Bondage: Inkheart.

      Нет, новость о том, что Хосок подделал договор о передаче ему саба, вовсе не была шокирующей для Чимина. Это было в его характере и в его духе. И даже играло на руку. Этот договор хорошо ложился на план, только вот от мысли, что больно Чонгуку стало многим ранее, чем Паку пришлось бы это сделать по задумке, неприятно колола кожу. И отчего-то не оставшаяся незамеченной близость Джи с правителем земель Чхве делала только хуже.       Сынхён всегда был честен и открыт. Он был отличным партнёром, а зодчие его земель славились своими невероятными способностями. Это было светлое государство, где отношение к сабмиссивам поражало даже королевство Пак. И Чимину было сложно представить даже на секунду, каково подобному человеку идти на те деяния, о которых он попросил Чхве. Он поручил ему втереться в доверие к Чон Хосоку и понимал, что за эту доброту отплатить не сможет, даже когда сам король скажет, что этого достаточно. Он возлагал на людей вокруг себя слишком многое, и то, что эти люди соглашались на помощь, успокаивало, но удивляло.       Впрочем, куда более удивительным было то, что на бал Чхве Сынхён прибыл, держась рядом с самым сложным человеком, которого когда-либо встречал Чимин. Пак мог много с кем представить этих великих людей, но точно не друг с другом. Они казались полными противоположностями, где Квон Джиён абсолютная тьма, а Чхве Сынхён не иначе как свет во всём своём благородном воплощении. И не мог не признать, что они как никто более друг другу подходят. Джи гордо держал спину, и ошейник на его шее, признаться, выглядел необычно, но невероятно эстетично. Он выглядел так, будто родился для того, чтобы так стоять подле этого беловолосого доминанта. И та нежность, та бережность, с которой мужчина прижал к себе, очевидно, своего сабмиссива, размазывала чувства по стенкам души.       Этому доминанту было удивительно узнать, что они с Квоном оказались по одну сторону их не самой приятной в исполнении задачи. И куда сложнее ему давалось принять, что в момент их разговора Чон Чонгук, саб, по скромному мнению чужеземного короля, жутко нуждающийся в любви своего истинного, слышит каждое старательно выдавливаемое грязное слово. Он прижимал Джи ближе к себе и то ли защиты в нём искал, то ли сам защитить пытался. Но он явно чувствовал себя несколько спокойней, чувствуя, что саб находился рядом и не препятствовал ни одному из действий Сынхёна.       Чимин сознательно принялся дискредитировать свой образ. И стоило ему понять, что Чонгук в ужасе отшатнулся от двери, чуть не рванул следом, только бы точно как Чхве прижать к себе младшего. Одному Богу известно, какими силами он остался на месте, пытаясь потерять взгляд в кубке с дорогим вином. — Как жаль, что любой ваш холод это не более, чем спектакль, — проговорил Джи, стоило ему заметить знак короля, говорящий о том, что Чон более не слышит их разговора. Он прошел к двери и окончательно её закрыл, опираясь руками, скрещенными за спиной, на дверные ручки. Он казался расслабленным, но дом не желал в это верить, ведь человек перед ним, при всём своём видимом и невидимом спокойствии, готов был вцепиться в глотку и оттяпать от плоти кусок побольше. — Сложно это, должно быть, иметь ваши амбиции и столь поражающий всё вокруг вас гнев, при том, что вам досталась роль весьма рассудительного и кроткого короля. Я был бы рад знать, что вы не только осознаёте, что это глупо воевать из-за одного сабмиссива, пусть он даже и истинный, но и достаточно умны, чтобы не делать этого, — он хмыкнул, отрываясь от дверей и вытаскивая из ножен, прикреплённых к его поясу, врученный ему Паком меч-бастард. Он легко поймал баланс оружия и вновь посмотрел на королей перед ним. И какой бы доминанты перед ним высокий статус не имели, он, очевидно, чувствовал себя многим выше. — Хотел бы верить, однако, я нахожусь в вашем замке по вашему же приглашению, держу меч вашего саба, и вы просите меня, жалкого и грязного бандита, помочь вам вывернуть строй этого континента наизнанку. Я бы посмеялся вам в лицо, но все эти земли — мой дом, и у нас, на вашу