Bondage: Inkheart.

      Мягкий свет заливает коридоры родного замка. Эта картина была столь привычна глазу, но отчего-то была важнее, нежели обычно. Идущий впереди силуэт кажется настолько нужным, что всё внутри разрывается от боли. Этот момент. Чем он столь запомнился? Чимин не знает.       Человек перед ним. Он знает его. Он помнит этот момент. Но отчего же он не видит его перед собой? В уши забивается гулкое эхо их шагов. Куда они идут и отчего вдруг останавливаются? У Пака столько вопросов. Голова лопнет, кажется. Он точно знает, что это за день, и даже может почувствовать, как кожу холодит лёгкий ветер. Свет из окон заливает коридоры. И этот свет холодный. Такой же холодный, как снег, что простирается на многие километры вокруг дворца. Чимин это помнит так ярко.       Стук шагов, что стих несколько мгновений назад. Он знает шаги. Они принадлежали человеку без воска, но с множеством шрамов на спине, груди, плечах. И сердце. Этот человек прямо перед ним. Но Чимин его не видит. Почему-то больше не видит. Общие пятна расплываются перед глазами, а внутри зудит что-то. Глаза едва улавливают движение губ. Человек что-то ему говорит. Пак не слышит больше. И как бы не вглядывался, лица не разглядеть. Свет холодный из окна. Такой же как всегда, но отчего-то важней. Должно быть, оттого, что свет этот путается в волосах и, каким бы мягким не был, слепит всё равно. Осыпает собой лицо напротив точно снежинками. Ни черты не видно.       Чувство гнетущей пустоты и этот вечный зуд. Чимин их чувствует. Вместе со страхом. Он не слышит даже того, что сам отвечает. И голос, столь любимый когда-то, размазывается свежими красками по сырому холсту. Впрочем, доминанту не нужно было слышать этого голоса и тех слов, что произнёс важный человек. Без воска. Но со шрамами.

"С той секунды, как ты откроешь эту дверь, прошу, забудь меня."

      Кольцо, свободно перекатывающееся по тонкой цепочке, застревает в памяти ужасающим скрежетом. Чимин различает и помнит каждый звук. И только голос напротив стирается словно бы навсегда. Чимин помнит, как на это лицо падал зимний свет морозного утра, но больше не помнит самого лица. Отчего-то всё это больше не приносило боли. Но всё ещё отдавалось в ушах медленной мелодией. Должно быть, она была одной из тех мелодий, что высекли из именного рояля длинные пальцы бледных рук. От этой мелодии пахло спокойствием, одиночеством и морозным утром, в которое даже солнце не способно подарить тепла. Нет, она не была грустной. Она просто была. И Чимин слышал её, когда повернулся к двери, хоть никто её больше и не играл.       Он повернулся тогда ещё лишь раз, чтобы попрощаться и запомнить это лицо и эти черты навечно. Теперь Пак знал, что ему это не удалось. Он был готов теперь к тому, что образ перед ним, когда он повернётся, будет неясным и расплывчатым. И оттого сильнее закололо сердце, когда образ перед ним собрался в единое чёткое целое.       У него были каштановые волосы, болезненный взгляд и выше положенного его сабу рост. В этом человеке было много силы, воли и ума. Он обладал огромным, хоть и сам того не признавал, сердцем и не таким как у всех, кто когда-либо был важен, характером. Чимин видел и помнил в нём всё. Чонгук ждал у двери, пока его доминант откроет её и выпустит наружу. В его глазах было много отчаяния, надежды, любви и смирения. Его одежда всегда пахла чем-то лёгким и ненавязчивым. Они оба стояли у двери, и, открывая её, Пак Чимин вдруг подумал, что, должно быть, такова его судьба: провожать до выхода тех, кого он любил.       