Bondage: Inkheart.

— Не подвергай нижнего своего излишней опасности, ничего не делай против воли его и оставайся разумным в своих желаниях, — говорили ему с самого детства. Этому учили батюшки, это вторили няньки. Это стало первым правилом жизни и последним в списке того, что хоть раз в жизни Чхве Сынхён желал бы нарушить.       Удар, удар, ещё удар. Уши забивает гул пьяных зевак. Перед глазами немного плывёт, но даже когда доминант закрывает их на долю секунды, суровый, полный обмёрзшей стали взгляд не исчезает. Сынхён разминает шею и снова вскидывает кулаки в воздух, размазывая по лицу кровавую улыбку — Квон оказывается неожиданно сильным соперником. Внутри бурлит азарт боя, а на языке перекатывается металлический привкус. Саб схаркивает кровь, вытирает тыльной стороной ладони разбитые губы и тут же точно бешеный пёс срывается с места, норовя нанести пару-тройку новых ударов.       Толпа восторженно вопит, стоит Чхве повстречать своего нижнего ударом под дых и увернуться от чужого выпада. В голове проскальзывает насмешка над самим собой: мог ли представить ещё пару месяцев назад, что, приехав к Чон Хосоку за миром, он встретит свою строптивую судьбу, которую по итогу будет вбивать в пол ринга? Вот уж едва ли. От этого хочется рассмеяться. Громко и в голос. Но только наполняет грудь воздухом и старается откинуть все ненужные мысли.       В конце концов, он пришел расслабиться, как позволял себе делать это время от времени. И пусть избиение собственного сабмиссива едва ли тянет на расслабление и веселье, Джиён точно не обрадуется подачкам в свою сторону. А потому дом наносит ещё один удар. Он не слывёт жестоким и не славится кровожадностью, да и желанием сломать без него поломанное не горит. Будь его воля, он Джиёна бы лишь зацеловывал, обласкивал и усыпал самым лучшим, что у него имеется только. Но правдой находится стойкое, едва не мазохистское желание младшего противостоять всему, что ему дают.       И он, встаёт, конечно же.       У саба его взгляд повидавшего ад своими глазами человека. Казалось, этот ад цвёл внутри него самого. Таких ломать не хочется. Впрочем, это и вовсе не представляется Сынхёну возможным. Потому что таких не ломают. О таких ломаются. Это утверждение кажется доминанту истиной уже после первых попаданий. Потому что, несмотря на расползающиеся по телу гематомы, Джиён в самом деле лишь скалится точно разъярённая безродная псина. Ещё несколько мгновений и, кажется, над самым ухом раздастся клацанье массивных челюстей, способных перемолоть своими острыми клыками каждую кость чужого тела. Сынхён восхищен. И прежде, чем он сам это понимает, приходит его очередь жадно ловить воздух — мощный удар с виду не так чтобы уж как-то особенно сильных рук прилетает аккурат в нос. И следом догоняется ещё серией ударов. Защищаться кажется едва ли возможным, и потому каждый из них в этот раз достигает цели.       Квон Джиён был невероятен сам по себе. Он был абсолютной нежностью снаружи и непробиваемой стеной стали внутри. Теперь это было столь очевидно, что оставалось лишь задаваться вопросами о том, почему король не заметил этого в первые же секунды их странного знакомства. Самый грациозный из бойцовских псов был не просто собакой — настоящий монстр, которому, оказалось, не привыкать кусаться и не привыкать зализывать раны. Казалось, он принимал чужие правила, на деле же устанавливал лишь свои. И не сплясать под игру его дудки было просто невозможно — он буквально не оставлял на это никаких шансов.       