Bondage: Inkheart.

      Воспоминания роились в голове, точно разъярённые пчёлы, и заставляли потеряно вглядываться в уродливый шрам на запястье. Там не осталось ни единой буквы, что указывала бы на их с Сокджином единство. И всё же, каждый из самых важных взглядов, каждое нужное слово и до боли необходимое прикосновение теперь находили своё место в памяти Ким Намджуна.       Это было больно. Это хотелось остановить. Всё, с момента первой встречи. Всё, до момента, как он закрыл сабмиссива собой. И, к своему ужасу, Джун знал, что это было. Ещё в самом детстве матушка рассказывала ему: когда твоя судьба погибает, в какой бы точке мира ты ни находился, ваша связь преодолеет это расстояние, чтобы посмертным письмом отпечатать в сознании самые важные, связывающие пару воспоминания. По приданиям говорилось, что оставшемуся в живых от погибшего достанется его кусочек души, в котором будут заключены все его переживания, радости, сомнения, невзгоды и счастье. По приданиям говорилось, что память эта может быть столь жива, что в состоянии свести с ума.

Теперь Намджун знал, что это значит.

      Потому как с момента смерти Джина прошло вот уже несколько месяцев, а все до единого сомнения до сих пор точили мозг. Каждое сомнение старшего было на своём месте, пусть теперь это их место было в голове доминанта. Рядом с каждым сомнением протекали реки непролитых, но прожитых слёз. Реки эти неизменно стекали водопадом во вместилище всей их жизни — колодец, где только зловонная кровь и израненная собственными играми в короля акула. Кровь разбавлялась едкими водами слёз, выделяла ядовитые пары слов и, чёрт, всё равно оставалась кровью. Кровью, что пропитала их одежды и Икаровы крылья, на которых они с Сокджином хотели воспарить к солнцу. И то ли из-за отяжелевших от крови крыльев взлететь не удалось, то ли солнце оказалось столь беспощадным, что достало даже до их личного мрачного дна, сжигая даже то, что казалось нетленным. Намджун не знает и знать не хочет. Потому что по итогу истина теперь неважна. Важен только итог. Итогом была смерть. Итогом была жизнь. И ничего из этого не было правильно. Потому что Намджун шел в бой с именем саба на губах и не раз представлял, как погибнет за это же имя. Но до сих пор жил. Потому что Сокджин цеплялся за него, но умер несмотря на то, что Джун смог выкарабкаться. Боги были жестоки. Но его бог был лучшим. Боги были жестоки. И смерть Ким Сокджина была самым их ужасным грехом.       Он был один. В самом деле один. Это ощущалось невиданной прежде пустотой. Стены родного дома казались голыми, столь же ободранными, как душа. Внутри было теперь холодней, чем снаружи, хоть на улице теперь во всю правило жаркое лето. Оно лишь раздражало своим излишне ярким солнцем, то и дело пробивающимся разъедающими кожу лучами сквозь окна. Джун мог дышать только в сырой тьме. Джун мог жить, лишь закрывая глаза. В голове всё ещё перемешивались бесконечно нужные образы. Там Сокджин смеялся. Там Сокджин кормил своих бескрылых птиц и трепетно оглаживал перья, переводя завороженный взгляд на своего доминанта. Там Сокджин шептал на ухо пошлости, стонал, просил быть ближе, чем то было возможно. Там он был жив.

Это было прекрасно.