Наверное, ему стоило что-то сказать на прощание. Но на языке крутилась лишь просьба остаться. Чимин не мог себе этого позволить. В конце концов, это невежливо просить остаться того, кому желаешь свободы. Металл дверных ручек обжигает кожу ладоней холодом, точно таким же, что селится в душе. И всё же, он открывает эти двери. Там темно и чёрт ногу сломит. Поэтому доминант порог первым переступает. Чонгук хотел осветить ему путь, и это никогда не было для Пака тайной. Но он не мог этого допустить. Ведь младший тогда без сердца останется. А Пак Чимин и без того уже забрал себе его крылья.       Всё должно быть так, как полагается. Ведущий и ведомый. Всё должно быть так, как нужно. Даже если от этого стены ломаются, витражи бьются и рвутся портреты собственной души. Даже если на контрастах всё. И больно так, что лучше бы не жить вовсе. Чимин делает всё правильно, а оттого в темноте тонет. Та раскалённым металлом заливает лёгкие. Ни вдохнуть, ни выдохнуть. Уши закладывает следом звуками пустоты.       Какое-то время ничего не существует, и от этого "ничего" Пак Чимин может недолго почувствовать облегчение. До тех пор, пока мелкий шум вновь не начнёт заливать уши, а сам доминант не откроет глаза. Чон Чонгук смотрел на него. Чуть сонно, но столь преданно. Так красиво. Он потянулся за поцелуем. Его шею украшали засосы доминанта, его ключицы украшало его имя. Это было невероятно. Пак подумал тогда, вот бы это длилось вечность. И лишь сказал: — Тебе пора вернуться домой, Чонгук.       Он думал, это будет сделать легче. Но кости, казалось, крошились, органы — в узлы морские, и из лёгких будто воздух выкачивают, выбивают. Он замирает. Замирает вместе с ним и время. Саб напротив нереальный будто. Ветер подует, тот рассыплется. — Что? — Гук смотрит растерянно, в услышанное не верит. Не понимает и не принимает. — Сегодня тебя увезут в другой замок. Замок, где ты жил раньше, — Чимин оставляет на плече саба короткий поцелуй и проводит рукой по вспрелой коже. Это выглядит насмешкой над самим собой. Он ей давится почти. Задыхается. — Собирайся. Я позову служанок.       Взгляд, разгорающийся месяц, потухает за секунду. Дом это видит, но сделать ничего не может. Отворачивается и выходит. Ему хочется попросить младшего не грустить, потому что никогда не был человеком, по которому стоило печалиться. Но не может больше. Он должен быть хладнокровным и беспристрастным. Он должен защитить, даже если чтобы сделать это, нужно пойти на очередную жестокость. — Я не хочу! — звучит так потерянно и больно. Чимину бы сказать, что он тоже. Не хочет. Но выходит всё равно. Служанки входят в комнату одна за другой, внося наряды.       Держаться ледяной статуей, когда кожу плавит чужое отчаяние, кажется задачей непосильной, и дом с трудом позволяет себе даже дышать. Каждое из прирученных чудовищ воет и скребётся, трясёт мордой и прячется за массивными когтистыми лапами, не желая верить в то, что собирается сделать их король. Саб в любую секунду намеревается разбиться у ног куклой из хрупкого фарфора, и каждый из демонов готов поймать, не дать упасть. Они хотят защищать, скалиться на весь мир за Чон Чонгука. Но их желания не учитываются. — Я тебя люблю, — оказывается слишком отчаянным и надломленным прямо посередине. Посередине Чиминова хребта. — Я знаю. А теперь, прошу, пройди в карету, она уже готова, — собственные слова плавленным стеклом по венам текут, чтобы от одного взгляда застыть безобразной массой, потрескаться и внутренности разорвать изнутри. — Скажи, что ты не сделаешь этого! — от голоса Чонгука хочется кричать, хочется разрыдаться и попросить остаться. Но железо дверных ручек, как во сне так и наяву, жгут руки напоминанием, что так надо, даже если больно. — Я не хочу! — Чонгук, не заставляй меня приказывать.       