывая Хосоку о том, какой славной жизнью теперь живёт доминант из соседнего королевства. — Чудесные новости, — огласил очередной смертный приговор доносчик.       Он был весьма тощей наружности парнем с огромными усталыми глазами и горбинкой на носу. Волнение отражалось в каждом его движении, взгляде и вздохе. И даже непослушные жидкие вихры волос, казалось, кричали о том, как важна эта новость. Получив разрешение и полную ожиданий улыбку от своего правителя, он в ту же секунду принялся откашливаться, доставая из глубокого кармана алой накидки дорогой конверт со знакомой печаткой и тут же его распечатывая: — Многоуважаемый мной новый король земель Ким, Чон Хосок, — принялся читать доносчик и тут же мертвенно побледнел, поняв, сколь необходительным в своих словах был Пак. Голос парня некрасиво дрогнул и сел, но, набравшись духу, он всё же продолжил своё нелёгкое дело: — Я, Пак Чимин, торжественно приглашаю Вас на бал в честь коронации моей дражайшей невесты, принцессы Пранприи Лалисы Манобан, и нашей с ней, Её Королевским Величием, свадьбы. Для нас было бы честью принять в нашем замке вас и вашего брата Чон Чонгука в качестве наиважнейших гостей из тех, кто был приглашен на бал.       Голос парня более не дрожал. Письмо было полно королевских высокопарных речей и учтивостей, но теперь они никак не заботили и не волновали молодого сабмиссива. Он, более того, едва ли мог с уверенностью заявить, что слышал письмо полностью. "Он не твоя смерть", — однажды между поцелуями отметил Хо, останавливаясь всего на секунду и спрашивая взглядом позволения спуститься ниже. Слова эти мантрой переплетаются с венами и сосудами, застывая восковой благодарностью на губах. Чонгук бы оспорил. Потому что броня, та самая новая и хвалёная, что с лёгкостью помогала держать дистанцию между ним и братом, едва не трещит по швам. Потому что не спасает от Пак Чимина, которому и которым был предан, даже на столь огромном и ужасающем расстоянии.       Воздух вокруг холодеет, по ощущениям, градусов на сорок. Мир блекнет и тускнеет, а в горле словно бы всё пересыхает. Пальцы вжимаются в расшитую ткань жакета да так и застывают, что не понять: то ли камень, то ли лёд, то ли металлами суровыми скован. Гук плотно сжимает губы и медленно опускает взгляд, прикрывая глаза. Он чувствует на себе не тот, пусть и родной, взгляд. Хосок говорил, будто бы Пак Чимин не его смерть, и младшему бы поверить, но не получается. Потому что у его Хозяина всё хорошо. И это колет. Режет. Кромсает. Потому что даже если Чонгук прекрасно знал, что всё будет именно так, всё равно был к этому не готов. И это по новой дерёт. Даже если внешне младший не выдаёт ни намёка. — Действительно, новости потрясающи, — срывается пустой смешок с губ Чона-младшего. — Приятно осознать, что юная леди Монобан наконец созрела для брака и прибывает в достаточно добром здравии для того, чтобы выдержать балы королевства Пак.       Чонгук смеётся. Тихо, хрипло. Хосок смеётся тоже. Смех этот змеится в воздухе эхом. Гуку тошно. Тошно и холодно. Смех пробивает грудину дробью, и младшему остаётся радоваться лишь: это не так уж и больно. Хосок говорил, будто бы Пак Чимин не его смерть.

Но Чонгук почему-то всё равно умирает.