Part 19.
15 сентября 2018 г., 00:50
Примечания:
Фух, что ж, надеюсь, вам понравится~
Буду ждать ваших эмоций в отзывах*А*
Подготовка идёт полным ходом. Хосок после получения приглашения театрально всплескивает руками и уже на следующий день приглашает в замок художника, в красках описывая ему свою задумку. Он указывает Чонгуку на сложную декорацию, изобилующую алыми, точно пряное вино, розами, глоксиниями, азалиями и кровавыми кореопсисами, и младший послушно устраивается среди пышных ароматных бутонов. В руку ему вкладывают нежнейшую, единственную отличающуюся от остальных, едва ли не снежно-белую розу.
Чон-старший стоит рядом с художником, завороженно оглядывает брата, окруженного самым прекраснейшим и благороднейшим красным. Он выглядит довольным, и Чонгук тратит большую часть дня на позирование. Он послушно прикрывает веки и тонет словно бы вновь и вновь, даже боясь представить, чего именно хочет добиться король этой картиной. И всё же не отпускает колкий стебель, держа белоснежный хрустально-хрупкий бутон у самого сердца. Мужчина приходит каждый день, выделяя те или иные детали. Он дожидается дня, когда швеи приготовят правильный наряд.
Тёмные тона одежды превращают её во что-то скорбное, ещё ярче выделяя из общего фона единственно белый цветок.
— Ты прекрасен, — шепчет Хо, и Гук в ответ лишь чуть натянуто улыбается. У него больше нет сил скалиться, даже если хочется верить в лучшее.
Ему не хочется говорить. Он носит во внутреннем кармане у груди договор о собственной продаже, ему жжет неимоверно. Но не убирает всё равно. И даже розу треклятую в руках сжимает сильней, чтобы шипы прямо под кожу как можно глубже вошли. Тогда кровь пачкает ладони, а сознание ошпаривает болью. Чонгук не кривится даже на секунду. Ведь если больно, значит жив. А если жив, значит лучше — это правило Чимина, которое он повторял младшему каждый раз. Он шептал это в губы, он эти слова в уши вливал раскалёнными металлами чувств. И Гук верить хочет: он в глазах Чимина видел, как демонов каждое "люблю" душило. Он видел и верить не хочет. Он жив.
Ох, Чонгук-а, а я-то думал, ты успел запомнить, что Юнги всегда был исключением из любого правила твоего доминанта.
Каждое слово, точно тёрка, стирает кожные покровы, сдирает стружку стальную, истончая защитный слой внутренней брони. Он размягчен слишком, и теперь правда ранит глубже меча.
— Тогда, выходит, нас всё же можно сравнить, Сок-а. Ведь, получается, я тоже стал исключением из этого правила, да? — внутренний крик разрывается на губах ядовитым смешком. Чонгук и сам им давится. Но лицо Хосока на секунду искажается. И это не может не радовать. Даже если радость всё так же пахнет гарью и оседает горечью. — Кто знает, сколько ещё его правил не распространяется на меня?
Сам в свои слова не верит, и тихий, странно знакомый голос внутри смеётся вместе с Чонгуком. Снова. Так громко. Заливистый и подхрипловатый. Остаётся только кричать и плакать. Саб из этого ничего не делает. Зубы стискивает. Надеется, что мерзкая мешанина пройдёт скоро, а раны затянутся. Чистые краски снова станут чистыми красками, а не тошнотворным калейдоскопом невзаимных желаний. Серебряное теснение на одежде перестанет напоминать о невероятном цвете волос его короля, потому что напоминать будет не нужно. Он сможет снова увидеть. И, быть может, даже коснуться. Хоть на секунду, хоть на миг.
