Bondage: Inkheart.

— Мы ещё полетаем, Джун-а, — голос Сокджина едва пробивался через туман угасающего сознания.       Кажется, он был болезненно отчаянным. Страшно хотелось успокоить, что всё будет в порядке. Но тело его лишь леденело с каждой последующей секундой всё больше. У Намджуна не было сил. Он не мог даже поднять век — всё наливалось тяжестью свинца. И даже пусть он понимал, что умирает, был страшно этому рад, ведь он пал не просто в бою, он заплатил богам собой за разорванные связи. Он спас Джина. Остальное было неважно. — Мы ещё полетаем, Джун-а... — его саб всё продолжал звать, словно бы надеясь, что этими словами можно исцелить.       Слабый, надрывающийся. Король самого кровавого из всех королевств разрывался в своих слезах. Нет, Намджун не был этому рад. Сокджин не должен был страдать. Он должен был жить во что бы то ни стало. Он должен был летать, даже если Джун этими крыльями посмертно станет. — М...щё...таем...ун-а... — слова становились всё неразборчивей. Но, к сожалению, Нам всё равно знал, что словно мантру повторяет его нижний.       Это было похоже на пытку. Хотелось обнять в ответ, натянуть на лицо пусть даже самую слабую из всех улыбок. Но мир расползался в руках словно некачественный шелк, опадая тонкими лоскутами. Его окружала только тьма. И пусть защищать Джина значило умереть, это вовсе не так страшно, как если бы он потерял его самого. Пусть тепло покидало его тело, мысль о том, что он спас своего Короля грела останки души. Этого было достаточно, чтобы достичь дна своих тёмных вод. Осознания того, что Сокджин остался жив, было достаточно чтобы умереть. Он справится.

Намджун верил в это.

      Верил в это, отпуская каждый из любимых образов. Верил, растворяясь в топящей тьме холодного мира. Потому как вера в это позволяла ему ни о чём не сожалеть. Вера в это помогала расслабить плечи и обвалиться в объятиях Сокджина в самый прощальный раз. В конце концов, теперь никто бы не смог их осудить за эту недозволительную близость безродного слуги и правителя. В конце концов, теперь никто бы не смог осудить его за свою слабость. А о том, чтобы испустить свой последний вздох в руках своего короля, он и мечтать не мог.       Он знал, как это — умирать. Подкрадывающаяся к горлу смерть любила облизывать щеки своим смрадным дыханием, заставляя всё естество гореть, точно бы оно находилось в раскалённой печи. Её костлявые руки испепеляли всё, чего касались. Смерть подкрадывалась, чтобы душить мучительно долго, смерть любила вгонять когти поглубже в плоть, раздирая тело на волокна. Эта женщина была самым искусным палачом из всех, она могла дать фору в пытках любому дознавателю. Смерть любила перемалывать своими одеревеневшими от жестокости ладонями кости, вскрывать лёгкие и засыпать туда осколки. Осколками всегда было больно дышать. Смерть знала это лучше всех, и потому не жалела использовать на своих жертвах. Она давила на глаза, сдирала кожу до последней клетки. Смерть была страшна в своей любви вводить агонию внутривенно. Намджун это знал. Он часто умирал, прежде чем встретил Джина. Он умирал, чтобы воскреснуть, и воскресал, чтобы после снова умереть. Потому что Ким Намджуна Боги не любили.

Но он страшно был любим Смертью.