Это хотелось повторять.       Поэтому раз за разом Ким Намджун лишь закрывал глаза. В нём больше не было сил, если он был монстром, то теперь слишком глубоко и серьёзно раненным для того, чтобы показаться кому-либо опасным. Но это не было важным. Важным было лишь то, что стоило окунуться во тьму, доминант ощущал каждый оставленный когда-либо на нём поцелуй Джина — это было большой долей важных воспоминаний его жизни. Ещё большей долей оказалась их близость. И Нам никак не мог отделаться от спиравшего лёгкие родного дыхания в шею и ощущения оглаживающих спину рук. Ким Сокджин был мёртв и всё же был везде. Если бы только можно было вовсе не открывать глаз и не просыпаться, он смог бы просто забыть эту незначительную теперь реальность.       Но его постоянно одёргивали. Тэхи заходил каждый день, заставлял есть, помогал вставать с кровати и приучал к тому, что жизнь теперь — сон. Явью являлось приличное изнеможение, непомерно огромное количество вопросов к Квон Джиёну и всё ещё слишком холодные стены родного, давным давно пустующего дома с попеременно жалящим солнцем. Некогда тяжелый от жестокости взгляд теперь казался просто тяжелым. От давящей грусти. Все цепи порваны, все монстры перебиты. И только он один зачем-то всё ещё тёплый. Даже если сквозная воронка в груди ноет от боли и кровоточит. Такие не должны дышать, но он живее всех, пусть лишь и "всех" среди только мёртвых.       Джун сбивается со счёту, пути, смыслов. Ему больше не за кого сражаться, и потому, когда Тэхи приносит в дом новый меч, надёжно спрятанный в ножнах, и привычную доминанту экипировку, ему только смеяться остаётся. Будто бы ему есть кого защищать, будто бы есть, кого убивать. Тэхи кладёт на тумбу рядом забытый значок с гербом королевства Ким. На нём красуется странное чудовище с тремя орлиными головами и телом льва. Напоминание о членстве в королевском ордене рыцарей ложится на губы сухой усмешкой. Больше неактуальны ни три головы, ни когтистые лапы. Орден пал, мечи обломаны, латы заржавели, а все короли мертвы. Головы орлов должны были разглядеть любую опасность с трёх сторон света, но даже у столь могучего зверя, как королевство Ким, оказалась беззащитной спина. Он порывается выкинуть прочь свой ордер, но находит под ним второй. Намного более близкий и порочный с перечёркнутым тёмно-синим гербом и мрачным могильным вороном, сидящим на черепе и держащим в клюве золотой ключ. Личный бандитский герб Квон Джиёна.       Его с гордостью носил каждый, кто был удостоен чести служить серому кардиналу этого континента. Этот герб наносили на щиты и отпечатывали на эфесах мечей. Этот герб выжигали и набивали на теле, выражая свою верность и крайнюю степень преданности. Орлы из ордена рыцарей охотились на Воронов, но оставались с носом — жесткая дисциплина была удивительной для бандитов, зато не позволяла оказаться пойманными. Рыцари говорили, что бандитам жизнь выше чести, но едва ли хоть один из них имел понятие о жизни Ворона под началом Дракона. Рыцари говорили, что бандиты выдадут имя своего покровителя при первой же опасности, но те предпочитали смерть от рук закона смерти, от рук Квона. Никто не хотел стать "орлом", будучи вороном.       Джун пальцем проводит по могильному ворону и только глубже окунается. Уши впервые за всё время закладывает не голос погибшего бога — там давно забытые крики пьяниц, запах собственной крови и стоны от пронзающей всё тело боли. Перед глазами как с десяток лет назад предстаёт непомерно огромных размеров мужчина, вышедший на арену против ещё едва-едва десятилетнего Намджуна. Таких ребёнку не одолеть, но Джун не сдаётся всё равно. У него больная мать и отсутствие какого-либо количества денег. Поэтому каждый день он выходит на арену, стёсывает кулаки о любого желающего и возвращается домой всё больше избитым.       Именно там он впервые встретил человека, чей один только взгляд был черней любой известной Ким Намджуну души. Этот человек стоял рядом с мужчиной, от лица которого Джун выходил на бои. Он ничего не говорил, никого не поддерживал и, кажется, вовсе отказывался выражать хоть какие-нибудь эмоции. Он просто смотрел. Но под ним словно бы земля шла трещинами и ад разверзался. Он стоял рядом с мужчиной, но никто не смел стоять рядом с ним. Этот человек просто смотрел. Но даже это вызывало в теле странную дрожь. Он словно бы чего-то ждал или что-то искал. Пристально, не отводя глаз.       