Гук думает об этом весь путь, каждый вдох отбивается от внутренностей надеждой. Каждый выдох рассеивается утомительностью ожидания. Он то и дело глядит на карету с подарками и очень хочет стать одним из них. Опутать тело алыми нитями связи. Прижать локти к рёбрам, колени к груди, голову опустить покорно. И в следующий раз поднять лишь когда его Пак Чимин окликнет любым, каким только сочтёт нужным именем. Он бы стал самым лучшим и самым хорошим. Позволял бы сделать с собой всё, что угодно. Сам себя бы ошкурил и, даже крылья, столь желаемые, по пёрышку из себя выдрал. Он был бы нужным, он бы говорил, что любит, сколько угодно и только ему одному. Он бы по первому желанию сам из себя сердце своё вырвал да поджег, чтобы путь осветить от замка до личной комнаты в аду под землёй. Он бы вытянул самую сложную ноту, простонал бы на ухо любимую оду боли или никогда и слова больше бы не произнёс. Только бы ещё раз вернуться в ту ночь, на утро которой всё изменилось. Только бы ещё раз ощутить сбитое дыхание Пака на своих губах.
Но только возвращается в карету. Когда спустя неделю их свита тормозит в небольшом селении, соседнем с нейтральными землями, золотым городом Королей, душу вдруг пробивает ядовитым страхом сомнений. Что, если его в самом деле продали? От этих мыслей трясёт и колотит страшно, нижний забывает дышать, и перечитанное тысячи раз свидетельство о передаче прав на владение сабмиссивом больше не жжет — колет ледяными иглами. Он так хотел увидеть Пак Чимина ещё хоть раз, что теперь страшно боялся это сделать. Он так его любил, что теперь мысли, что его правда очередной раз предали, разъедали мозг. Гук шипит почти, пальцами в ткань тёплой накидки впивается. Повторяет себе судорожно, что ему верить надо, обязательно в лучшее. Губу закусывает нервно, взгляд переводит с места на место, ни на чём не концентрируясь дольше нескольких секунд, в смеси страха, сомнений и ранящих фраз варится буквально. Он лучший, потому что живой. Он живой и, значит, лучше. Это Чимина правило личное.
Только в правиле этом есть исключение.
И пусть он отбился от нападки брата. Пробрало. Смысл до сердца добрался и насквозь его проткнул. Вся уверенность расползается в руках фальшивым шелком, растворяется невинно белым снегом на израненных пальцах, без остатка исчезает. Вместо неё приходит другая госпожа. Она старая знакомая, которую он всегда выпроваживал прочь в кратчайшие сроки, но теперь она искусно завладела всем пространством. Она имела вычурный наряд, за ней следовал пряный шлейф отчаяния. Госпожу звали Паника, и она любила наведываться в гости без приглашения. Чонгука она когда-то боялась сама, но теперь осмелела.
Саб делать не знает что, у него новая порция кислорода застревает комом в горле, дальше не проходит. Панике воздух ни к чему. Она любит его дефицит. Чону кажется, это ему не свойственно совсем. Но поделать ничего не может. Чувствует, как всё вокруг леденеет, словно весь мир поставил целью не позволить Гуку с места сдвинуться.
— Всё хорошо? — Хо смотрит пронзительно и долго. Вопрос кажется нелепым. Снова хочется. Смеяться. Кричать. Плакать.
— Не могу.
Он говорит это на выдохе, последний доступный воздух тратит. Головой в стороны крутит. Снова вдохнуть пытается. Хочет добавить что-то, отказаться от того, что сказал уже. И не может. Хочет прогнать панику. Не может. Хочет увидеть Чимина. Н е м о ж е т.
Сомнения бьются внутри новым пульсом. Хосок не спрашивает ничего больше, не говорит. А может и спрашивает, и говорит. Чонгук не слышит. Всё вокруг испепеляется. Страшно. Пусто. Больно. Руки дрожат. Вот бы очнуться, стряхнуть это никчёмное проявление слабости. Но он словно бы толщей воды от всего мира отдалён. Он не готов, он не может. И если всё правда, то что тогда? Ему дурно. И он вдохнуть может, только когда старший встряхивает его за плечи хорошенько. Смотрит чётко глаза в глаза снова. Там зарождается лёгкая тревога. Больше ни стали, ни пустоты.