      Эта любовь стала его проклятием. Он понял это не сразу. Просто вдруг прошивающий тело мороз обломал свои острые иглы. Просто Джун вдруг открыл глаза. И тут же об этом пожалел. Ему никогда не нравилось воскресать. Глотку драло так, словно кто-то запихал туда раскалённую кочергу, а язык, казалось, намертво прилип к нёбу. Сознание медленно расплывалось маслянистой кляксой где-то в воздухе. Размазанные в безобразное месиво слова клубились в голове комьями пыли. И в целом было страшно пусто. Всё вдруг онемело от боли, заставляя содрогнуться в тихом стоне. — Го...дин Кв.н, к...тся, он очн..ся, — некоторые звуки всё ещё выпадали из этого мира, разрываясь внутри точно переспелый помидор и обливаясь соком боли. Каждый шепот казался мучительно громким. Слова резали слух словно игра на расстроенной скрипке. Весь мир был слишком громким и шумным. — Господин Квон, Намджун очнулся!       Скатывающийся в промозглый визг голос девушки заставлял кривиться от боли и рези в ушах. Раздавшийся от захлопнутой впопыхах двери звук напоминал удары набата. Постепенно всё вставало на свои места. Осознание того, что он в самом деле выжил, билось жилкой хрупкой надежды на лучшее. И пусть он пока едва мог двигаться, он должен был это сделать во что бы то ни стало. Ему нужно было увидеть Джина, даже если за это его казнят. Но стоило ему предпринять попытку пошевелиться, как всё тело его пробило тросами едкой, поражающей каждую клетку тела болью. — Лежи не рыпайся, чёртов рыцарь, — нарочито раздраженный голос Джиёна привычно сочился горечью и иронией. Старший закурил и тут же выпустил в воздух белёсую струйку дыма, смотря на доминанта из под полуприкрытых век. Несмотря на раздраженный тон и следы невероятной усталости на лице, весь он вдруг смягчился. — С возвращением. Я рад, что ты выжил.       Он был честен. Джун чувствовал это. Он просто не мог этого не чувствовать — слишком многое их связывало. Младший едва-едва усмехнулся, вновь закашливаясь своей болью. — Джи...н, — говорить было сложно и больно. — Где...мой саб?       Длинные промежутки тишины кромсали предложение, а голос казался тихим и трескучим. Впрочем, это никак не мешало черноволосому доктору в понимании чужой речи. Ему было не в первой откачивать Нама. Казалось, не было ситуации, в которой он не смог бы выцарапать жизнь младшего обратно себе. Порой Джун даже задавался вопросом: был он любим смертью или же Квон Джиёном. Хоть он и не отрицал возможности того, что Квон Джиён этой смертью и был. — Твой король в своих покоях, — стоило услышать эти слова, как у дома отлегло от сердца. — Но тебя к нему я не пущу.       Джун хотел что-то сказать, но едва двигающийся от засухи язык и всё ещё парящее где-то в воздухе сознание не позволили этого сделать. Врач снова хмыкнул, кажется, понимая всё по одному только взгляду, сделал ещё несколько затяжек, закусив самокрутку губами, и лениво налил доминанту воды из графина. Приподняв его голову одной рукой, второй он поднёс миску с водой к губам Намджуна и напоил его. Младший пил медленно, но жадно, стараясь утолить неприятное чувство и страшно желая выругаться на Джиёна за то, что тот не пускает его к истинному. — Ещё... — прошептал он, когда вода закончилась. Жажда никуда не уходила. — Нельзя. У меня нет желания возиться с тобой, когда ты решишь, что тебе срочно нужно отлить. Я и так всё время тебя обтирал и заботился о простынях, чтобы ты не заработал себе пролежней. Когда тебе станет чуть проще передвигаться, можешь пить и есть сколько угодно. — Ты чёртов демон. И всё же, какого чёрта мне нельзя к Джину? — Потому что тебя я спасти смог, а его — нет, — Джиён не любил лгать Наму, к тому же считая это бесполезным. Стоило ему понять, что младший вновь порывается встать, он тут же добавил: — Я сказал тебе лежать. И лучше тебе не злить меня. Я едва вытащил тебя с того света, и, если ты хоть думать посмеешь, что после этого я позволю тебе встать, прежде чем твой организм отойдёт от лихорадки, я тут же тебя привяжу к этой чёртовой кровати. Сейчас ты не можешь даже стоять, не то что ходить. Этот чёртов Хосок начинил стрелу отличным ядом, — Квон недовольно поморщился, скручивая очередную самокрутку, пока докуривал старую. — Твоё счастье, что я отравил тебя всем, чем можно отравить на этом континенте, ещё несколько лет назад. Иначе, очевидно, ты умер бы уже через несколько минут. А Джин. Джину хуже уже не станет. — Ты нормализовал его состояние? — лёгкая Надежда тут же легла отпечатком на лицо доминанта. — Нет. Просто, боюсь, хуже с ним уже быть и не может.       