Его желание овладеть этим миром и доказать ему свою реальность разливалось на дне глаз жаждой крови. Нет, Чхве не знал, что движет этим неистовым по всем меркам созданием, он не знал его истории, не знал даже того, чем саб дышит и чем дышал до того, как на ключицах появилось неизвестное имя. Но чем бы и кем Джиён не предстал перед ним, — иностранный правитель ни с чем не смог бы спутать тяжелое, разносящееся на километры вокруг запахом крови стремление жить лишь по своим правилам. И желание это было столь оглушительным в своей силе, что даже изумлённый рёв зевак отходил на второй план. Сабмиссив перед ним в самом деле был достойным противником, заражая Сынхёна своим упрямством. Он заставлял опуститься на самое дно низменных желаний, сводил с ума каждым точным движением и маской смерти, не способной скрыть разжижающее кровь безумие. Это было важно Джиёну. И потому становилось неизменно важным для Чхве.       Пусть он не мог понять, что именно было столь важным для его нижнего, внутри у него странно свербело от чужой решительности. И доминант столь же твёрдо, как Джи готов был биться за победу над истинностью, был намерен это узнать, даже если в этот раз для этого ему придётся применить всю силу, что у него только имелась. Ведь, оказалось, именно так на этом континенте было принято сближаться. Сынхён примет и это странное правило.       Нет, Чхве такое было совершенно не по душе. В их цветущем королевстве связи превозносили божеским даром, а нижних — ангелами, спустившимися с небес для того, чтобы стать светом для своих доминантов. Сабов чтили как высших существ, и едва ли Сынхён мог помыслить, что он будет вынужден встречать свою судьбу кулаками. Это было странное место и странное королевство, где нижние боролись за жизнь, были нелюбимы и угнетены своими же господами. Но пусть даже Сынхёну подобное было дико, он точно был из тех, кого с младенчества воспитывали принимать чужую судьбу такой, какой она была, и никогда не перекраивать её в угоду своим желаниям.       Его судьба была непокорной, вздорной и до одури жесткой в своей силе и решительности. Его судьба, очевидно, прошла ужасные в своих смыслах преграды и теперь стояла перед ним. Судьба, что снаружи нежней любой ласки. Судьба, что внутри твёрже любой стали. Джиён умел выбивать из жизни то, что ему было нужно, и Сынхён собирался принять эту правду такой, какая она есть. Квон Джиён был прожженной жизнью проституткой, имел секретов больше, чем находилось костей в человеческом теле, а кожу его покрывали сплошь чернильные узоры татуировок. Он был из тех, что носил с собой больше ядов, чем лекарств, и скалился на весь мир, стоило почувствовать хоть толику опасности.       И это ничуть не порочило сабмиссива в глазах мужчины. Это совершенно не портило ценности их связи. Потому что Чхве Сынхён верил: не важно, Ким он, Мин или Квон; рыжий или с волосами чернее ночи; непорочный или сам лик греха — Джиён определённо был ангелом. Самым настоящим, созданным кем-то свыше лишь чтобы однажды встретиться в полном искусственных облаков тесном пространстве комнаты борделя и после каждое утро провожать нарочито равнодушным взглядом обещающую вернуться ночью судьбу. Он был создан, чтобы на каждую ласку отвечать ядом в самое сердце, но позже всё равно пылать в руках своего доминанта. Его саб определённо был ангелом. Прошедшим свой собственный путь, родившимся на земле, где цвели только кровавые цветы и бились только чернильные сердца. Но ангелом. Сынхёна это не пугало. Ведь, по его скромному мнению, Квон Джиён не мог быть иным и должен был пройти всё то, что уготовили ему хитрые боги, и стать тем, кем он был теперь. И что бы там не случилось, что бы там не сломалось, Сынхён верил. Верил в столь малознакомого и столь интересного сабмиссива. Пусть они были знакомы не более недели, Чхве Сынхён верил в Квон Джиёна.

Ведь даже ангелы спускались с небес, сжимая в руках острые мечи.