— Я с тобой, слышишь? Дыши, — доминант приказывает громко и с силой. Воздух пробирается в лёгкие, голова кружится. — Я говорил, ты можешь не идти. Переждёшь в городе королей. Наш экипаж остановится там.
И Чонгук ненавидит себя, но сдаётся. Отступает. Кивает медленно и послушно надевает на лицо маску, когда они подъезжают к посту золотого города. Маска лицо скрывает. На посту осматривают каждую карету свиты. И, провожая спрятанного за маской Гука взглядом, пропускают дальше. Уже во дворце другой саб облачен точно так же, как облачён был Гук. Очередной удушающей насмешкой внутри спиралью закручивается осознание, что Хосок был готов, что его брат пойдёт на попятную. Он обещает вернуться так быстро, как только сможет, оставляет на нём отпечаток своего виноватого взгляда и удаляется прочь, оставляя у дверей комнаты и слуг, и охрану, которым приказано выполнить любую прихоть.
Весь шум и суета стихают, стоит Чон Хосоку покинуть своё временное пристанище и отправиться со свитой на бал. Чонгук сворачивается на кровати, прижимая колени к груди и локти к рёбрам. Судорожно вдыхает и столь же судорожно выдыхает. Странное облегчение теснит органы. Страх не уходит, но притупляется. Он обжигался, ломался, по швам трещал столько раз. И было слишком страшно думать теперь, во что он превратится, если вся его вера окажется иллюзией и фикцией. Чон Хосок правда его купил. Пак Чимин правда его продал. Внизу всё узлами морскими завязывается, стоит только мысль эту допустить. Лопается что-то следом, стоит только представить, как с любимых губ срывается жесткая усмешка и буква за буквой слова о том, что он своему дому не нужен, в уши вливаются.
Он двинуться боится, будто тогда всё сбудется точно. Ведь самые худшие предположения имеют свойство становиться суровой реальностью. Успокоиться пытается. И всё так же лежит на кровати, лишь сухо прогоняя слуг прочь и запрещая им входить в его покои. Эмоциональные качели грозятся закрутиться солнышком. Гука вырвет вот-вот от терзающих его противоречий. И когда он думает, что всё позади, сам себя добивает очередной всё решающей мыслью: если он смирится, то Чимина из-за собственной, никак не свойственной ему трусости не увидит.
Тогда просто возьми меня.
И значит, он лучше.
— Хэй, Чонгук-а, потише, — Хо вырывает из недолгого плена голосом и следом раны прижигает, прикасаясь пальцами к израненным ладоням. — Не нужно сжимать столь сильно. Больно же. Он взмывает ладонь в воздух, прося художника остановиться, и выводит из сложных декораций, на ходу приказывая служанкам принести что-нибудь, чем можно обработать руки. Не позволяет никому прикоснуться, мягко смывая с ладоней кровь. Каждое движение старшего — концентрация трепета. Чонгук на это хмурится немного, отмечая и неприкрытый трепет, и внимательный до деталей взгляд. Хосок руки сабу перематывает, а словно бы боль чужую замолить хочет. — Если не хочешь, можешь не ехать на бал Паков. Я, признаться, был бы только рад, если ты больше не увидишь своего доминанта, — голос тихий, но глубокий. Заботы один на миллион, Чонгуку смеяться хочется, он в такое не верит больше. Не хочет даже. Но Хо в самом деле говорить даже на тон громче отказывается, словно бы это ему самому больно, страшно и не хочется знать правду о том, насколько ужасен бывает этот мир. Словно бы он сам на грани слома, без доли цинизма и грязи. Словно