Внутри одуряюще пусто, будто бы эмоции вдруг выкорчевали с корнем. Чимин выкорчевал их сам. Потому что он, в конце концов, видно, судьбе должен следовать. И его судьба - провожать до двери тех, кого он любит, чтобы передать в руки тех, кого ненавидит. Чонгук идёт к карете. Послушно и смиренно. У Пака перед глазами темнеет, и от каждого чужого шага всё то, что так трепетно любимо им, трескается под ногами. Всё то, что он столь бережно хранил и оберегал, теперь отдано на растерзание всем ветрам и чужим небесам. Чимин это проходил.       Он слышит, как под ними хрустят обглоданные кости чувств, но их никто не соберёт, никто не спасёт и не сохранит. Ему оставались лишь воспоминания, но теперь под тяжелый пресс были пущены и они сами. И тем не менее, лица его не трогает и толика выжигающей внутренности боли. Он более не выказывает ни истинных чувств, ни намерений. Чонгуку открывают последнюю дверь - дверь кареты, и тот перешагивает этот последний порог.       Ему кажется, что он слышал, как рухнули последние зеркала, как натянулись тугие цепи, звеня своей тяжестью, и как эта в самом деле прочная связь натужно лопнула, издавая посмертный хрип. У Чонгука за спиной чернели обугленные от его слов крылья. Чимин ненавидел себя за то, что сделал тогда, делал теперь и собирается сделать после. Хлопнувшая дверь кареты отпечаталась в душе звонкой пощёчиной. Всё было так знакомо, что в голове вновь невольно пронеслись самые ужасные в своей силе слова.

"Даже если тебе от этого будет больно, всё равно забудь."

      Самыми ужасными их делало то, что теперь они звучали его собственным голосом, и то, что даже сам Пак Чимин не мог сказать, кому он их адресовал: Чон Чонгуку или же себе самому. Сердце билось медленно и тихо. Так, словно бы и не билось вовсе. Это было похоже на правду. Демоны тихо скулили и скорбели, каждую секунду порываясь сорваться следом за отъезжающей каретой. Совсем не по-королевски. Не расчётливо и не хладнокровно. — Вы справились достойно короля, господин Чимин, — голос Лалисы доносился словно бы издалека. Он возвращал в реальность и служил напоминанием цели. — Ох, Лалиса, можно ли назвать мою трусость достойным короля поступком? И можно ли назвать достойным короля то, что я только что добровольно отдал своего истинного сабмиссива в руки этого опасного и ненасытного человека? Моё сердце, — Чимин тихо усмехнулся мысли, что оно, кажется, и в самом деле у него есть, — оно болит, Лалиса. — Разумеется, ведь вы только что оторвали от него львиную долю, — она понимающе и грустно улыбнулась, словно бы несмотря на то, что они не были предназначены друг другу, могла почувствовать боль доминанта. Пак не брался этого отрицать, его невеста была невероятно проницательной и искренней. Должно быть, её чистота души позволяла разглядеть то, что скрывали чужие сердца. Девушка покорно склонилась, выражая своё почтение, и продолжила: — Но я верю в то, что ваше дело право. Потому как иначе я ни за что бы не согласилась на ваше предложение.       Теперь она смотрела глаза в глаза, давая понять, что они, так же как и её душа, были чисты ото лжи. Она всё ещё сильно хромала на обе ноги, и тем не менее, пусть и незамеченная Чонгуком, вышла проводить сабмиссива в дорогу. Она робко взяла ладонь Пака в свои ладони и оставила на пальцах лёгкий отпечаток поцелуя. Невинного и невесомого. — Я с вами, и я вам помогу.       Её храбрость не уняла и толики агонии, что поражала тело доминанта изнутри, но облегчала душу на пару-тройку грамм. Её слуга протянул ей ладонь для того, чтобы взять её на руки и отвести обратно в замок, однако девушка, не подавая виду, насколько больно ей даётся каждый шаг, учтиво отказалась от помощи и проследовала во дворец, гордо расправив плечи и держа спину ровной, как то и подобало будущей королеве. Ему тоже стоило прийти в себя. В конце концов, он дал ход своему плану, и теперь ему предстояло сделать ещё много всего для того, чтобы его осуществить.       