      Так чего было удивляться, что его личная святыня сделала себя сама? Чего было удивляться, что свой путь он пробил собственными костями, кровью и потом? Очевидно, это было не так уж и важно. Нужно было лишь помнить и понимать, чему его учили: не подвергай нижнего своего излишней опасности, ничего не делай против воли его и оставайся разумным в своих желаниях. Три столпа веры их народа. Три нерушимых заповеди отношений к нижним. Так его учили и так его воспитывали. Каждый день его славная матушка находила время для того, чтобы повторить эти слова своему сыну, каждый день ему вкладывали эти знания в голову. И оттого тяжелей чувствовал себя Сынхён, направляя кулаки в сторону Джиёна. — Сдайся, — нет, Чхве не приказывал. Ему и вовсе претила мысль о насильном подчинении чужой воли. Ведь злоупотреблять своей властью над человеком, ничего не смеющим тебе противопоставить, казалось ему недостойным хорошего короля. И потому Сынхён просил.       Джиён лишь фыркал, хмурился и, в очередной раз утирая с лица лишнюю кровь, с новой силой бросался в драку. Доминант был на порядок сильней, и это было совершенно очевидно для них обоих. Квон не простил бы поблажек в свою сторону, а король мог без лишних усилий закончить этот бой. И всё же что-то не давало ему этого сделать. Быть может, то было непонятное рвение младшего. Быть может что-то ещё, пока незримое и недоступное старшему. Но ему однозначно не давало покоя это "что-то", сквозящее в каждом движении нижнего. Ему однозначно не давало покоя это "что-то", острыми лезвиями рассыпающееся во взгляде Квона. А потому он поддавался, чем только больше злил Джи, после нанося пару более-менее сильных ударов. — Пошел к чёрту, — кровавая улыбка расползается насмешкой по лицу огненоволосого.       Джиён валится на промерзшую землю с добрый десяток раз, пачкая ту кровью, но после неизменно поднимается. Толпа восторженно ревёт и засвистывает. Они продолжают что-то выкрикивать, едва не вываливаясь за ограждение их арены из-за устроенной ими же давки. Эту бойню стоило бы уже закончить, но саб точно поставил своей целью вернуться на небеса, и потому теперь, вновь тяжело опираясь на разодранные кулаки, медленно поднимался. Он был хорошенько подбит, но не смел терять решительности. Кинув кроткий взгляд куда-то в бок, нижний едко усмехнулся. И эта усмешка стоила Сынхёну пробитых чужими воспоминаниями лёгких.       Всё вдруг встало на свои места, когда глаза застелили сменяющие друг друга картины самого ужасного для короля содержания. Его сабмиссива ломали. Ему выкручивали руки и заставляли прогибаться ниже возможного. Брали грубо, жестоко, больно. Брали против воли и брали "за так". Пускали по кругу и в наказание, и в награду. Всё стало на свои места. Джиён не спускался с небес, держа в руках разрезающую плоть сталь — Джиёну меч в руки вложили посмертно, сказав, что поражение отныне есть смерть. Он вороном не родился, его им стать заставили.       Это было похоже на отчаяние. Его саб поднимался с холодной земли, а словно бы со дна преисподней. Всё в голове доминанта вдруг смешалось, будто бы то не были просто чужие воспоминания, будто бы то были самые жгучие и болезненные из всех возможных ударов. Сынхён думал, что такие, как Джиён, не плачут, но теперь перед ним стоял не безрассудный жадный до крови боец, перед ним тенью проплывало его прошлое — заходящийся хриплым плачем мальчишка, опадающий на пол каждый раз точно марионетка с перерезанными нитками, стоило очередному клиенту покинуть пределы комнаты. Сынхён думал, что такие, как Джиён не плачут, но красные от слёз глаза успели остаться на подкорке сознания посмертным оттиском. Сынхён думал, у Джиёна душа всех чернее и слёзы точно чернила будут тоже. Но те отчего-то кажутся сто крат чище родниковой воды. Они — безупречный концентрат боли. И Сынхён её чувствует.       Поклясться готов, он знает теперь, как это, когда внутренних органов узлы змеями страха чужого вьются. Каждый новый удар — новое воспоминание. Каждое новое движение — старая боль. Чхве Сынхён теперь отчаяние чужое на вкус знает. Перепачканное кровью истерзанное неспособными на ласку руками тело Джиёна то и дело сменяется в сознании идентично перемолотым телом незнакомого мальчишки и тихим, повторяющимся "не сдамся" внутренним хрипом. Впрочем, стоит перевести взгляд чуть выше арены, каждое из теперь пожизненно ненавистных лиц находится с точностью до последнего. Оценивающие, цепкие, гадко ухмыляющиеся. Доминант лишь кулаки крепче сжимает. У него своя страшная борьба, где каждый шаг - приговор. Для кого не ясно, но для них обоих, кажется. — Не вставай, — он всё ещё просит. И себе клянётся, что ни одно из установленных для себя же правил не нарушит. Пусть он хоть тысячу раз король, пусть ему до бесконечности с рук всё сходит. Если не справится, значит и не достоин.       Джиёну же плевать. Облака белые из лёгких выпускает, шатается, но встаёт в который раз. Срывается. Бьёт. Только вот Чхве там больше не безрассудство видит — заплаканного пятнадцатилетку. И принципиальное желание идти наперекор любым из существующих причин проиграть. Ведь поражение есть смерть. Поэтому беловолосый усмехается чуть иронично. Ведь если это смерть, то и пусть.