бы, стань чуть громче, и треснет да обвалится. Гук взгляд собственный переводит, внутри ощущение, словно бы увидел что-то слишком личное, слабое, и себя же ударить побольнее хочет. Ему нельзя верить. Никому и ничему. — Тебе не о чем беспокоиться, — хмыкает тихо себе под нос. — Я переживу этот вечер, и после мы сможем начать новую жизнь. Если я не появлюсь там, это сочтётся за неуважение... а вы только-только мирный договор заключили... — страшно хочется выдернуть ладони, ему слишком жжёт собственная ложь. Он раньше делал это столь искусно, а теперь новичок будто. Хосок нежен, мягок, открыт, но Чонгук только вдыхает судорожно воздух, зубы стискивает, маску послушания к лицу пришивает по кромке, тихо напоминая себе, что пока Пак Чимин не скажет ему глаза в глаза, что он его продал за ненадобностью, он в этом замке при всей мнимой свободе не более, чем заложник, а брат, не менее, чем похититель. Злой и жалкий. Гук твердит себе это каждый день, шепчет под нос, клянётся, что отныне на ложь ничью не поведётся, пусть "ложь" теперь всё, что сказано не Чимином. У него внутри что-то скрипит тихо, натягивается. Имя ставшего личным ядом доминанта отбивается эхом внутри пустых доспехов, выворачивает душу одним своим существованием. В голове воспоминания несутся со скоростью год за секунду. Гук сказать не может, это нерв дёргает или очередная рана. Это надо же так было притереться, вплавиться, что ни выдрать, ни зачистить душу теперь. Чонгуку смеяться хочется. Снова. Он в последнее время часто ловит себя на этом желании. Не от счастья. От осознания собственной жалости. Это смех злой, омерзительно громкий, превращающий каждую уверенность в сомнение. Каждый факт искажается и становится не более, чем не подкреплённой ничем теорией. Фантазия и фикция. Верить хочется, но не дано. Опровергнуть бы, да не светит. Не светит, потому что даже ненавистные ночные звёзды складываются в образ слишком великий.Перед Пак Чимином меркнет даже солнце.
Тускнеет и теряет температуру тысячами градусов, свет миллиардами оттенков. Сколько бы Чонгук ненавидел ночное небо, испещрённое звёздами как полотно, прогрызенное насекомыми, сколько бы Чонгук ни нуждался в тепле, он любит чёртову ледяную равнодушную луну. Пак Чимин равнодушен и прямолинеен, зато крылья в руках не расплавятся, и самому не испепелиться, как уже было однажды. Пак Чимин расчётлив и холоден, мрачен и закрыт, но с ним мир жарче ада, хотя, саб уверен, спустись его верхний в геенну огненную, та заледенеет вмиг. Пак Чимин чёртово противоречие и логика в одном единственном человеке, поэтому Гуку хоть лоб расшиби, хоть замок кровью собственных чувств испиши весь, он никогда не поймёт, где и чем руководствовался его дом. Хочется смеяться, кричать и плакать. Плакать, смеяться и кричать. Каждую секунду, вдох, мысль. Попеременно или одновременно — неважно. Только бы весь этот ворох лишних и ненужных никому чувств потек по артериям связи, преодолел любое расстояние и достиг адресата, даже если это напряжет, раздавит или обременит. Чонгуку необходимо это, чтобы надеяться, что даже если правда продал, он достучится всё равно. Хочется, чтобы он знал о преданности, верности, боли и точащем мозг одиночестве. Чонгуку нужно это, потому что Чимин не единственный, перед кем он может быть слабым, но единственный, с кем он этого хочет. Гук тоскует, истирается и не знает, сколько