Эта информация тогда крюком содрала всю кожу и вновь заставила предпринять жалкие попытки встать, опираясь на неслушающиеся дрожащие руки. Завершившаяся почти удачно попытка стоила ему удара Джиёна под дых и болезненного сквозь стиснутые зубы скулежа. Черноволосому не было необходимости напрягаться, даже лёгкий толчок в плечо заставлял пасть ниц - настолько слаб был Джун. — Мне нужно... Увидеть..его.. — Не нужно тебе его видеть, — вновь устало вздохнув, протянул доктор. — Он... Он сошел с ума от своего горя. Он думает, ты мёртв. И это убило его. Я бы сказал, его больше нет, Намджун. — Ты что, даже не сказал ему, что я выжил? — Разумеется, я не сказал, — едва не шипя, огрызнулся Джи. — Я сам не верил в то, что ты выкарабкаешься. Дать ему ложную надежду на то, что я смогу тебя спасти, не будучи в этом уверенным? Да он бы окончательно рехнулся. — Но теперь-то можно... Умоляю, Джиён. Просто дай ему увидеть меня, он очнётся. Просто дай мне увидеть его, я верю, ему станет лучше.       Квон тяжело потряс головой в воздухе и глубоко затянулся. Что-то в его виде выдавало лёгкую горечь и, быть может, даже желание уберечь Нама от чего-то страшного. Он смотрел прямо в глаза младшему ещё некоторое время, прежде чем недовольно цыкнуть, потушить недавно зажженную самокрутку и, неприятно хлопнув дверью, удалиться из комнаты прочь. Джун думал, это конец, но через какое-то время дверь вновь открылась. — Сюда, ваше величество.       Черноволосый лекарь придерживал дверь одной рукой, второй заводя внутрь едва живого короля. Закрыв дверь, он схватился рукой за спинку стула, придвигая его ближе к стене и усаживая на него Саба. Лицо Сокджина было страшно осунувшимся и изнемождёным от горя. Весь он был болезненно исхудавшим и словно бы посеревшим. Ничего не выражающий взгляд смотрел скорее в пустоту, нежели был на что-то направлен. Скорбно поджатая нижняя губа, равнодушно припущенные веки и отсутствие каких бы то ни было эмоций на лице были словно бы завершением нового, неизвестного Ким Сокджина. Из под одежды выглядывали перемотанные окровавленные ключицы. Джи чуть поправил чужую одежду и несколько раз наглядно помахал ладонью перед лицом правителя. Реакция, как и прежде, отсутствовала. Ещё несколько раз чётко проговорив информацию о том, что доминант жив, и не получив никакого на это ответа, Квон взглянул на младшего. — Говорил же, — отмечая страшно потяжелевший и неверящий взгляд верхнего, проговорил он. — Нет больше его. Закончился. Не ест, не пьёт, не говорит. Плевать, куда ведут и что делают. Он просто продолжает смотреть в одну точку. Всё.       Казалось, Джи был готов просить Намджуна не смотреть так, как он теперь смотрел то на своего сабмиссива, то на лекаря. Что-то словно бы застряло в его глотке, и теперь это что-то явно мешало ему сказать что-либо вообще. С лёгкой жалостью он ещё раз окинул Нама и вышел, напоследок добавляя что-то о просьбе принять всё так, как есть, и двигаться дальше. Намджун не расслышал. Он всё ещё шокированно оглядывал истощённое печалью лицо.       Весь мир точно прекратил своё существование. Джин был не дальше нескольких метров, смотрел прямо в душу, но никак не реагировал. Казалось, его в самом деле не было поблизости. Казалось, его в самом деле не было больше вовсе. Боль, мешающая сдвинуться с места, отошла на задний план. И пусть тело его всё так же не желало слушаться, Намджун не мог продолжать лежать на кровати бревном, когда его саб столь нуждался в нём. Плотнее стискивая губы и сжимая зубы до скрежета, он едва смог перевеситься через высокий порог деревянной кровати, твёрдо намереваясь добраться к противоположной стене комнаты, у которой сидел Ким, и тут же рухнул с глухим стуком на пол. Ослабевшее тело, едва ли способное самостоятельно выбраться из теперь запутанной простыни, всё ещё частично находящейся на кровати, прошило резким лязгом боли — та впивалась в руки и ноги ледяными цепями, сковывая и заставляя сжаться. И даже очевидно открывшаяся рана была неважна. Неважным было всё, кроме почти едва существующего в этом мире Короля. И пусть невообразимая резь ощущений вспарывала лёгкие, выбивая воздух и задушенные стоны, а перед глазами буквально темнело от каждого, теперь даже самого ничтожно движения, Ким Намджун поставил своей целью добраться до того, в ком столь нуждался он сам.       