В тот день Джун ожидаемо проиграл, и его ждала лишь одна медная монета за участие и проявленную отвагу. Так он думал, пока властный голос незнакомца не огласил начало новой, вовсе не лучшей из всех возможных вариантов жизни: — Тебе нужны деньги, а я могу их тебе дать. Меня зовут Джи, и если ты посвятишь свою жизнь службе мне, у тебя будет столько денег, сколько только будет угодно твоей душе, — он был молодым, а его лицо оказалось более чем просто красивым. Чёрные волосы и тёмные одеяния, мрачный тяжелый взгляд — человек перед ним был точно олицетворением самой смерти. — Ты пришел сюда биться, а не торговать своим телом, и потому я позволю тебе продолжать биться. Мои люди научат тебя держать в руках меч, а мои враги позволят тебе напиться крови. Мне нужен монстр, и если ты пойдёшь со мной, я сделаю из тебя самое страшное из возможных чудовищ, но взамен ты получишь и силу, и деньги, и даже власть. — Почему я? — Нам помнит, как остерегался вложить свою ладонь в протянутую ему руку. — Потому что ты не сдался. Это трудно было назвать боем, не более, чем издевательство над ребёнком. И всё же ты не сдался. Значит у тебя есть веская причина. А люди, у которых есть причины идти на безрассудство, как правило, развиваются с большей охотой, даже если это развитие в самых грязных и неблагородных ремёслах нашего тесного мира. Мне сказали, что ты приходишь сюда не первый день, и это значит, что ты не только обладаешь острой нуждой в том, что я могу тебе дать, но и имеешь невероятную для нынешнего поколения преданность. Поэтому ты мне подходишь, и поэтому я предлагаю тебе своё покровительство.       Несмотря на то, что Джун был ещё ребёнком, этот человек говорил с ним как со взрослым. Он не обещал того, что будет легко, как и того, что работа, которую он отныне будет обязан выполнять, хоть как-то ему понравится. Но он обещал денег, и после того, как Нам таки вложил свою руку в чужую ладонь, мужчина развернул её и опустил сверху набитый под завязку небольшой тканевый мешочек. Тяжелый груз зазвенел в ладошке нужными, как воздух, монетами. — Ты можешь тратить их как вздумается. Сочтём это за моё к тебе доверие. Я буду ждать тебя здесь уже завтра. Пусть это будет полдень. — Я готов пойти сейчас! — Разве ты не хочешь уже сейчас потратить этот мешочек? — снисходительная улыбка и чуть удивлённый взгляд. — Я их ещё не заработал. Ваше доверие выглядит как жалость, но мне нужна работа, а не подачка. — Что ж, — после недолгого молчания всё же начал тогда Джи, — так и быть, я отведу тебя сейчас. Лишь дам совет: более никогда даже думать не смей, что мою щедрость можно назвать жалостью, потому как уже сегодня ты и сам распрощаешься с этим ненужным тебе чувством.       Он не соврал. Намджун, как сейчас, помнит застывший в глазах ни в чём не повинной девочки ужас. Джиён купил её там же, где подобрал и Нама. В тот вечер он привёл в свой бордель нескольких детей разного пола и возраста. Ободранных и перепачканных. Каждому из них он позволил хорошенько отмыться, каждому дал чистую одежду и накормил. Большинство из них были глубоко зарыты в себе, и всё же в глазах их блестела новая, зародившаяся на что-то надежда. — Ты хотел отработать свои деньги, — Джиён подошел к ним как раз после обеда. И Джун тут же кивнул, готовясь внимательно слушать приказ. Мужчина же лишь вложил ему в руку увесистый кинжал и, после того как указал на одну из девочек, добавил: — Убей её.       Когда он встал и отошел в сторону, вокруг уже стояла гробовая тишина. Каждый теперь только смотрел и ждал. Намджун помнит, как страшно дрожали его руки. Помнит, как короткий и более чем чёткий приказ эхом отбивался от стенок сознания, возвращаясь ему громким внутренним криком. Снаружи он был нем как рыба. Нет, он не был так воспитан. Он просто был в ужасе.       