удачу, весьма схожие цели. Так что я, так и быть, поспособствую вам. — Но? — Пак устало опирается о стол и готовится слушать. — Полагаю, сейчас, следом за соглашением на сотрудничество, последуют и условия. Или я плохо знаю человека, выросшего из помойного ворона в могущественного дракона. — Разумеется, вы меня, о, ваше величество, совершенно не знаете, ведь вы ходили пешком под стол, когда я начал своё восхождение и перерождение. И, тем не менее, вы правы. Условия последуют. Видите ли, есть люди, очень нужные не только мне, но и вам. Люди, нуждающиеся в защите, которую я предоставлял им до этого момента. И, так как я уже согласился, а кроме как на меня и моего доминанта вам более не на кого положиться в королевстве Ким, я полагаю, вы не сможете отказать мне в оказании этой маленькой услуги. Эти люди чрезвычайно важны, и, к сожалению, я не столь ужасный человек, чтобы продолжать ими рисковать. Как я уже и сказал, они нуждаются в защите. Всего их двое, благо, третий снова в состоянии постоять за себя сам, — в его голосе скользнуло что-то едва различимо грустное и одновременно радостное. — Одного из них вы найдёте спящим в повозке с подарками. Его мать ухаживает за ним. Второго я отправил по торговым путям. — Двое и мать, ухаживающая за одним из них. Это уже трое. — Я сказал, что двое важных. Она просто дополнение. Желательное, но не обязательное. Можете избавиться от неё, если желаете. И если сможете, — эти слова разошлись по лицу саба очередной усмешкой. Казалось, Квон Джиён улыбался всегда. Пусть эта улыбка зачастую и была похожа на оскал, его лицо никогда не выражало истинного удивления, а уголки губ не опускались. Этот человек был то ли просто уверен, то ли ужасно самоуверен, и Пак Чимин никак не мог понять, что же стоит за этим невыводимым спокойствием. Но он точно знал, чего хочет и что за этим последует. Именно поэтому доминант так не любил вести с ним дел. Ведь он говорил о жизнях людей, как о товаре, который можно купить в любой лавке. И вот снова он улыбался. — Ведь, говорят, разъярённые медведицы страшны, а она, я уверен, будет разъярена, если вы попытаетесь отнять её от этих двоих. Даже мне пришлось туго, когда я решил отправить одного из них отдельно от неё. — И кто же эта женщина? — Нам Джихён, жена погибшего Ким Сокджина и пропавшая Королева Северных Земель, страшно скорбящая и желающая отомстить за смерть погибшего мужа, вынужденная скрываться и прятать двух своих новорождённых наследников от могущественных рук вероломного и предавшего свой народ ради чужих земель Чон Хосока, — Квон произнёс эту напыщенную речь столь язвительно, что королю стало не по себе. — Полагаю, именно такой она однажды предстанет перед народом этого континента. — Желаешь сделать из неё мученицу? — Почему бы и нет? В конце концов, их больше всего и любит народ. Обречённых на погибель, но несломимых, вытерпевших все невзгоды и выживших. Слабых, но сильных. Сильных, но слабых. Таковы люди, им нравится и то, и другое, поэтому они готовы возвышать тех, в ком сочетаются эти противоречивые черты, если честно, имеющиеся в каждом из них, но незамеченные ими же. И вы, Ваше Величество, собираетесь сделать то же самое с Чон Чонгуком, — снисходительно улыбнувшись, Джи подкинул бастард Чонгука в воздухе и, ловко перехватив за рукоятку, вернул лезвие в ножны. Каждое слово точно било в цель. От проницательности Дракона брала дрожь. — Не говорите мне, что я ошибаюсь, потому как мне достаточно ума, чтобы понять, что вы задумали. Не для того ли мы разыгрывали весь этот дешевый спектакль для бедненького сабёнка, которого жизнь швыряет из угла в угол? Мы ведь с вами оба придерживаемся мнения, что, если благими намерениями устлана дорога в ад, то страданиями люд всё надеется протоптать путь в небо. Можете не отвечать, я знаю, что это так. Но вот с чем пока не могу определиться, так это с моим мнением о вас. Вы то ли слишком нежны и заботливы, что решили взвалить на себя весь груз ответственности, то ли столь жестоки, что не посвятили в свою драму своего саба. Когда он всё это узнает, это в секунду сломает его. Не лучше бы