Четыре с половиной метра растягивались в бесконечность, то и дело заставляя опасть, заходясь кашлем, кровью и дерущей глотку болью. Столь ничтожное расстояние казалось непреодолимой пропастью от земли до небес. Даже если он знал, что был бескрыл и что ему не суждено было коснуться глади небес вместе с Джином, это было более неважно. Потому что даже так, пока Джин тянулся к небу вопреки их греху, Джун неизменно тянулся только к нему самому. Он продолжал бороться, потому что всё ещё верил — ему было кого защищать. Ему было кого спасать, ради кого жить и умереть. Даже если он был весь в ранах, он принимал это своей судьбой и решал продолжать бороться, пусть это и значило, что он никогда не сможет взлететь — он подсадит Кима на облако, слепит личные крылья из тысяч других чужих вырванных крыльев и даст оглядеть владения с высоты птичьего полёта.       Ему бы только добраться, и он заставит Сокджина забыть о колодцах, полных крови, — так он думал и так он верил, вновь и вновь опираясь на трясущиеся руки. Лицо его кривилось в нечеловеческих муках каждый раз, когда он понимал, сколь огромным может оказаться даже самое ничтожное из отчаянных расстояний. Он едва не заходился в немом плаче, только теперь вспоминая, насколько в самом деле они оба были молоды. И это заставляло его лицо искажаться в жутких, куда более похожих на скрип ржавых несмазанных петель криках. Он надеялся, страшно надеялся на то, что Джиён не войдёт — он казался хуже палача, он бы точно вернул его в кровать. И этого бы Нам в самом деле не пережил.       О деревянные половицы ломались ногти, а о непроницаемое для жизни лицо Кима ломался сам Намджун. Он то и дело сипло повторял слова того, что он жив. Он мантрой шептал о том, что он рядом. И сам до выкрученной нелицеприятными узлами души надеялся на то, что стоит ему дотронуться до чужой кожи огрубевшими пальцами, старший тот же час оживёт и весь наполнится смыслами. Ведь только рядом с сабом начинался другой мир, где не было места бойням и пёстрым в своей мрачности чудовищам. Только рядом с Джином он мог не быть непробиваемой скалой. И только рядом с Джином он мог позволить появиться на своём лице искренней, какие никогда не цвели в этом королевстве, улыбке. Сокджин был важен.       Он с первых минут был важнее родителей, ради которых младший однажды встал на путь крови. Он был так чертовски важен, что ему, самому алчному до благ и власти, было плевать на всё, кроме всего одного человека — обличия его греха. И это заставляло его двигаться, даже если всё в посекундно трескающемся сознании кричало о том, что вот-вот скрошится да развеется словно бы и не было никогда. Желание быть чуть ближе, чем это было возможно и допустимо заставляло разрушать себя изнутри. Он точно был слепым птенцом, только-только выбирающимся из яйца. Яйцо было миром. Квон говорил, что тот, кто хочет родиться на этот свет, должен был разрушить мир. Поэтому Намджун рушил. Он хотел добраться до Бога. Его Бога звали Сокджин. И если его Бог возжелал бы забрать отрастающие крылья, он, не думая и доли секунды, оторвал бы их во второй, десятый, сотый и даже тысячный раз, после аккуратно укладывая у ног короля. И в этом была его истина. — Я рядом... смотри, Сок-а, — доминант лежал на полу, лежал у ног своего сабмиссива. Доминант тяжело дышал. И, даже если знал, что ему не встать самому, всё равно тянул свою дрожащую от прошивающей его тело боли руку к мягким ладоням саба. — Ты только очнись, а потом... мы обязательно полетаем...       Намджун вдруг почувствовал себя страшно слабым и уставшим. Растёкшаяся по спине кровь холодила спину и заставляла свернуться калачиком подле Сокджина. Его знобило и страшно колотило, но это было не столь важно, как важно было то, что он наконец смог добраться и прикоснуться. Пусть Джин пока и был не с ним, доминант и не мог мечтать прежде, что ещё хоть единожды сможет вот так вот просто ощутить слабое тепло родного тела. Весь мир в принципе более не имел никакого значения. И даже вновь гаснущее сознание не причиняло более мук. В конце концов, он был рядом, пусть пропасть между ними и оставалась всё такой же.       