Всё шло своей чередой, и уже пару дней спустя у доминанта на столе лежало два отчёта. Один о том, что, как и предполагалось, Чон Чонгук был похищен в лесу спустя несколько часов езды, и второй о том, что он благополучно добрался до бывшего дворца Чонов, и, несмотря на нападение бандитов, был не ранен. Первые шаги были сделаны. Тихий горький смех застрял в горле приступом жуткого кашля. Пак корчился, впивался в стол пальцами ещё не онемевшей от боли руки и лишь надеялся, что чувство, терзающее его изнутри - его собственная боль, а не боль похищенного Чон Чонгука.        Кое-как сняв с руки перчатку, молодой король ещё раз осмотрел своё печальное наследие. Неприятное бледное пятно, словно бы чётко очерченное по контуру ярким ореолом, разрослось ещё больше и обзавелось компанией из нескольких таких же других пятен. Их сопровождала переменная слабость, носовое кровотечение и головные боли. Пак не знал, когда появилось первое пятно. И, признаться, не имел никакого желания этого знать. Несколько подобных пятен уже растеклись по его спине и пояснице, и, глядя на своего личного лекаря, доминант лишь надеялся, что ему отведено времени достаточно для того, чтобы сделать всё необходимое. — Вам нужно отдыхать, Ваше Величество, — мужчина, пусть и немногим старше его, был хорошо воспитан собственным отцом для того, чтобы заботиться о теле короля. Он бережно вмазывал в ничего не чувствующие и сохнущие участки кожи хаульмугровое масло, что должно было хоть как-нибудь помочь ему. — Боюсь, отдых - непозволительная роскошь для меня, Тэмин. Мои демоны прогрызают путь на свободу. Видать, я столь ужасный человек, что заслуживаю этой кары прижизненно, — собственный смешок горечью оседает на языке и отдаётся в душе долгим эхо. — Поэтому, прежде чем это случится, я должен сделать всё, что в моих силах. — Вы можете всецело положиться на меня. — Знаю. Ты один был мне верен, когда остальные пали жертвой своих низменных желаний. — На наше счастье, вы не харкаете кровью. Значит есть шанс, что ваши внутренние органы не поражены. По крайней мере на данный момент, — лекарь пытается хоть как-то выдавить из себя улыбку, делая вид, что ещё не всё потеряно, но оба они знают, что это не так. Ему приходится это признать: — И всё же мы не знаем, сколько вам осталось, Мой Король. — Именно поэтому у нас нет времени на то, чтобы беззаботно валяться в кровати.       Чимин тоже пытается смеяться, чтобы не давать повода для лишнего беспокойства, хоть его ежесекундно испепеляет страшная боль. А через пару дней находит ещё одно, пока ещё маленькое пятно на груди. Паку кажется это ироничным. Эта болезнь всегда считалась проклятием или расплатой за грехи. В первое доминант не верил никогда. Второе казалось куда более вероятным, ведь цепи лопнули, Демоны на свободе и требуют плату за свою силу. А потому душу жрали столь быстро, успеть бы хоть лишний кусок отрастить, чтобы хватило побольше.       Когда Чон Хосок приезжает, Пак улыбается ему, как и следует, скрывает боль, и поскорее в воду залезает, надеясь, что король рядом не заметит вселенской слабости, одолевающей чужое тело. Он позволяет старшему почувствовать себя победителем. И делает вид, будто вовсе не знает, что один из десятка перепачканных рабов в масках - Чон Чонгук. Сердце снова кровит от осознания, насколько он близко к истинному сабу. Страшно хочется снять правильную маску, но он указывает на соседнего, отдёргивая себя в самый последний момент.       Хо хотел похитить Чонгука и сделал бы это всё равно, поэтому Чимин позволяет это сделать, надеясь на то, что от этого Чон точно расслабится. Люди любят ослабить хватку, стоит им почувствовать, что всё идёт по их плану. Пак себе этого позволить не может. Потому что если ослабит хватку хоть на секунду, проиграет точно. Он хотел защитить Чонгука и нашел самым безопасным местом руки своего врага. Он хотел защитить и, чтобы сделать это, отдал, делая ставку на то, что и сам Хосок братом дорожит. И вскоре жалеет об этом жутко. Потому что к боли медленно разлагающегося изнутри тела добавляется жуткая боль в метке. Колющая, терзающая и тело, и разум. Он несколько раз видит мир глазами саба и зубы стискивает до скрежета.       