Он за Джиёна умрёт тогда.

      Пусть это и значит, что умрёт прежде всего для Джиёна. Пусть это и значит, что младший ему такого не простит. Для Сынхёна доминантом быть не значит приказами сыпать. Для Сынхёна доминантом быть значит принимать необходимые решения, даже если последствия разрушительны будут. И оттого каждый из последующих ударов нижнего принимаются открыто. Каждая доля чужой ярости достигает своей цели. Сабмиссивы всегда были способны принять больше боли, это было так, но Чхве полагал, что этим не стоит пользоваться. И потому Джиёна он подвергать бессмысленным казням не станет, даже если тот сам полезет. А потому лишь вторит одними губами: не подвергай опасности, ничего не делай против воли его и оставайся разумным. А потому лишь продолжает удары принимать и шептать: люби, оберегай, не суди.       Саб едва с цепи не срывается. Удар, удар. Промах. Снова удар. Джи вымотанный, весь смесь чёрных, как его прошлое, тату и цветных гематом. Джи тяжело дышит. Но всё равно наступает. И снова бьёт. Королю так не нравится и не хочется. Ему больно на своего нижнего даже смотреть, внутри всё гудит возмущениями собственных безупречных табу, а потому он концентрируется на огне волос и зубы сильнее стискивает. Ради судьбы можно и потерпеть. Но только если терпеть придётся ему, не Джиёну. Тот, видно, успел натерпеться и поломаться сотни раз, чтобы теперь стоять тем, кем стоит перед ним.       Доминант улыбается лишь. Так было "до", а "после" Чхве не допустит. Увезёт в своё королевство, где цветам не нужно питаться кровью, чтобы цвести. Увезёт и покажет, что есть другие, плодородные земли. Поможет ладонь разжать и руку свою туда вместо меча вложит. Украсит шею самым лучшим из ошейников, наградит самой лучшей жизнью. Несмотря ни на что. Поэтому улыбается. Да, ему после этого, очевидно, трудно будет добиться того, о чём он в свои тридцать пять боялся даже грезить. Но он рискнёт. Найдёт иные пути расположения к себе. — Не смей мне поддаваться! — Квон рычит почти что, стоит ему заметить, как верхний отходит на пару шагов назад, пару раз тяжело выдыхает, кажется, думает о чём-то с пару секунд, и руки вверх поднимать собирается. — Пошел к чёрту, — теперь черёд Сынхёна размазывать по лицу кровавую улыбку. И прежде, чем Джи очередной раз кинется на него с кулаками, руки в самом деле вскидывает вверх, в воздухе их скрещивая.       Бой останавливается. И даже зеваки замолкают, пытаясь осознать произошедшее. А потом лишь большим рёвом заходятся. Сынхёну плевать. Джиён не двигается, кулаки сжимает и волком смотрит. Словно бы верил, но получил нож прямо в сердце. Весь он суровеет и мрачнеет. Старшему кажется, сами небеса сгущаются над ним тучами, грозя поразить чужеземца своей могучей силой. Что ж, Сынхён и без того поражен. И даже если улыбка неуместна, даже если тяжело, он её со своего лица не стирает. Укладывает ладонь на чужое плечо и чуть сжимает. Жутко хочется что-то сказать, но слова не находятся. Они сбиваются в комок, а потом испаряются ироничным вздохом. Он сделал то, что нужно.       Квон кривится, смотрит с нескрываемым презрением и, сбрасывая чужую ладонь с плеча, выбирается за пределы арены. Его извечный слуга как обычно рядом. И Сынхён так же кивает своему в сторону саба. Ёнбэ понимает всё с точностью до секунды, тяжело вздыхает, неодобрительно качая головой, и спешит к Джиёну. То, что король от своего истинного не отклеится, даже не сомневается. Протягивает одежду и чистый платок, стирая лишнюю кровь. — Вы дрались как болван, мой господин, — честно высказывается рыцарь. И Чхве хочется рассмеяться, соглашаясь. — Что есть, то есть. — Но доминантом Вы показали себя превосходным, — добавляет Тэян и протягивает ножны массивного меча. — Ваше королевство может вами гордиться.       