раз нужно сломаться, чтобы так же как это с ним происходит, течь в Паке вместо крови, но готов пойти на многое. Возможно, даже больше, чем на всё. Поэтому, когда он чувствует мягкий поцелуй в лоб, то едва не отшатывается, лишь в последний миг находя в себе силы не сдвинуться с места. Его немного потряхивает, точно молнии удар прошел через самое сердце. Израненные ладони стискивает в кулаки. Он обещал себе слушаться, лишний раз не провоцировать и обязательно сбежать, как только Хо поверит. Он рано или поздно ослабит хватку обязательно. Чонгук это знает. Чонгук этого ждёт. Пусть и сам не верит, что встречу с Чимином в самом худшем из исходов переживёт. Ведь даже на расстоянии каждый раз что-то крушится, обламывается и опадает, громко ухая, куда-то вниз, где ни дна, ни черта. Только пропасть, где ничего не живёт, не существует даже. Из этой пропасти всегда могильный ветер дует, промозглый настолько, что до костей самых пробирает. И даже латы, что призваны защищать душу, уже вусмерть изодранную, покрываются изморозью. Хосок по голове треплет, в волосы младшего рукой зарывается, словно бы навсегда в них запутаться хочет. И Чонгуку снова и снова умирать хочется. Наравне с желанием смеяться, кричать и плакать. В этом жесте снисхождения столько, что он вновь себя ребёнком неразумным чувствует. Хочется эту руку выдрать, пусть даже следом скальп слезет. Только бы так никто, кроме Чимина, не делал. Но глаза лишь опускает. Ему недолго терпеть ведь осталось. Скоро. Совсем скоро они отправятся туда, откуда его забрали. А до тех пор он будет подолгу стоять в сложных декорациях, изображая для художника живого мертвеца, терпеть путающиеся в волосах руки не Чимина, сносить поцелуи и по новой отращивать себе надёжную броню, где каждая отдельная чешуйка — прочная и качественная ложь. Он по стежку фальшивую честность к коже пришьёт, на гордость наступит, через себя перешагнёт, смирится. Но лишь на время и для виду. Чтобы после брата родного вместо себя в ту пропасть сбросить. Ему там самое место — догнивать, пока последний вздох не изживёт. И пока это не случится, он позволит быть рядом. Будет слоняться по замку, где однажды похитил Мин Юнги, вдыхать мнимые остатки былого величия и мёртвых идеалов. Примет из рук мрачного врача каждый порошок, выпьет любую дрянь, что поможет не видеть сны. Он будет прятать у груди жгущее реальностью письмо и осыпать крошки личных эмоций с масок, когда вновь услышит о том, как хорошо живётся Пак Чимину, сколько новых сделок он продвинул и как сияют глаза будущей королевы, когда она сидит подле своего господина. Когда художник завершает свой шедевр, Гук впервые решает взглянуть, как выглядят плоды его неподвижных часов и израненных о белые бутоны ладоней. Это приводит в странный ужас. Саб, окружённый алыми цветами, точно кровью, выглядит умиротворённым. И то ли спит, то ли мёртв. В руках режущая сетчатку контрастом белая роза — символ обескровленного единственного сердца. И как он сам раньше не провёл эту страшную аналогию? Как он не заметил, что он точно на прощальной церемонии. — Ты хотел быть как Юнги, — смешок рядом кажется оскалом. Ударом точно под дых. — И вот теперь ты на его месте. Нравится? — Меня нельзя сравнить с этим жалким сабом. Я жив, а значит я лучше. Таково правило Пак Чимина. —А если продал, но теперь передумал?
А если всё же хочет вернуть?