И даже спустя года доминант не может сказать себе, отчего ему столь сильно запомнился тот день. Было ли дело в первом убийстве, что легло на душу мерзкой тенью, или дело было только в этом странном человеке. Он никогда не пытался найти ответа. Но, во всяком случае, он помнил и острый, как наточенный клинок, взгляд своего хозяина, и то, как во взгляде девочки по имени Юнха медленно угасала всякая жизнь. Он помнил тогда показавшуюся слишком тяжелой ладонь, что потрепала его волосы. Помнил окроплённые чужой кровью ладони и пачкающуюся в этой же крови ткань мешочка с деньгами. — Теперь ты можешь гордиться собой. Молодец. Ты отработал свои деньги. Можешь идти домой. Буду ждать тебя здесь поутру.       Похвала в тот день легла пощёчиной, а деньги в руках вывернутым наружу содержимым желудка спустя первый же десяток метров безразборного бега. Он спас свою матушку от верной гибели, убив невинную девочку. Это был первый слом. Это было его начало. Это был первый урок. За жизнь одного человека нужно платить жизнью другого. И теперь, глядя на значок с гербом Воронов, Ким Намджун может только усмехаться. Усмешка эта оседает на языке горьким ядом и расходится по телу хриплым тихим смехом. Квон Джиён не обманул его, видно. Ведь, как бы его не мучили кошмары, наутро следующего дня он послушно стоял у дверей борделя. А значит медленно, но, верно, жалость в нём изживала своё. Джи хотел обзавестись ручным чудовищем, что убил бы любого, будь то женщина, животное, ребёнок или король, стоило указать на цель. И это было вторым уроком: обмен не всегда бывает равноценным, и лучше оказаться на стороне, что откусит большую долю.       С того дня Намджун убивал много и часто. Он криво улыбался родителям, старательно игнорирующим перепачканную в крови одежду, ел вкусные завтраки и ужины, спал в ставшей тёплой кровати. Между тем, другой мир начинался уже в борделе, ставшем вторым домом, и был совсем иным. В нём существовало пёстрое множество чудовищных, манящих, ужасных, загадочных вещей, таких, как бойня и тюрьма, пьяные и сквернословящие женщины, телящиеся коровы, павшие лошади, рассказы о грабежах, убийствах и самоубийствах. Там пахло алкоголем и смертью, деньгами, сексом, гнилью и разложенным на минорные ноты смехом.       Джиён хотел преданности, и Намджун стал самым верным из псов. Он грабил королевские повозки, он резал, ломал, хоронил. Позволял кормить себя ядом, корчиться в руках Квона лихорадочными судорогами. Он был столь верен, что окрасил свою душу в тон цвета волос хозяина и создателя. Он позволял быть ведомым, поэтому ему позволяли вести. Предсмертный страх в чужих глазах как зажигался, так и потухал. Он больше не запоминал имён тех, кого убил. Так можно было жить, поэтому Намджун так и жил. Джиён обещал деньги, силу, власть, и ни разу не обманул.       К четырнадцати годам он был одним из лучших Воронов. Он искусно вынюхивал нужную Квону информацию, шел по шлейфу зловонных предательств и превращал более неугодных воронов в посмертных орлят. Джиён ломал методично, но резко, размывая границу между двумя судорожно оберегаемыми мирами. Джиён учил лично, давал основы и развивал навыки до умений. Он показывал самую грязную суть мира и показывал, как легко было стать центром всей существующей там тьмы. Это было нетрудно. Достаточно было обзавестись парой тысяч масок, не бояться испачкать руки, идти по головам и вовремя менять сторону.       Нет, Квон Джиён не был столь уж плохим человеком, каким порой, казалось, страстно желал показаться. Он предпочитал лжи — честность, а потому взамен за верность платил не только деньгами, но и ответной верностью. Тот первый мешочек и в самом деле не был жалостью. Он был доверием и со временем только рос. Он представлял его названным братом и воспитывал. Он заставлял себя уважать за созданный кодекс, среди правил которых числились запрет на кражу у простых гражданских и помощь нуждающимся среди них. И пусть сначала многие пытались противиться, после ряда жестоких публичных наказаний всё недовольство резко утихло.       