было провести остаток отведённого вам времени рядом с Чонгуком, наслаждаясь друг другом? — Значит, он никогда ничего не узнает. Не понимаю, о чём ты, Джиён, — Пак не замечает, как едва на рык не срывается. Он смотрит вмиг волком и понять пытается, что известно этому пронырливому и вездесущему ящеру. — Бросьте, Ваше Величество, это притворство. Мы с вами на одной стороне. И едва ли, судя по вашему плану, это изменится. Я всё думал, с чего бы вам быть столь самоотверженным, но понаблюдав за вами в этот вечер, мне всё стало ясно. Однако, я хотел бы увидеть вашу честность и дать вам возможность рассказать нам всё самостоятельно. Зачем вам всё это? — Я лишь хочу подарить свободу Чонгуку и всем остальным сабмиссивам, вынужденным подчиняться только потому, что природа наделила силой доминантов, а не их! Я хочу сделать так, чтобы саб, не преклоняющий голову только потому, что он нижний, не считался невежественным! Я хочу, чтобы доминант, преклонивший колено и выказавший уважение сабу, не считался никчёмным слабаком! Ты дал мне шанс показать честность, так держи её, — Пак с руки перчатку срывает, бинты разматывает, являя мужчинам неприятные бледные пятна, очерченные яркими ореолами. — Ты прав, у меня нет времени и как бы я ни хотел провести его с Чонгуком, я не могу себе этого позволить, потому что мне жутко даже представить, что он увидит, как я медленно подыхаю. И лучше я оставлю ему мир, что не сможет его заставить преклонять против воли колено перед кем-либо, нежели предстану перед ним слабым нуждающимся ничтожеством! Я хочу его защитить, как то и должен делать имеющий силу доминант. Когда-то в детстве, когда меня в очередной раз отправили по торговым путям в королевство Мин, я помню, как Юнги сказал, что быть доминантом это значит защищать, даже если человек, которого ты защищаешь, тебя ненавидит, потому что такова ответственность верхних. Я верю этому и этому верен, — Чимин чувствует, как внутри что-то разгорается неудержимым пламенем. Он начал говорить, и теперь остановиться кажется едва ли посильным. — Поэтому, если Чонгук возненавидит меня за то, что я делаю, но этот мир станет хоть на толику безопасней и свободней для него, я не раздумывая разобью ему сердце столько раз, сколько потребуется сделать это. Я мог бы провести остаток времени с ним, и это было бы худшим решением из всех, что я могу предпринять как правитель этих земель и его истинный доминант. У меня лепра. Она сжирает меня изнутри, и я не хочу заразить его, так же, как не хочу, чтобы после того, как моё время истечёт, всё здесь захватил Чон Хосок и у моего саба не осталось ни шанса на свободу и спасение. Достаточно честно? — Ох, более чем. Мне нравится этот ответ, — он хмыкает и сам себе словно бы кивает. — Особенно это "я хочу". Да, оно особенно меня радует. — Чем же? — Видишь ли, люди, они всегда чего-то хотят. Это в нашей природе, чего-то желать и к чему-то стремиться, пока мы живы. — К чему ты это? — К тому, что только мёртвые ничего не хотят, Ваше Величество, — он вдруг словно бы стал чуть тише и чуть важнее.       Чимин не смог сдержать мысли, что этот чёртов саб столь опасен, что он даже не может представить себе, как Сынхён спокойно стоит подле своего нижнего. Чхве слушает, довольно улыбается и невольно ассоциируется с укротителем самых смертоносных из всех существующих чудовищ, потому что стоит ему положить на плечо Джи руку, как тот словно бы невольно становится спокойней и прячет клыки. И, кажется, что-то в нём в ту же секунду становится на пару сотен оттенков светлее. Чхве ничего не говорит, но даже просто находясь в одной комнате с этим чёрным драконом, делает общение более мирным. Пак уверен, не будь здесь этого доминанта, Джи перешел бы границу своими словами, а сам Чимин не смог бы сдержать меча в ножнах. Но беловолосый король чуть сжимает ладонью плечо своего саба, и могучий ящер послушно складывает крылья. Гордыня, впрочем, никуда не девается. Чимину кажется, её в потомках Минов убить не способно ничего. Квон на секунду всего взгляд опускает и вновь к диалогу возвращается: — И раз вы всё ещё способны чего-то