В этот раз Король не отвечает, лишь эфес в руке сжимает и следует за своим нижним. Тот, кажется, успевает с кем-то разругаться. Неприятный старик с болезненно потной кожей и красным от пьянств лицом заходится смехом, тычет в Квона усыпанными дорогими металлами пальцами и недовольно размахивает руками. — Надеюсь, твою блядскую голову не посетила мысль, будто бы я отдам тебе мальчишку за это убожество вместо боя? Так не идёт, он не проиграл, а сдался. Что ты пообещал ему за это? Как обычно секс? Ну конечно, что ещё может предложить подобная тебе шваль?! В таком случае и со мной расплатишься по старинке. Прямо сейчас! — мужчина сально улыбается, и только теперь Сынхён замечает в ногах одной из теперь самых ненавистных ему мразей скукожившегося от боли мальчишку. Новые старые образы пробивают сознание параллелями. Королю впервые хочется решить всё насилием. Джиён молчит, смотрит мутным взглядом не то на своё страшное прошлое, не то на мальчонку в чужих ногах — одно и то же по сути. — Мы ведь с тобой договоримся, не так ли?       Кажется почти обнаженным, беззащитным. И вновь решительным. Смотрит полными страшного шторма глазами на Сынхёна, так, что внутри всё обмораживается без шанса оттаять, плотно сжимает губы и, отводя лицо от старшего, безмолвно кивает старику на раскинувшийся недалеко от них шатёр. — Не ходи за мной, если не хочешь встретить свою смерть, — говорит Джиён, словно бы у него и на затылке глаза, позволяющие ему разглядеть, как беловолосый едва не срывается с места.       И Сынхёну хочется смехом рассыпаться прямо на месте. Он уверен, у смерти его от рождения чёрные волосы, что прямо в эту секунду полыхают самым жутким в своей силе пожаром. Он уверен, у смерти его глаза цвета бури. Он уверен: смерть свою он уже встретил. — Не ходи за мной, я сам приду, — он усмехается куда-то в воздух, но смотрит не то почти обречённо, не то почти мертво.       Они удаляются вдвоём, и дому вдруг кажется, что, видно, не столь он и достойный, раз у его судьбы в глазах столько боли. Джиёна нет всего несколько секунд, а Сынхён каждый из своих взглядов на жизнь почти проклинает. Он мог приказать. Он мог остановить. Но всё ещё стоял там, где его нижний его оставил. Он мог сделать так много против чужой воли, но лишь смотрел на перепачканного и слишком юного для подобной жизни мальчишку. Секунды тянутся годами, среди которых минута кажется столетием. И он уже готов был сорваться с места, когда шторка навеса вновь отворилась, являя свету безэмоциональное лицо Джиёна. — Я договорился, — сухой и вдруг почти трескучий голос никак не сочетается с образами ангелов, о каких рассказывали Сынхёну. Саб кидает подле мальчишки отрубленный палец с увесистым перстнем-ключом. — Мы пришли к компромиссу. — Вы... Вы убили его? — патлатый и перепачканный мальчишка несколько секунд не решается коснуться обрубка, не смея оторвать заплаканного взгляда от Джиёна. — Нет, мы лишь оба сошлись на мнении, что пальцев у него больше необходимого, — Квон казался уставшим, почти смертельно. — Неужто отрезал все? — Сынхёну бы злиться, кривиться и отрицать, что это не его судьба, но он отчего-то страшно этому рад и страшно этим горд. Что-то в нём вдруг словно бы чернеет, заражаясь чужой жестокостью. Но король на это внимания обращать и не думает. Лишь поражается. И взгляда восхищенного оторвать не может. — Нет, только два, — младший поджимает губы и кивает на валяющийся у детских ног кусок плоти: — этот и член.       