А если Хосок всё же солгал? Он тогда под дудку чужую играет. И это нравится нижнему ещё меньше, чем возникший из пустоты животный страх. Это бьёт по лицу пощёчиной. Это заставляет воровато оглянуться, сумасшествие собственное ногтями из себя выскребать, судорожно прорабатывая план очередного безрассудного из тех, что когда-либо позволял себе Чонгук, побегов. Ни один из них ещё ему ничем хорошим не возвращался, но он должен всё равно. А потому всякие качели вдруг замирают, и могильный ветер личной внутренней пропасти прекращает морозить кости. Он аккуратно открывает дверцы балкона, оглядывается ещё раз и, приложив некоторые усилия, всё же умудряется спуститься, успешно цепляясь за выступы на стенах. Город королей оказывается весьма небольшим, а давно опустившаяся на хрустящие сугробы ночь расслабляет охранников ближнего из постов. Они точно прилично приняли на грудь согревающего их спиртного, теперь неуклюже поклёвывая носом. Гуку даже удалось почти бесшумно умыкнуть у них коня, что прилично облегчило путь до гостеприимно открытого в эту ночь дворца Паков. Охапки снега, белого и искрящегося под луной, впервые напомнили, что сейчас уже зима. У Кимов в главной столице снег был редким и куда больше напоминал дождь. Он выпадал ранним утром и таял, едва достав до земли. Здесь же он был прочным и морозным. Проникнуть внутрь было многим проще, чем выбраться из замка золотого города. Он знал эти места как родные. Теперь ему были знакомы каждый лаз, брешь и проход, скрытые от лишних глаз. Во дворе стояло множество различных роскошных карет, упряженных тройками лошадей, а каждое окно этого великолепного дворца освещалось бархатистым золотом зажженных богатых люстр с тысячами свечей, бликующих в хрустальных гранённых слезах. Только увидев это место, его сердце вдруг забилось новым ритмом. И пусть сабу всё ещё было жутко страшно, он никак не мог оторвать взгляда от лучащегося светом здания, по которому он даже не понимал, насколько сильно скучал. Чуть успокоившись, он поспешил влиться в ряды хохочущих в ладошки и вееры дам и флиртующих кавалеров. — Ох, погодите, — окликнула его одна из гостей, - вы верно заблудились! Иначе я никак не пойму, отчего вы снова сюда вернулись. Милая леди кокетливо рассмеялась, и Чонгук вдруг порадовался тому, что лицо его скрывает маска, обезличивающая его и превращающая в того другого саба, которого вместо брата привёл Хо. — Боже, вы совершенно правы! — Гук тут же попытался придать своему голосу как можно больше непринуждённости. — Кажется, вино ударило мне в голову, и я совершенно забыл, чего хотел. Не могли бы вы подсказать мне, что я искал и как туда пройти? — Господи, да вы пьян! — девушка очаровательно улыбнулась, в шутку упрекая нижнего. — Ещё с пару минут назад вы искали Пак Чимина, желая поздравить нашего замечательного короля со столь прелестной партией вне лишних глаз. Вы сказали, что это позволит вам показать вашу искренность, и я ответила вам, что его Величество прошёл в большую залу. Неужто вы столь за него рады, что успели напиться прежде, чем дойти до Господина Чимина? По её голосу было слышно, сколь её это забавляет. Она много смеялась и, кажется, была чуть пьяна. Её доброжелательность была весьма кстати, и, ещё раз неловко откланившись, Гук поспешил войти в залу. В этот день она была красива как никогда прежде. Сотни танцующих вальс пар, качественно отражающаяся от стен музыка и множество зажженных люстр. Это место изобиловало гостями и гостьями, смехом, говором о погоде и молодоженах, обсуждениями роскошного платья новой королевы и невероятной харизматичности короля. Гости пили, танцевали, и кто-то в самом деле был рад этому празднеству.Всё случилось в секунду.