желать, это значит, что несмотря на ваше гибнущее тело, сами вы всё ещё с нами. Разве это может не радовать? И если мы всё обсудили, я бы предпочёл удалиться, — Джиён смотрит пронзительно, ещё раз улыбается и, гордо вывернувшись, направляется к двери. Когда его рука укладывается на дверную ручку, он замирает. — Ох, я забыл предупредить. Тебе, полагаю, и без того известно, что это мои люди похитили Чонгука. Но едва ли известно, что всё это время я был его врачом. Впрочем, важно не это. Важно то, что каждый день я давал ему отвар нескольких специфических трав, позволяющий притупить связь. Чтобы поддерживать действие отвара, его нужно принимать каждый день. И я хочу посоветовать тебе быть осторожней с эмоциями, потому как он не принимал отвар с того дня, как покинул замок и отправился с Хосоком в твоё королевство. Сейчас ваша связь, вероятно, обострена, и он будет чувствовать всё намного лучше. В том числе и твою боль. На этом, пожалуй, заканчивается то, о чём я хотел тебя предупредить. — Хочешь... — Пак тихо хмыкает, чуть улыбаясь. Он кивает словно бы сам себе. — Действительно. Приятно знать, что ты тоже не мёртв, Квон Джиён.       Саб замирает, казалось, всего на долю секунды, прежде чем окончательно покинуть комнату, но и этого хватает для того, чтобы всё понять. Чимин переводит взгляд на Сынхёна, провожающего удаляющуюся фигуру тёплым взглядом. — Надеюсь, вы не пожалели о том, что впутались в предложенную мной авантюру. — Признаюсь, мне с трудом даётся участие в подобного рода делах, и я много думал, правильно ли я поступаю, согласившись на ваше предложение. Но, попав в королевство Ким, я в первый же день встретил свою судьбу, хоть уже и не верил в то, что мне суждено встретить своё предназначение, и все мои сомнения в правильности пути, который я выбрал, тут же рассеялись. Вы можете думать, что Джиён ненадёжен, и всё в нём ужасно, но, буду честен, я без ума от своего сабмиссива. И пусть пока вы едва ли поверите мне, он вовсе не похож на чудовище. Я видел это. Думаю, вы понимаете, о чём я. Полагаю, и мне тоже пора покинуть вашу компанию, ведь где-то среди ваших гостей находится Чон Хосок, а это значит, нам пора приступить к своим ролям, какими бы тяжелыми они не оказались.       Сынхён покидает комнату следом за своим сабом, уважительно преклоняясь, и Пак точно так же склоняется перед ним. Он тратит несколько минут на то, чтобы заново перебинтовать свою руку и спрятать её за тканью длинной перчатки, доходящей до локтя. У него страшно кружится голова, а треклятая ненавистная всем сердцем слабость стискивает горло, лишая необходимого воздуха. Он переводит дух, залпом выпивает остатки вина из кубка и, оставив его на столе, возвращается в шумную суматоху бала. От этого веселья ему всё кажется тошно.       Его тело сгорает изнутри, сжираемое рвущимися наружу демонами, но единственное, что может волновать Пак Чимина — чёртовы слова старшего саба. Чимина разрывает от боли посекундно, но всё, что может его волновать, это то, что Чон Чонгук эту боль, вероятно, чувствует как свою собственную. Эти мысли убивают, точат хлеще болезни. Доминант теряется в гуще пляшущих принцев, принцесс, герцогов и герцогинь. Знатные леди и не менее знатные господа много пьют, много хохочут и много танцуют. Голоса размазываются, и он сам возвращается в этот же вечер несколькими часами ранее, когда связь пробила все стены, продырявила все вены и ударила в затылок осознанием, что в десятке метров от него стоял Чонгук.        Он был облачен в ту же одежду, в которой пришел спутник Хосока, а его лицо украшала та же полностью скрывающая лицо маска, что и у жалкой подделки Чона, в которую доминант и на секунду не поверил. У Чимина бы вмиг вдруг сердце забилось, и каждый из демонов, уже однажды младшим приручённых, тут же жадно заскрёбся, норовя избавиться от слишком хлипких, чтобы удержать, цепей и прутьев клетки. Они каждой фиброй души и тела чувствовали сабмиссива, опасно клацали массивными челюстями, рычали и просились ближе. Ближе, чем то было положено.

Ближе, чем то было позволено.

Ближе, чем то было возможно.