Намджуну было четырнадцать, когда он сам был готов поверить в братство с Квон Джиёном. Он был ближе каждого близкого, важней каждого из важных и нужней любого нужного. Нам был многим ему обязан, и пусть числился среди всех личным монстром, не заметил, как прикипел к создателю так же, как его создатель прикипел к нему самому. И если бы Джи попросил положить ему в руку его собственное сердце, Джун бы вырвал нужный хозяину орган без лишней мысли. Он не представлял, что хоть что-то помешает ему это сделать. А потом в переулок занесло принца их кровавого королевства.       И мир, что размеренно крутился до этой встречи, вдруг остановился, чтобы взять путь в радиально противоположную сторону.       Намджун о предназначениях никогда не думал, потому что он рядом с Квон Джиёном стоял, но метки ни у кого из них не проявилось. И потому Намджун вдруг решил, что это ему и не нужно. Он, в конце концов, независимо от позиции, подаренной природой, всегда был личной тенью одного могущественного дракона. И кем бы ни оказалась его судьба, судьбу он прикончит по первому приказу черноволосого мужчины, которому поклялся в верности ещё в первый десяток лет жизни. И потому он вдруг понял: чтобы быть подле Джи, ему достаточно массивных челюстей с острейшим рядом безупречных клыков. Пока другие будут смотреть по сторонам, ища судьбу, и разглядывать лишние оттенки в неизменно наступающем закате, он, Хон Намджун, перекусит горло каждому, на кого укажет Квон. И однажды, он был уверен, хитрый ящер подпустит ещё ближе, или, быть может, даже заметит робкие, переборовшие и страх, и ненависть чувства, только больше укрепляющие верность. Возможно, однажды он больше не сможет летать, и потому ему ничего не останется, кроме как полностью положиться на специально для него растущего Джуна. А до тех пор, Нам будет заставлять распуститься кровавые цветы на любом указанном мужчиной создании и украдкой глядеть на хрупкую при всём своём могуществе спину, думая о том, как это, должно быть, прекрасно быть любимым Квон Джиёном. Джун отрастил слишком могучие крылья, чтобы наконец разглядеть, сколь много шрамов хранит на себе забитое тату тело, и потому обязался крылья чужие ломать за него, от новых ранений трепетно оберегая.       Но случайный переулок оказался судьбоносным и, теперь Джун знает, роковым. Просто в секунду жалкую, его вдруг болью прошило стальной, а когда обернулся, пряча за пояс любимый нож, наткнулся на взгляд. Цепкий, удивлённый и вдумчивый. Мысли вышибло все, и в один миг боль заполнилась тишиной. Ему ничего не нужно было проверять, он достаточно образован, чтобы понимать, что за страшную судьбу ему уготовила жизнь. Нахмурившись, он тут же отступил на несколько шагов назад, из тьмы разглядывая человека, которого иначе, как по велению судьбы или приказу Джи, он никогда бы не увидел в столь опасной близости. — Ты ведь уже прочёл моё имя? — голос мелодичный. Он отскакивает от стен и множится бесконечным эхо в ушах. Джун усмехается нехотя, думая, что ему и на запястье смотреть не нужно, чтобы назвать имя стоящего перед ним человека. Он понимает, что, верно сабмиссиву его страшно всё же немного, и голос дрожит едва заметно, Джун это не слышит — чувствует. Его величество наследный принц империи Ким, очевидно, тоже. — Ты ведь уже знаешь, кто я. — Знаю, — собственный голос ощущается чем-то инородным. Он медленно наблюдает за тем, как принц приводит себя в чувство, набираясь храбрости для того, чтобы окунуться во тьму, что их объединит. Саб топчется у кромки тени несколько мгновений, после уверенно проходя вглубь. И прежде чем Намджун успевает остановить будущего правителя, тот оказывается на расстоянии вытянутой руки. Он чуть морщит нос, чувствуя тяжелый запах крови, и только тогда дом осторожно предупреждает, неосознанно впервые используя собственные способности к приказу: — Ближе не подходи. Негоже принцам видеть подобную грязь.       В тот самый миг, думает Намджун, их судьбе был выписан смертный приговор, что обжалованию не подлежит. Осознание навалилось слишком резко. Сама смерть дышала ему в шею. Это было нечестно. Это было мерзко. И тем не менее, их обоих ждала смерть. Они оба поняли это в первые же секунды. У них был выбор, но выбора словно бы и не было. В ту секунду мир замер.