Дыхание замерло, а музыка прекратила своё существование. Всякий шум был неважен. Имел значение лишь Пак Чимин, стоящий в десятке метров от Чонгука. Он разговаривал с королём, гостившим на данный момент в королевстве Ким. Подле него стоял спрятанный за маской черноволосый мужчина. Гук узнал в нём Квон Джиёна, и даже это не волновало Гука. Потому что чёртов Пак Чимин был столь невероятен. И он был столь близко, что это возвращало все страхи на их законное место. Король вдруг поднял свой взгляд на него. Это было точкой отсчёта мироздания. Новой. Старой. Единственной. Из существующих и вовсе возможных. Он извинился аккуратно и последовал прямиком к Чону. — Весь вечер, знаете, я хотел сказать вам, что вы по праву можете называться главной тайной этого мероприятия, — Чимин позволил себе улыбку и пронзительный изничтожающий взгляд. Он смотрел слишком глубоко. Чонгуку нечего было ответить. Он лишь сглатывал подступающий к горлу ком. — Ваша маска столь очаровательна и изыскана. Но абсолютно скрывает ваше лицо. Это пробуждает во мне любопытство. Доминант говорит медленно и вкрадчиво, словно бы надеясь что-то разглядеть. Они стояли так с пару десятков секунд, а словно бы вечность. Признаться, Чонгук был бы рад, продолжайся это до конца самой его смерти. Потому что он едва-едва на тот свет не шагнул. Переливающиеся серебром короткие водопады волос, открытый лоб и глаза. Самые любимые из всех. Страшно хотелось сорвать эту ненужную маску и ещё больше хотелось просто коротко обнять, прошептав, что если Гуку было пора вернуться домой, он только что это сделал. Казалось, он слышал, как бьётся чужое сердце. И даже не отрицал, что это лишь его собственное ухает в ушах набатом. Ему сказать нужно хоть что-нибудь, но слова в глотке застревают, кадык подпирают. Дышать забывает, а не стоило бы. И чувствует себя пьяным, действительно пьяным, хоть не попробовал и капли отменных вин, коими были уставлены столы. — Ваше внимание мне льстит, — он говорит это медленно, словно бы заново жить учится. И всё так же глаз не отрывает. Ему кажется, они тонут как будто бы оба. В лёгких пионы пышными бутонами распускаются, вьются, дышать мешают, голову кружат. И это так невероятно. Чонгук даже не верит, что так бывает. Звуки размазываются, а взгляд Пака будто давно забрался под маску, в кожу втирается. Он сказать хочет что-то ещё, но это странное уединение вдруг прерывается юркими и хрупкими ручками молодой новоиспечённой королевы. Она прижимается к Паку и застенчиво, но всё же тянется, чтобы оставить на щеке доминанта мягкий поцелуй. Смотрит после глаза в глаза и улыбается. — Простите мне мою наглость, мне верно не хватает манер, но сегодня столь чудесный вечер, что я не могу отказать себе в желании пригласить на танец своего господина. Что-то во взгляде её сияет серьёзностью, что тут же глушится нежностью, смущением и радостью — Д-да... примите мои искренние поздравления... — сердце щемит и странно подёргивает. — Я хотел поздравить вас лично ещё с самого начала вечера, и теперь мне, наконец, это удалось, — Гук может смело ставить себе отлично за учтивость. Лалиса восторженно прикрывает робкую улыбку ладошкой, сердечно благодарит и спешит закружить короля в танце, вклиниваясь в ряды точно таких же прекрасных пар. Гук отмечает про себя, что выглядит это и в самом деле поразительно красиво. И спешит скрыться подальше, замечая в толпе человека, одетого идентично ему. Он скрывается в коридорах, ему отдышаться нужно срочно, в порядок мысли привести. Здесь на место возвращается музыка, пусть и звучит прилично тише. Сердце пляшет как сумасшедшее. Он видел Чимина. Он стоял рядом. Они дышали одним воздухом. И его теперь только в себе держать, хранить до самой смерти. Среди пышных пионов, распустившихся в лёгких. Среди самых важных воспоминаний. Несколько часов кряду после встречи он издалека выглядывает короля, игнорируя уколы ревности, когда тот