Лалиса, несмотря на запрет, пару раз срывается со своего расстояния и, наплевав на горящие огнём только-только заживающие ноги, подхватывает несколько раз опадающего от своей боли Пака. Она старается не показывать вида, но волнуется. Чимин видит это по глазам, стекленеющим от слёз, что так и не находят выхода. — Тебе нельзя находиться так близко, постарайся этого избегать. Ты не должна платить за мои грехи. — Я говорила, что буду рядом, Мой Господин, и своих слов я нарушать не намерена. — Спасибо.       Благодарность выходит сухой и вымученной. Они готовятся к балу полным ходом, и вскоре слуги отправляются, чтобы доставить пригласительные. Там будет много народу, и его невеста должна почувствовать, что это праздник, даже если от их свадьбы пахнет скорым трауром. Доминанту нравилась эта девушка. Она была чистой и удивительно стойкой. Послушной, хорошо воспитанной и, самое главное, честной. Когда он попросил её помощи, она прежде выслушала просьбу, а после несколько дней лежала в раздумиях, прямо говоря, что просьба её короля весьма тяжела и ей нужно понять, осилит ли она вес ответственности. Но с момента, как она согласилась, она этих слов не забирала, не жаловалась и, несмотря на боль, училась ходить, не хромая. Лалиса застенчиво улыбалась, поддерживая одним своим присутствием и, порой, когда слабость, одолевающая Чимина, была уж слишком сильной, брала на себя его работу, заставляя хоть ненадолго прилечь в кровать.       Она зачитывала ему каждый из отчётов, что каждый день приходили ему от лазутчиков, находящихся в королевстве Ким, разбиралась с рутиной документов, отшучиваясь, что позже ей всё равно придётся этим заниматься. Пак был ей благодарен. Его болезнь была тайной. Страшной настолько же, насколько страшной была и сама болезнь. И пусть она не отступала, Чимин продолжал бороться тоже. Ведь бороться ему было не впервой. Не даром он до сих пор, глядя в зеркало, видел не себя настоящего, а того, маленького окроплённого чужой кровью мальчишку, зарубившего собственных похитителей-каннибалов, что заставляли готовить для них людей.       Его похитителям было не суждено получить выкуп, ведь королю и королеве было проще завести новое дитя, нежели искать старое и попавшееся. Его мать не была больной и более, чем спокойно могла родить Чимину и брата, и сестру. Не заводить более одного ребёнка было взвешенным решением их королевской династии. Один наследник исключал грызню за трон и позволял сосредоточить всё своё внимание на воспитании единственного будущего короля. Поэтому Пак Чимин спас себя сам. И это было его сломом. Тогда в душе зародился первый демон. И вернувшийся в замок ребёнок был не тем ребёнком, которого похитили на прогулке. Это был Пак Чимин, что видел, как жестоко неотёсанные мужчины размахивали топором и разделывали тела нянечек. Это был Пак Чимин, выблевавший всё содержимое желудка не раз и не два, найдя в похлёбке мутный сваренный глаз одной из них. Это был Пак Чимин, которому показывали, как отделить кожу от мяса, а мясо от кости, и который это прекрасно помнил.       И это, видно, так заведено. И это, видно, ещё тогда ему стоило сдаться. Но сдаваться он, вот смех, никогда не умел. Поэтому, пусть он чувствовал себя грязным и недостойным, шел вперёд. Вот и сейчас пойдёт. Позволит поверить Хосоку, что тот победил. Даст увидеть брата, позволит к нему прикоснуться даже. А потом изничтожит. Потому что ему не привыкать.