      Он не сдержался, хоть и стоило. Он подошел, и мир замер, стёрся, словно существовать и не должен. Просто Пак Чимин увидел Чон Чонгука впервые за несколько месяцев, и этот невероятный вихрь чувств каждую секунду терзал их обоих. Он это чувствовал. Он этим жил и обещал сохранить до самого последнего мгновения как главное сокровище. Он это будет смаковать. Он это будет повторять раз за разом, как главное своё наслаждение и самое ужасное проклятие. "Мой", — билось в ушах эхом сердцебиения. Жадное, рычащее, безумное. Мой.       Это было похоже на сумасшествие. Чонгук был слишком близко, пусть и не физически. Он тёк по венам, он был каждой мыслью, каждым новым смыслом. Он был всем важным. Стартом и конечной целью. И ядовитые лианы вновь разрастались внутри неконтролируемо быстро, с силой сжимая лёгкие. Мрак заливал сознание и тут же отступал. Он застилал глаза желанием прикоснуться. Вернуть себе здесь и сейчас. Присвоить и без того принадлежащее, перекусить каждую глотку, кто скажет хоть слово против, вырвать каждую пару глаз, что посмеет удостоить косым взглядом. Демоны просыпались рядом с Чон Чонгуком — главным предвестником греха Пак Чимина. Демоны просыпались рядом с ним и только его были готовы защищать. Он был готов сорвать все маски, все защитные одежды, переломать все мечи и покончить со всем прямо в ту секунду.       Вся тьма и злоба от недавнего подарка Чон Хосока разносилась по телу страшным гневом, обещая в любую секунду превратить всё вокруг в пепел и прах. За секунду Пак сменяет десяток эмоций, в тайне не зная, на что надеясь больше: что ни одна из терзающих его мыслей не отобразилась на его лице, или же, что каждую из них Чон Чонгук заметит и поймёт. Они, должно быть, стоят так достаточно долго, но доминант сделать ничего не в силах. Он дышит едва-едва, взгляда оторвать не может. Страшное желание показать, что скрывается за фасадом фальшивой улыбки и лжи. И каждый миг бы взрываться прямо на месте, только бы дотронуться. И каждый миг бы тонуть, только бы Чонгук увидел. Поймал на лжи, нашел правду, смахнул налёт этого вечного мрака и вернул улыбку. С губ едва не срывается просьба уничтожить ад и убить всех чертей, Чимину от собственной лжи самому не спастись, и перед ним стоит тот, кто может помочь. И это тот же человек, ради которого Пак решил в этот ад спуститься.       Каждый взгляд просит остановить. Каждый выдох — мольба. О спасении или об уничтожении. Чимин не знает. Но вот бы Чон Чонгук раскрыл каждую тайну, понял мотивы и смыслы. И не отпускал, пока время не придёт. Услышал бы и дал вдохнуть хоть немного чистого воздуха, несмешанного с кружащимся в лёгких отчаянием. Пак Чимин заперт в себе и погибает. И каждая мысль о сдаче позиций душит так же, как душит расстояние между ним и собственным сабом. — Inkheart, mio re, — голос Лалисы у самого уха, её руки на его руках, её губы оставляют мягкий, почти невесомый поцелуй на его щеке. И это самая болезненная и звонкая пощёчина из всех, какие когда-либо мог получить или заслужить Пак Чимин. Чернильное сердце, мой король.       Манобан прижимается чуть ближе и больно стискивает ладонью руку, в противовес этому звонко смеясь. Она что-то Чонгуку говорит и Пака оттаскивает буквально, встраиваясь в ряды танцующих пар. Доминант в себя приходит словно бы, в реальность возвращается. Молодая королева непринуждённо улыбается, словно бы не она только что напомнила всего одной фразой о всех смыслах и планах, вытащив из пропасти топящих правителя противоречий.       Всё возвращается на круги своя, и Пак Чимин снова не смеет подарить Чону взгляда, молясь, чтобы мгновения слабости всё же оказались незамеченными. Он концентрирует всё внимание на своей невесте и позволяет себе мысль, что она оказалась куда более удачной партией, чем кто-либо мог представить. Нежная, но сильная. Её воле и выдержке оставалось только завидовать. — Это ведь был он, не так ли, Господин Пак? Это был Чонгук? — она спрашивала это аккуратно. — Вам стоит держать себя в руках. Сначала подарок господина Хо. Я думала, вы накинетесь на его величество Чон Хосока с мечом, когда он представил вам картину, и, позволю себе грубость, вы едва не перешли черту. Теперь Чонгук. Ваш взгляд был слишком жадным и голодным. Не подходите более к нему, ваш план был на волоске от того, чтобы провалиться. — Ты права. Спасибо, ты здорово выручила меня. Но, боюсь, мне далеко до того, чтобы столь хорошо держаться близ своего предназначения, как это удаётся тебе. Не поделишься секретом? — Ох, боюсь, mio re, на это уйдут годы, так что вам не хватит времени, чтобы освоить это искусство, — её взгляд на несколько мгновений потускнел, потеряв пару-тройку тонов, а губы украсила лёгкая грусть. — Должно быть, так и есть.       