На периферии потухающего мира Нам слышал тихий скрип двери и слабый утомлённый вздох лекаря. Но, вопреки возрождающимся из пепла страхам, никто к нему так более и не прикоснулся. Джиён так и не вернул его в кровать, позволяя остаться на полу, и лишь в самом деле накрыл тёплой, слишком необходимой в этом покрытом льдом мире огромной шкурой, после подбрасывая в камин несколько полений и гася масленые лампы.       С того дня Джун всегда находился рядом с Сокджином, а Сокджина не выводили из комнаты Джиёна. Намджун был очень ему за это благодарен, пусть и никогда об этом не говорил. Так было между ними в самом деле заведено. Они просто безмолвно помогали друг другу и никогда не говорили "спасибо". Спасение было чем-то само собой разумеющимся, хоть Квон и не был ничем обязан младшему, а Нам наоборот был должен по гроб жизни. Это было само собой разумеющимся не из-за обязанностей. Просто так было между ними заведено, и никто никогда не пытался этого изменить. Потому с того самого момента стул Ким Сокджина всегда стоял близ кровати, а слабая перемотанная множеством тряпок ладонь Намджуна с помощью лекаря надёжно была уложена в ладони Джина. За это дом так же был благодарен. И об этом он так же молчал.       В этом месте вообще царили лишь мелкие шорохи. Никто ничего не говорил, и никто ни о чём более не мечтал. Намджун лишь оглаживал чужую ладонь мозолистым пальцем и вспоминал, как много за их плечами боли, сколь много они плакали и как чисто когда-то смеялись. И даже если игра, что они затеяли, была столь опасна, что привела их к абсолютной разрухе, те дни казались ему славными. Они были действительно близки, и это было здорово. Джин всё так же не реагировал на этот мир, казалось, окончательно захлебнувшись собственными ядами и тёмными водами, а Намджун более не мог двинуться с постели. Когда-то, теперь это время казалось невероятно давним и покрытым вековым слоем пыли, они хотели остановиться хоть на секунду, чтобы немного оглядеться и помечтать, но, по итогу, когда время вокруг них замерло, оказалось, что им более не было на что смотреть и не было о чём мечтать.       Его саб плохел всё больше с каждым днём. Его в самом деле теперь уже нельзя было спасти. Он был безнадёжен. Это было видно невооруженным глазом, и даже вечно прямолинейный Джиён словно бы понимал чужую боль, всячески уворачиваясь от ответов о без того очевидном состоянии короля. И всё же он не отпускал его руку, сжимая ту как можно крепче, словно бы надеясь, что нижний почувствует необходимую близость и очнётся. Не то, чтобы он теперь смел в это верить. Он лишь пытался выстоять, потому что это было единственным, что он мог сделать.       Впрочем, расплата не заставила ждать себя долго. Всё началось внезапно, но от того не было менее неминуемым. Боги, что прежде не смогли отвоевать плату за их разорванный в клочья дар, кажется, бесновались: просто Джиён вдруг стремительно ворвался в комнату и, воровато оглянувшись, бросился к кровати. В руках его был ненавистный Джуном до глубины души красный балахон. — Что происходит? — хрипло спросил дом, на всякий случай сжимая руку Сокджина крепче. Он точно чувствовал, что это неспроста, и их час был близок. Черноволосый же, словно бы очнулся в своей спешке, и тут же попытался разорвать крепко сцепленный замок рук. — Джиён! Что происходит? — Надо убираться отсюда. Уже скоро здесь будут люди Хо. Давай, цепляйся, — он с силой дёрнул младшего за руку, заставляя сквозь боль приподняться и опереться на лекаря. Тот взял его под мышку и, вцепившись руками в запястья, потянул на себя, тут же сдавленно прошипев. — А что будет с Джином? Забери сначала его, — Нам пытался откинуться обратно, и только договорив, понял, что хватка старшего стала по истине стальной.       