Их игра — салочки со смертью.

      И старая карга, несмотря на скрипучие кости, оказалась искусной водой в них. Никому убежать не удалось. Джун смотрит на могильного ворона, держащего ключ. Глаза стекленеют, но ни единой слезы так и не падает с ресниц. Он так быстро влюбился в своего сабмиссива, позабыв ту неправильную любовь к Квон Джиёну, что никогда не сможет понять, в какой именно момент это случилось. Он так быстро притёрся и привык к правилам их необычных салочек. Ему было нетрудно подчиняться, и даже Джи, понимающе глядящий, прежде чем забрать знак своей разбойничьей гильдии, выглядел довольным.       Намджун любил запоминать взгляды. Потому, как именно взгляд открывал душу, именно взгляд имел значение и всегда был настоящим. И, быть может, именно это стало причиной того, что теперь его коллекция важных взглядов пополнилась очередным не таким как обычно лицом черноволосого мужчины. Он не знает, но, во всяком случае, несмотря на злость, он не смог отрицать, что пришедший в этот дом впервые с захвата Хосоком замка Джиён подарил душе доминанта немного облегчения. Впрочем, это просто липкое солнце затянулось тучами, уступая место темноте.       Лил неприятный и сильный дождь. Бледное лицо Джи было слегка измождённым, а тёмная, насквозь промокшая ткань накидки лишь усугубляла пролегшие под глазами мрачные тени. В руках он сжимал свёрток. Этот свёрток был слишком сухим для идущего за окнами ливня. Следом за ним в прогретый Тэхи дом прошли три не менее мрачные фигуры. Их лица скрывали глубоко опущенные капюшоны мантий. Одна из фигур точно так же, как и Джиён, аккуратно прижимала к груди тканевый конверт. Впрочем, ни одна из неприятных фигур за спиной Квона не имели для Намджуна ни малейшего значения.       Он с радостью бы сказал, что Джиён был неважен тоже. Но даже если бы захотел, не смог бы этого сделать. Кажется, никогда. — И зачем его величество Ким... ох, простите мне мою досадную ошибку, Квон Джиён пожаловал в этот скромный дом? — Нам горько скривился, отмечая, как нехорошо что-то оборвалось в глазах вырастившего его человека. Осознание, что он смог хоть немного его уязвить и задеть, оседало сладким налётом на каждый из разбитых вдребезги осколков его души и тут же следом опадало горечью странной вины. Люди за спиной старшего явно не понимали, о чём идёт речь. Джун не жалел об этом. А может и жалел, просто не хотел признавать. — Я, кажется, уже сказал, что больше не желаю тебя ни знать, ни видеть. — Мне не нужно твоё разрешение, — сухо отозвался черноволосый мужчина, проходя глубже в дом. — И раз уж у тебя хватило любезности поинтересоваться о причине моего визита, мне по всем правилам приличия стоит ответить и на это, — Джи глухо хмыкнул, и, всё так же не улыбаясь, продолжил: — Я принёс тебе твой новый смысл жизни. — Ох, точно, это ведь именно то, что мне нужно. Новый смысл жизни. Ну, что же, давай, задай мне новую установку. — Странная злоба зародилась где-то там, где должно быть сердце и где его давно уже нет. — Что мне нужно будет делать теперь? В конце концов, ты никогда и никого не спасал без собственной на то выгоды. — Злость появлялась и тут же угасала под гнётом злой самоиронии. "Ты сам согласился служить ему до самой смерти". Теперь место было только для горечи, пустоты и чужих воспоминаний, что кружились в голове беспокойным роем пчёл. — Кому теперь я буду должен служить?       Он и рад бы иметь хоть один шанс, но ему не с кем бороться, и даже грозный дракон, которого стоило зарубить давным-давно, его приручил. — Всего лишь детям его величества погибшего короля Ким Сокджина, — констатировал старший, наконец, скидывая с мокрой головы тяжелый от воды капюшон и бережно укладывая свёрток, что держал до этого момента в руках, на кровать.       