Сынхён сравнил бы Джиёна с фениксом. Но нет, то птица другого рода и племени. Потому что Квон Джиён не сгорает. Квон Джиён сжигает. До тла, беспощадно, безжалостно. И птиц таких прежде доминант не знал, но вот он, стоит перед ним — гордый и неизвестный вид. Вид из тех, что выше жизни свободу чтит. Особенно ироничным мужчина находит тот факт, что, услышав о произошедшем, никто не срывается в шатёр, никто не кидается на сабмиссива. Лишь так же оценивающе ухмыляются и цепляются взглядом. Джи же поддевает мыском ботинка отрубленный палец, подкатывая его ближе к мальчишке. — Если хочешь пойти за мной и получить моё покровительство — снимешь ошейник с себя сам. Хочешь остаться со своим господином — можешь попытаться пришить этот кусок дерьма обратно к нему. Глядишь гниль к гнили приживётся. — Квон пустой словно бы. Смотрит так будто гипнотизирует. Пронзительно, прямо внутрь и едва не насквозь. — Можешь идти куда угодно, можешь оставить палец у себя, можешь отдать его другим. У тебя много путей, и выбор останется за тобой.       Мальчишка дрожит, взгляда оторвать не смеет и слезами лишь заливается. Сабмиссив перед ним до жути пугающий, он само воплощение тьмы и жестокости. Джиён в его руки нож вкладывает окроплённый кровью господина и улыбается так, что кажется вдруг ещё более устрашающим. — Дорог много, — нож прочно вкладывается в чужие трясущиеся руки. — Я не знаю, кем ты станешь и что с тобой будет. Можешь зарезать этим ножом себя, если боишься узнать, что будет дальше, а можешь забить до смерти ту верещащую в шатре свинью и стать одним из моих слуг в борделе. Тебя так и продолжат иметь, но тебе не придётся спать на улице, у тебя будет еда, тёплая купальня и деньги. Не самая худшая возможность, не так ли?       Жесткая усмешка укладывается на мрачное лицо Джи, когда он наблюдает за тем, как безродный мальчуган подносит лезвие к собственной шее, едва не решаясь надавить. Мальчонка рыдает, едва не роняя нож, но всё так же не смеет отвести взгляда от застывшего посмертной маской лица Квона. Ёнбэ хмурится, намереваясь выбить из чужих рук лезвие, но Сынхён лишь преграждает ему путь рукой. — Не мешай ему, Тэян. Это его жизнь, и мой саб даёт ему выбор. Мы не имеем права мешать ему определить свой путь, даже если это значит, что его путь закончится несколькими мгновениями позже.       Пусть Квон и не подавал виду, всё внутри него пылало. Сынхён чувствовал это и теперь поражался тому, сколь в самом деле был чувствителен его нижний. И потому, когда мальчишка вдруг не прекращая рыдать, отвёл от себя лезвие ножа, кое-как вставая на дрожащие ноги, и двинулся в сторону шатра, король впервые почувствовал странное облегчение. Словно бы это жизнь Джиёна висела на волоске, словно бы это он сидел на холодной земле, отчаянно сжимая в руках перепачканный хозяйской кровью нож и намереваясь проститься с этим страшным миром. Быть может, вдруг подумалось ему, именно так это когда-то и было. Быть может, кто-то однажды дал ему сделать свой выбор. Быть может, потому его сабмиссив теперь точно так же давал выбор тем, кого желал спасти.       