Квон Джиён не собирался его отпускать. Квон Джиён не собирался забирать Джина. Об этом говорили нахмуренный лоб и зародившаяся странная пустота в его глазах. Он не собирался забирать Джина, об этом говорили вмиг окаменевшее и посуровевшее лицо и абсолютная тьма на дне зрачков. — Джиён! Ты не можешь этого сделать! Не смей! — Только это я и могу сделать, Джун-а. — Не смей! Если ты можешь спасти только одного, спасай Джина! — Нет, Джун-а. Я спасу тебя и только тебя, хочешь ты того или нет. Потому что твоя жизнь принадлежит мне намного больше, чем ему, и потому что я спасаю только тех, кого могу спасти! — его голос был твёрже стали и суше потрескавшейся без воды земли. — Я не могу рисковать твоей жизнью.       Намджун, пусть и ослабевший, вырывался как мог, что, впрочем, не так чтобы, казалось, мешало Квону тащить его тяжелое и сопротивляющееся изо всех сил тело к двери. Кое-как отбившись от цепких рук лекаря, Нам припал к стене. — Ни за что! Его убьют! Я не позволю! Если ты сделаешь это, я никогда тебя не прощу! — когда-то давным давно утихшая ненависть к старшему возвращалась со страшной скоростью и силой. Джиён всегда был точно старшим братом, ради которого когда-то Намджун так же не колеблясь отдал бы свою жизнь в бою. Теперь же он казался, как ещё в далёком детстве, страшным чудовищем, сжимающим в своих когтистых лапах все Намджуновы надежды, смыслы и стремления. — Никогда, Джиён, я тебе не про... — Мне не нужно твоего прощения для того, чтобы спасти тебя, Джун-а, — прошептал он на ухо оседающему от мощного удара под дых младшему. Его голос был трескучим, как высушенные ветки хрустящих под его же ногами чувств. Пустеющий от эмоций взгляд давал понять, что молодой врач и без того потерял в этой войне болезненно много. Ставшее более жестким и мрачным в своих очертаниях выражение лица одним своим видом показывало, что он не готов отдать жадным до жестоких комедий Богам ещё больше того, чем у него успели забрать. — Ты можешь ненавидеть меня сколько хочешь, но прежде я вытащу тебя отсюда.       Он придерживал его за плечо, не давая упасть, и не позволял более вырываться, волоча за собой ещё более отяжелевшее и едва не потерявшее волю к движениям тело. Спустя несколько длинных, давшихся им обоим крайне тяжело коридоров, Квон остановился у одной из дверей и, открыв её ударом по ней, тут же сбросил в разверзнувшуюся за дверью пропасть обмякшее тело. Там его перехватил постоянно караулящий несколько из подземных, неизвестных ни Хосоку, ни его алокрылым сабам проходов, бывших достаточно широкими для того, чтобы в них спокойно могла уместиться небольшая повозка для доставки провизии и одна лошадь. — Тэхи, отвези его в дом его покойных родителей. Никто и не подумает искать там уже считающегося мёртвым Намджуна. Поспеши, Тэхён решил закончить эту войну, уже через час замок наводнят алые. — А вы, господин Джиён? — Мне ещё нужно закончить с некоторыми приготовлениями. Не позволь этому остолопу сбежать или умереть, — сколь не казался бы он суровым в своих решениях, едва держащийся в сознании Намджун, обездвиженный слишком сильным ударом, всё равно различал в словах Квона странную горечь очередной важной ему потери и скорбь.       Доминант не знает, сколько его везли. Это больше не имело значения. Ничего вообще теперь не казалось важным и нужным. Потому что он был абсолютно бесполезен. Осознание того, что он не только не спас, но и сам лично уничтожил Ким Сокджина, свалилось на с трудом вздымающуюся грудь острыми тяжелыми обломками реальности. Он хотел спасти, даже если дальше старшему двигаться без него придётся, хотел пусть даже посмертно чужими крыльями стать. По итогу лишь разрушил да сломал, лишил опоры под ногами, стёр без следа.       Рядом с Джином всегда начинался другой мир. И чтобы сберечь его, им нужно было держаться за связь да не гневать Богов. Они же от обратного пошли. Жаль только, Намджун не знал, что цена была многим более жестокой. И даже так не понимал, отчего уничтоженная связь так ныла в районе запястий. Они на это права больше не имели. Тихие всхлипы, недостойные поведения таких, как Ким Намджун, долго отбивались пониманием собственной слабости и ничтожности. Его ждала новая-старая жизнь, но ему хотелось лишь вернуться на несколько месяцев назад, когда он впервые после агонии увидел уже мертвое от горя лицо своего саба. Ему стоило умереть там. Он выжил. И теперь именно это казалось ему платой за ненависть богов. Когда-то шутка теперь казалась страшной истиной. Он выжил.

И именно жизнь была его наказанием.