Стоило ему кивнуть на кровать, как одна из трёх фигур точно так же поспешила уложить свой точно такой же свёрток рядом с тем, что уложил Джи. Немного помявшись, эта фигура точно так же скинула с себя мешающую двигаться промокшую накидку и передала её уже услужливо протягивающему руки Тэхи. На лице Кима отразилось неподдельное удивление — перед ним стояла королева. Королева, от которой по окончании родов должен был избавиться Квон. Её красивые локоны теперь были прочно убраны в скромную причёску, а румянец больше не украшал аккуратного лица. Она была несколько уставшей и, несмотря на свою природу, поникшей. И всё же это была королева. — Если передо мной стоит мёртвая королева, то я даже боюсь представить, кто прячется за оставшимися двумя мантиями. — Разумеется, два других мертвеца, — устало хмыкнул Джиён, не отходя от кровати. Он не повернул к ним головы, продолжая смотреть куда-то то ли в сторону двух тряпичных кульков на кровати, то ли просто. В сторону. — Полагаю, и вы тоже уже можете отдать мантии Тэхи и, наконец, обнять Намджуна. Вы все нуждаетесь в этом, не так ли? — это была первая усмешка. И она была даже более уставшей, чем его лицо.       Не успел он договорить, как один за другим, фигуры избавились от своих мрачных обличий. Лица этих людей были, впрочем, преисполнены горечью. Их кожа была испещрена старческими пятнами, но всё так же болезненно знакомые выражения лиц не позволяли Намджуну ошибиться. Квон Джиён привёл к нему родителей. Свидетельство одних из самых крупных предательств Сокджина Намджуном. Его старая матушка крепко сжала его в объятиях, словно бы силясь забрать всю боль, что носил в себе её сын. И сколько бы он ни скучал по этим людям, сейчас всё, что он мог сделать — неотрывно разглядывать два свёртка. Наследие Сокджина.       Что-то от этих мыслей вдруг перевернулось. И даже на секунду вспыхнувшее раздражение за то, что Джиён не выполнил приказа об убийстве королевы, не имело теперь никакого смысла и значения. В нём перерождалось что-то. И все вопросы, что так жаждал Джун задать своему когда-то хозяину, лопаются пузырями кислорода на дне лёгких. Он опускает руки на хрупкие плечи матери, аккуратно отстраняясь и склоняясь перед родителями, прежде чем берёт в руки принесённую Тэхи экипировку.       Одежда укладывается на кожу тяжестью новой ответственности. Он вынимает меч из ножен, чтобы проверить его качество, и, легко поймав баланс, тут же прячет его обратно. Рядом с воспоминаниями о Джине зарождается чувство смирения. Оно укладывается негласной клятвой оберегать детей, которых он ещё даже не видел, столь же преданно, как он служил своему королю. Когда он возвращается обратно, младенцев уже бережно обтирают. Один из них прижимается к груди кормящей его королевы.       Первое, что бросается доминанту в глаза — витиеватая надпись на ключицах лежащего на кровати ребёнка. Нам Сокджин. Имя проходит пушечным ядром навылет. На запястье второго красуется идентичное Нам Тэхён, пробирающее дрожью. Он не может от вязи имён взгляда оторвать. — Да, ты всё правильно понял. Боги точно не любят вас. И я не могу назвать это иначе как злым роком судьбы. Я сам дал им имена. И стоило мне это сделать, как те тут же проявились на их телах. Близнецы оказались истинными друг для друга. Ну не насмешка ли? — Ты назвал их в честь братьев? Я думал, ты ненавидел их. — Формально, только один из них приходился мне родным. Так что одного из них я назвал лишь в честь их отца, — Квон шутит, но лишь пытается скрыть свою слишком подранную душу словно бы. — Но почему проявилась фамилия "Нам"? Разве Сокджин был не из более благородного рода? — Так и есть. И всё же он был сабмиссивом, зачатым от простолюдина без рода и племени. Неудивительно, что проявилась фамилия Госпожи Сурин. Всё же она доминантка, её фамилии и суждено продолжить своё существование. Интересная вещь, эта метка, не так ли? — Да. Более чем. Только непонятная для меня. Скажи, Джи, — больной вопрос