очередной раз дарит улыбку Лалисе. Он следует за ним везде, аккуратно, осторожно и тихо, впитывая в себя каждый новый чужой вдох, движение, взгляд. И очень об этом жалеет, когда следуя за Паком, останавливается у приоткрытой двери одной из комнат. Там снова стоят тот странный король, что привёл своим партнёром лекаря Кимов, и сам черноволосый, очевидно, саб. Они, кажется, продолжают разговор, что был прерван доминантом прежде. — Я видел в замке Чон Хосока прежде пару занимательных документов, — Квон щурится как слепая лисица, на пару мгновений становясь отчего-то похожим на Юнги. Улыбается всё равно что скалится. — И с того дня меня всё мучает вопрос: неужто это правда? Вы в самом деле заключили мир? Признаться, я думал, скорее ад замёрзнет, нежели это случится. — Да, как бы то ни было удивительно, это произошло, — дом коротко усмехнулся. — И я надеюсь, что ад в самом деле замёрз, потому как я не очень люблю жару, и там мне точно отведены личные апартаменты, ведь я заплатил за этот мир собственным сабом, — эти слова звучали сухо и жестоко, но отчего-то вызвали у черноволосого саба лишь смех. — Я думал, его похитили. — Так это и должно выглядеть. Я думал, тебе довелось увидеть и второй акт нашего соглашения. — А как же законы вашего замечательного королевства? — кажется, Квона искренне смешила эта всё больше ужасающая Чонгука ситуация. — Разве вы не чтите и не уважаете сабмиссивов? Боже, это и в самом деле забавно. Я мог подумать, что это ложь, но не мог подумать, что это правда. А вы весьма отвратительны. — Я позволю себе сказать, что это было единственной возможностью остановить надвигающуюся на моё королевство войну. И я счёл, что запрашиваемая цена не столь высока для того, чтобы не удовлетворить эту просьбу. Будь столь смышлёный человек как вы на моём месте, уверен, вы поступили бы так же. Один человек никогда не перевесит ценности целого государства. — Даже если бы этим человеком оказался Мин Юнги? — К сожалению или к счастью, мы говорим не о нём. — Теперь мне, пожалуй, даже страшно узнать, что бы вы сделали, будь условием Хо не весь Чон Чонгук, а лишь его смерть, — очередная усмешка мрачно разрезает губы Джи. Его доминант прижимает его крепче к себе, и саб позволяет себе эту близость. — Полагаю, я бы убил Чонгука. Разве это не очевидно? Чонгук слушал, но больше не слышал. Это больше и не было нужно. Одна огромная трещина прошлась от основания до пика души и теперь расходилась в стороны паутиной. Да. Это было очевидно. С самого начала. И все самые худшие предсказания всё ещё с точностью до последнего имели свойство сбываться в самом отвратительном своём виде. Ему бы прижать локти к рёбрам, колени к груди, голову опустить покорно. И в следующий раз поднять лишь, когда его Пак Чимин окликнет любым, каким только сочтёт нужным именем. Он бы стал самым лучшим и самым хорошим. Позволял бы делать с собой всё, что угодно. Сам себя бы ошкурил и даже крылья, столь желаемые, по пёрышку из себя выдрал. Он был бы нужным. Жаль, только не был. Он бы говорил, что любит, сколько угодно и только ему одному. Он бы по первому желанию сам из себя сердце своё вырвал да поджег, чтобы путь осветить от замка до личной комнаты в аду под землёй. Он бы вытянул самую сложную ноту, простонал бы на ухо любимую оду боли, или никогда и слова больше бы не произнёс.Он подарком быть хотел, но смог стать лишь разменной монетой.
И теперь не помнит, как сквозь гостей, в отличие от него желанных, пробирался к выходу, чтобы каждый лепесток вмиг начавших гнить пионов из лёгких выхаркать. Пусть с кровью даже. Он не помнит и помнить не хочет. Мог бы стереть всё, что услышал, непременно бы это сделал. Мог бы повернуть время вспять, не сунулся бы даже, оставшись в замке золотого города прозябать. Мог бы. Но не мог. Как вышел и добрался как — не знал. И знать не хотел. Потому что он снова и снова хотел только одного.Смеяться, кричать и плакать.