В любом случае, когда страшные хрипы из шатра закончились, и мальчишка вернулся к Джиёну, Чхве был готов поклясться, в глазах его зародилась странная преданность. Он с силой сжимал в окровавленных руках нож, был абсолютно опустошен, но всё же сделал свой выбор. Обрубленный палец с перстнем был подобран, а ошейник был снят и вложен в руки Квона. Король не знал, отчего эта картина казалась ему столь всё меняющей. Но отчего-то был уверен: Джиён только что создал безупречно преданную бешеную псину без рода и племени, что растерзает любого на своём пути. — Как твоё имя? — Лео. — Хороший выбор, Лео, — казалось, в один миг вся мрачность с лица Квон Джиёна улетучилась. Он был доволен. Взяв мальчишку за руку, он вдруг слабо улыбнулся ему. — Уверен, однажды ты зацветёшь.       Саб ненадолго замер, прежде чем повернулся к Сынхёну. Он точно хотел что-то сказать. Эти слова отпечатывались в его взгляде, в каждом крохотном движении. — Мне жаль, что вам довелось лицезреть эту сторону моего королевства, Ваше Высочество, - он аккуратно преклонился прежде чем удалиться.       Сердце его отбивало странный ритм. Быстро подозвав к себе Тэхи, он приказал ему поскорее найти им экипаж, что доставит их в бордель. Лео, как представился его новый подопечный, нуждался в тёплой ванной и хорошей порции еды. Он не мог объяснить своего стремления спасать безнадёжных мальчишек и девчонок от владельцев ринга даже себе. Казалось, то было отчаянное желание спасти самого себя. И даже если это заняло слишком много времени, лишая его теперь права на отдых, это всё так же его устраивало. Весь остаток дня они обходили заведения, принадлежащие Квону и сверяли списки "новых покупок". — Господин, вам стоит объявить преемника, — в очередной раз настоял на своём Тэхи, помогая разгрести навалившуюся работу. Уже несколько часов к ряду они возились с множеством необходимых бумаг. — Что ж, кажется ты прав, — устало потерев переносицу, почти внезапно даже для самого себя согласился саб. Теперь на его плечах было слишком много обязанностей, чтобы нести их в одиночку. — Но прежде нужно разобраться с тем, что уже есть. Когда должна прийти новая партия оружия? — Уже завтра, Господин, — тут же отозвался мужчина, сверяясь со своими записями. — Крупная партия оружия и доспехов должна прибыть завтра в наш город вместе с господином Сухо и его бродячим цирком. — Цирк, да? — вдруг чуть взбодрился Квон. — Чудесная новость. В таком случае, не забудь взять у торговцев несколько билетов. Если всё пройдёт хорошо, завтра я объявлю своего преемника. — Слушаюсь, Господин.       Чуть усмехнувшись своим мыслям, Джи вновь вернулся к своим делам. Ведь только они помогали спастись от той лавины эмоций, что накрывала его с головой. Очевидно, только работа и могла укрыть его от мыслей о Чхве Сынхёне и том, что как бы он ни противился, он всё равно раскрылся ему. Пусть ничтожно мало, но всё же раскрылся. Ночь прошла почти незаметно, если Квон Джиён вообще смел измерять время подобными единицами. Во всяком случае, он так бы и продолжил копошиться в образовавшихся делах, если бы Тэхи не вошел в его комнату уже держа билеты в руках. Только в этот момент саб услышал, как в самом деле шумно стало на улицах — бродячие артисты не скупились на громкие кричалки, песни и красочное шоу.       