У Пак Чимина своя охота на лис.

      И прежде чем он ослабнет настолько, что даже дышать от боли не сможет, он вырвет ему глотку. За ним будет последнее слово, он точку последнюю поставить успеет. Он отпечатает её в душе Чон Чонгука. И пусть им обоим больно будет, он большую часть на себя перетянет, дорогу проторит вперёд, чтобы даже если тёмным всё станет, сабу споткнуться не обо что было. В конце концов, он был этого более чем достоин.       Дом просыпался в кровати по ночам от коробящей его боли. Он от неё задыхался, слабел и унциями глотал кошмары. Беспокойный сон, встревоженный Тэмин у кровати. И пустые простыни рядом. Чимин вспоминал Чонгука чаще, чем хотел. Порой ему почти удавалось сжечь мысли о нём, но не дольше, чем на сутки. Его голос порой всё ещё заливал уши. Этот саб и правда был одарён голосом всех ангелов этого мира. Пак слушал бы его всю жизнь. Жаль, вместо жизни был только месяц. Впрочем, эта мысль, хоть и не смешная ничуть, но кажется забавной до дрожи:

Этот месяц Пак Чимин жил.

      До и после - существовал. Этот месяц. Доминант хотел подарить своему сабмиссиву хоть сколько-нибудь, пусть даже самые мизерные, но значимые воспоминания. Страшно хотелось, чтобы хоть на долю его нижний помнил Пака не только двуличным мерзавцем, вспарывающим его душу день ото дня и сжигающим сердце ближе к вечеру. Думать о том, что это едва ли Чимину удалось, в противовес, не хочется совершенно. Потому что по итогу прикипел сам ещё больше. Больше, чем к Мин Юнги.       Быть может, это было глупо. Быть может, его желание было никчёмно, но каждую ночь он обещал себе спасти Чон Чонгука, даже если понадобится перевернуть этот мир вверх дном. Спасти. От Чон Хосока. От себя. И от мира, где сабмиссивам суждено слушаться кого-то только потому, что природа наделила их нижней позицией. Быть может, это было глупо. Но каждую ночь он видел всё больше растворяющегося в свете морозного утра некогда важного человека с точно такой же проблемой. Он просил забыть о том, что их связывало, когда они переступят порог двери, ведущей в ад. И это более не доставляло той боли, что была прежде. Боль доставляли красные от слёз глаза Чон Чонгука - любимого всем сердцем сабмиссива с каштановыми волосами, не таким, как у всех важных Чимину людей, характером и огромной силой воли. У этого сабмиссива был неподобающе высокий для Чимина рост, глубокие омуты глаз, голос, которому позавидовал бы любой ангел, и сердце, неожиданно большое и нежное.       Каждую ночь они оба стояли у двери, и, открывая её, Пак Чимин вдруг неизменно ловил себя на мысли, что, должно быть, такова его судьба: провожать до выхода тех, кого он любил. И каждую ночь он думал, что именно ему стоило что-то сказать на прощание. Чаще всего на языке крутилась просьба остаться. Чимин не мог себе этого позволить. В конце концов, это было невежливым просить остаться того, кому желаешь свободы. Наверное, стоило пожелать не любить более таких, как Пак Чимин. Наверное, стоило пожелать хорошей дороги. Но единственное, что понимал и мог произнести Чимин, прежде чем перейти порог ненавистной двери, открывающей дорогу в ад, было чистое, совсем некоролевское в своей искренности и тихое от собственной важности: — И всё же ты без воска, Чон Чонгук.