Они чуть вымученно улыбнулись друг другу и продолжили танец, более не смея показать терзающие их чувства. В конце концов, к ним в этот вечер были прикованы взгляды каждого, кто находился на балу, и у них не было права показаться гостям неискренними в своей радости хоть на долю. Поэтому лицо Лалисы точно так же, как и лицо дома, тут же приняло самое благородное выражение. Это было достойно восхищения. Ведь при всей своей невероятной чистоте и искренности эта юная особа, кажется, таки смогла стать искусной лгуньей.       Потому как иначе король не знает, как она столь беспристрастно и равнодушно может смотреть на своего истинного. Лалисе не посчастливилось оказаться сабмиссивом собственного старшего брата, и одна только эта ошибка природы поставила крест на возможности их отношений. И потому их никогда не подпускали друг к другу, учили держаться на расстоянии, прятать влечение и желание, двигаться изначально придуманными за них разными путями. Когда её брат подошел выказать свои поздравления, Пак Чимин чувствовал чужую обречённость, хоть её лицо и в самом деле не выражало и капли боли. Но она, кажется, сосредоточенно разглядывала его лицо, смаргивала лишнюю влагу и нуждалась в поддержке, но даже не смела на неё рассчитывать.       Когда он поклонился своей младшей сестре и поцеловал её руку, Пак Чимин мог поклясться, он видел, как дрожала рука доминанта и как тяжело давались ему слова. Лалиса явно лучше исполняла отведённую ей роль. Открыто благодарила, приятно улыбалась и смогла преодолеть желание хоть на секунду задержать свою ладонь в руках истинного. Она сдержанно, но расслабленно подарила ему ответный реверанс и более на него не смотрела. Пак тогда подумал, что может позволить себе немного поддержки. Лалиса нуждалась хоть в чём-нибудь, что спасло бы её от встречи с человеком, которому она хотела бы, но не могла принадлежать. Дом положил свою ладонь на её талию и чуть приобнял, заметив, как напряженное тело девушки чуть расслабилось. — Благодарю, mio re, — с лёгким акцентом произнесла она тогда.       Она была ранимой, но никому не позволяла себя ранить. Это вызывало восхищение. Он знал, что мог доверять ей, потому что ему точно так же доверяла она. На неё была взвалена тяжелая ноша. Но Лалиса была достаточно сильной для того, чтобы справиться со всем, что ляжет на её плечи ответственностью. И это придавало силы самому Чимину, чтобы двигаться дальше. И пусть при одной только мысли о Чоне-младшем каждый взгляд просит остановить. Каждый выдох — мольба. О спасении или об уничтожении. Чимин не знает. Но он сделает всё, что угодно, только бы Чон Чонгук не раскрыл ни одной тайны, не понял ни единого мотива и смысла. И отпустил, когда время придёт.       Лалиса снова касается его плеча, и доминант в реальность возвращается. Праздник всё так же кружит и играет. Голову разрывает боль. Она мельком говорит о том, что видела, как Чхве Сынхён как бы невзначай обронил подле Чон Хосока краткую сводку будущих действий, а потом они долго переговаривались, и её лицо украдкой озаряется робкой улыбкой. Чимин выпускает тяжелый вздох и, оглядев толпу, решает, что им пора уединиться. Он видит, как королева смущённо отводит взгляд, прося прощения за то, что не смогла сохранить своей чистоты из-за вероломного похищения и издевательств, а потом послушно идёт за своим новым господином.       Пак обещает быть мягким и точно так же извиняется за то, что эту ночь они проводят с нелюбимыми. Он ищет в глазах девушки страх, но находит лишь робость и доверие. Она послушно ластится, и в целом доминанту даже жаль, что он не может стать для Лалисы столь же достойной партией, какой оказалась она. У неё тонкие аккуратные лодыжки и аккуратные бёдра, небольшие груди и тонкая осиная талия. Ей тяжело, но она взглядов не отводит и внимания не обращает на пятно, расплывшееся по груди. Она тихо стонет и быстро засыпает, когда всё заканчивается, стыдливо пряча глаза.       