Сегодня его ждало не меньше дел, чем обычно, и потому он тут же приказал нагреть себе ванну, в это время спускаясь в одну из комнат борделя, чтобы справиться о состоянии нового подопечного. И пусть он всё ещё был страшно болен своими недавними переменами в жизни, после глобальной помывки и кропотливой работы служанок выглядеть он стал многим приятней. Удостоверившись в том, что всё было не так уж и плохо, он аккуратно вышел за пределы спальни и прикрыл за собой дверь. Всё было как обычно. Его мыли, кутали в бинты и балахонистые тряпки, он как обычно прежде петлял по улицам, а после осматривал несколько потухшего в своих стремлениях Чонгука. Всё было как обычно, кроме чувства предвкушения вечера, когда он наконец сможет расслабиться. И пусть всё тело страшно болело после недавнего избиения, пусть он снял себя из "меню" своего борделя на некоторое время, он отчего-то ни о чём не жалел.       А потому, стоило ему попасть на территорию, где уже раскинулись яркие цирковые шатры, он не смог сдержать улыбки. Безжизненное лицо маленького Лео также преобразилось, стоило ему понять, что сегодня его новый хозяин сделал ему самый большой подарок в его жизни. Нет, Джиён не возился и не нянчился с новыми детьми, он просто давал им выбор между жизнью и смертью. И если те выбирали услужение ему, он не мог отказать себе в том, чтобы показать, что даже в этом ужасном месте есть место ярким краскам. Тэхи как обычно держался поблизости, протягивая на входе билеты. По улице сновали непомерно высокие клоуны на ходунках, манили своей загадочностью колдуньи, атлеты удивляли сноровкой. Это был лучший бродячий цирк на всём континенте. И теперь, когда они вернулись в столицу, все спешили на их выступление.       Жонглеры и воздушные гимнасты. Разукрашенные скоморохи и бесстрашные дрессировщики. Это место было полно чудес. И даже сам король Чон Хосок сидел среди зрителей вместе со своим братом. От мысли о том, сколь близок к своей цели тот был в тот момент, Джиёну хотелось рассмеяться. И всё же он точно так же наблюдал за выступлением. Заклинатель змей и укротители огня поражали своей ловкостью. И знай король, что каждый из этих людей являлся отпетым преступником, перевозящим для Джи сабмиссивов, доминантов, оружие и драгоценности, он выглядел бы сто крат счастливей. Но к счастью, он этого не знал. Он не знал ничего. И в какой-то мере это радовало бастарда куда больше выступления.       Толпа взрывалась аплодисментами и криками восхищения каждый раз, когда воздушные гимнасты парили, проделывая в воздухе немыслимые трюки. Толпа замирала в ожидании и изумлении, будь то дрессировщик, без тени сомнения кладущий голову в пасть свирепого льва, или извивающаяся перед ними ужом на сковородке женщина-каучук. Толпа была благодарна. И даже когда всё представление закончилось, люди ещё долго сновали туда-сюда, громко веселясь и рассказывая друг другу сколь всё было завораживающе. Джиён же спешил за кулисы. Ему теперь страшно нравилась идея объявить своего наследника, и потому, подозвав к себе Тэхи, он поскорее спешил к артистам. И даже крупная поставка оружия казалась ему не столь важной.       Войдя в один из актёрских шатров, он тут же расплылся в улыбке. Хорошо знакомые черты лица мрачно оглядывали его в отражении зеркала. Парень перед ним смывал с тела слои грима, обнажая полную страшных шрамов кожу. Перед ним стояло воплощение бескрылых демонов, истинный, созданный им монстр. Названный брат и безупречная машина для убийств — его личное, сочащееся ненавистью чудовище. — Представление только закончилось, а Квон Джиён уже в моём шатре. Я думал, этот вечер не мог оказаться хуже, но ты как обычно доказываешь обратное.       Угрюмый оскал разрезает чужое лицо. — Я тоже рад тебя видеть, Намджун~