всё же назрел, и теперь обещал лопнуть самым некрасивейшим способом, — почему я почувствовал, как погиб Сокджин, если мы избавились от метки? — Полагаю, потому что вы от неё не избавились, — ответ вдруг показался слишком жестоким. — Лишь временно притупили ощущения, содрав покров. Если бы Джин прожил ещё хоть полгода, ты бы воочию лицезрел то, как медленно буквы на вашей коже проявились поверх шрамов. В конце концов, разве смог бы я вытащить тебя с того света, если бы не имел твоего истинного под боком? — Что? — новые знания делали лишь больней. Весь мир словно бы вмиг затих. — Повтори. Что ты сейчас сказал? — Ничего, кроме того, что Джином в том состоянии было достаточно легко манипулировать для того, чтобы принудить забрать всю твою боль. Он ничего не соображал, но слушался любых приказов. Иронично, что потеряв личность, он не потерял своей свя...       Договорить Джиён не успел, Намджун ударил прежде. Теперь он был готов забрать назад любое хорошее слово, сказанное в сторону Квона. Злость, потопленная в сожалениях, теперь полыхала страшным пожаром. И если бы Тэхи не поспешил загородить черноволосого собой, Джун мог поклясться, он залил бы родной дом кровью этого человека. — Ох, надеюсь тебе полегчало. Что ж, раз теперь я побит, а ты одет и держишь руку на мече, я могу продолжить: сегодня ночью ты, госпожа Сурин и дети покидаете этот город. Чон Хосок начал поиски маленьких наследников, а мне они нужны живыми. Тэхи отвезёт вас за черту города, где вас подберёт директор бродячего цирка. Он прилично задолжал мне, так что любезно согласился приютить вас в эту замечательную семью. Вы будете жить вместе с ними, переправлять то, что я скажу переправлять и растить будущих королей. Когда придёт время, я верну вас. — Для чего тебе это? — Очевидно для того, чтобы свергнуть Чон Хосока, — и пусть Джи произнёс это небрежно, будто бы то было столь же обыденно для него, как и шедший за окном дождь, но во взгляде его проскользнул невиданный Намджуном доселе мрак. Квон Джиён был зол как никогда прежде. И только в эту минуту Джун понял: мужчина перед ним, обычно скрытный и загадочный, потерял слишком многое в этой войне и теперь жаждал крови виновных. — Никак не возьму в толк, Господин Квон, демон вы или же ангел, — с лёгкой дрожью в голосе проговорила молодая королева, прижимая к себе второе своё дитя. — Вы спасли жизни мою и моих детей, скрываете нас от короля, но одновременно с тем вы смогли приручить столь ужасное чудовище как Намджун, а теперь хотите свергнуть Чон Хосока, хоть вашей истинной власти и без того позавидует любой король. — Был бы я ангелом, моё имя воспевали бы в храмах. Был бы я демоном, моё имя вселяло бы в каждого животный страх. За моей спиной, ваша светлость, вам не найти ни тёмных кожистых крыльев, ни белого оперения, потому как я ни ангел, ни демон. Я — человек. И это многим ужасней: людям ни к чему столь пошлые аксессуары как глупый указатель невинности или порока. За человеческой улыбкой может прятаться как желание возвысить, так и желание растоптать. Именно потому я не советую искать вам во мне подобной нелепости. Я могу улыбнуться вам самой искренней из всех улыбок, что имеются в моём ассортименте, и ваша же смерть в следующую секунду от моей руки не сделает эту улыбку менее искренней. Вы знаете, чего ожидать от демонов и чего ждать от ангелов. Чего ждать от людей не знает никто. Вот, например, вы говорите, что Намджуна я приручил. Но вы ошибаетесь — я его создал. Вы считаете меня излишне жадным и возможно даже жестоким, предполагая, что я, желая свергнуть Хосока, пытаюсь откусить слишком большой кусок, но, вам стоит мне поверить, просто скинуть эту выскочку с трона задача на зубок. Свержение лишь поверхность, вам стоит смотреть чуть дальше и брать чуть выше, возможно тогда вы сможете оценить масштабы надвигающейся на это королевство бури.