Утром она смущённо смотрит по сторонам, и Паку становится не по себе от мысли, что ночью он был мыслями с Чонгуком. Лалиса такого не заслуживает точно. Но ни на что и не надеется. Она позволяет служанкам облачать себя в дорогие одежды и понимающе улыбается, склоняясь в глубоком реверансе. Всё выглядит так, словно бы она извиняется за то, что не была Чонгуком или не была любима своим хозяином. И это никак не изменяет всей её чистоты и честности. Чимин в ответ дарит чуть виноватую улыбку за свою нелюбовь и говорит тихо, что даже так она всё равно дорога.       Лалиса снова давит своим пониманием, а потом следует провожать уже отзавтракавших гостей. Те один за другим прощаются, скрываясь в каретах и выезжая за пределы территории замка. Им снова желают крепкого брака, здоровых детей и вечно мирного неба над этим светлым королевством. Король и королева иронично грустно улыбаются, понимая, что мало чего из этого возможно. И многое из этого они порушат уже в скором времени, потому что, когда последний гость покидает их, Лалиса подзывает своего личного слугу и приказывает тому сложить вещи. Чимин приказывает съездить на рынок и забрать всё то, что велено передать королю, раздаёт задания по сбору вещей и подготовке коней.       Ребёнка с раскинутым по ключицам Нам Сокджин передают мирно спящим, и его мать выдыхает, кажется, только тогда, когда получает возможность прижать его к себе. Она благодарит Пака за оказанную им услугу и одной из первых вместе с двумя своими почти трёхгодовалыми детьми прячется в подготовленном экипаже. Лалиса тепло одета, а её волосы убраны в косы. Она кутается в воротник накидки, сдувая снежинки с покрасневших от холода рук, когда Чимин выводит из замка её родного брата. — Я попросил его присматривать за тобой в замке Чон. Ты говорила, что ему можно доверять, и я принял это к сведению. Он поклялся мне, что будет защищать тебя даже ценой своей жизни. — Благодарю вас, mio re. Вы очень щедры ко мне, — она ещё раз склоняется перед своим королём. — Тебе будут присылать отчёты о продвижении плана. Мне жаль, что я не могу оставить тебя здесь. Я бы очень этого хотел, но мне слишком страшно за тебя. Ты не должна заразиться. Это продлится недолго, обещаю, ваше величество Лалиса Пак, — он слабо улыбается девушке, и та вмиг рдеет.       Она отходит от него на несколько шагов, уже, кажется, собираясь спрятаться в кабине кареты, точно так же как это сделала королева северных земель Ким с детьми и родной брат. Но замирает на месте, смотрит. И взгляд этот содержит в себе столь сильные и многогранные эмоции, что Пак замирает на секунду. Он не соврал — пусть он не любит её той любовью, какой любит Чон Чонгука, эта юная особа в самом деле ему дорога. У неё, кажется, несколько слезятся глаза. Носом тихо шмыгает и ладошкой лицо прикрывает. А потом несмело делает несколько шагов вперёд, приподнимается на носочках и оставляет на губах робкий поцелуй. — Pregherò per te. Arrivederci, mio re, — она обнимает его, и Чимин слышит, как колотится её сердце. Крупные слезы всё же срываются вниз с её огромных глаз, когда она его отпускает и дарит последний взгляд. Улыбка выходит почти саморазрушающей, и Чимин не уверен, эта мысль про неё или про него. Он в последний раз сжимает её холодные ладони в своих руках. Ему хочется сказать, что он этих слёз не достоин, и они ей совсем не к лицу, но лишь отпускает руку. Молодая королева тут же смахивает тонкими пальцами катящиеся слёзы и спешит забраться в карету, более не оборачиваясь. Я буду молиться за вас. Прощайте, мой король.       Он провожает взглядом отъезжающий экипаж. Ветер дует так знакомо. Солнце морозное. Он остался один в желании спасти всё, что дорого. Всё вокруг замирает, и он, наконец, выдыхает. Раз, два, три. Они положили начало плану и дали ему ход. Чимин примет только победу, какими бы жертвами она ему не далась. Он своего достигнет. Внутри разносится боль, он её игнорирует. Все фигуры на своих местах. И это значит лишь одно.

Отсчёт пошел.