Bondage: Inkheart.

      Утро начинается с разбитой вдрызг души, ленивого поцелуя в лопатку и абсолютной внутренней пустоты. Чонгук открывает глаза. И на этом всё. Чувствует чужие, пусть и родные руки на боку и тепло. Тоже чужое. Самому холодно до ужаса. Этот лёд сковывает изнутри. Кожу шеи сзади опаляет дыхание брата. Оно мягкое, а его руки ласковы. Наверное, это должно казаться чем-то чудесным. Наверное, по коже должен проноситься табун мурашек. Наверное. Чонгук не чувствует ничего.       У Хосока горячие руки. Но они не греют. У Хосока глаза-улыбки, расходящиеся лучиками-морщинками в уголках. Но они не сумрачно-чёрные. У Хосока красивые губы. Но не пухлые. Есть Чон Хосок. Но он не Пак Чимин. И это главная его проблема. Чонгук думает об этом долгие двенадцать секунд, оглядывая каждую черту знакомого с детства лица, прежде чем подняться с кровати, оставив старшему ничего незначащий пустой поцелуй. Куда-то то ли в уголок губ, то ли в щёку. Саб не знает, не старается даже посмотреть или запомнить.       Так можно жить. И все нелюбимые этого мира подтвердят эту теорию, Гук в этом уверен. Потому что он один из всех нелюбимых. Потому что он один из всех теперь и нелюбящих тоже. Так в жизни бывает. Это осознание приходит в голову чётко и ярко. И обещает остаться там навсегда. Анемия чувств наступает резко. Она звучит в голове яркой пощёчиной, но боли не приносит ничуть. В голове пустота, внутри спокойствие. Оно болезненно бледное, покрывает кожу тонкой плёнкой инея, но прорастает глубоко внутрь. Хоть стружку снимай, хоть до костей самих доберись. Не прольётся ни капли крови. А стружка. Она просто лёд.       Чонгук не уверен, что именно в нём умерло, когда он ночью в глаза смотрел напротив. Но умерло что-то точно. От того, что глаза это не Чимина. Он стонал не его имя, просил быть жестче, насаживался глубже. И хотел, чтобы то, что внутри, перекликалось как-то с тем, что было снаружи. Он думал, если отдаваться настолько, насколько вообще возможно отдаться, то будет хоть что-то. Но ничего не было по итогу. Боль физическая не перекрывала боль душевную. Она не отрезвляла и не пьянила тоже. Должно быть, просто больно не было. Или было, но не ему.       Если жизнь была глубоким водоёмом, и прочувствовать её можно было лишь достигнув дна, Чон думает, что, прыгнув в неё с разбега, разбился ещё о гладь. Дна, должно быть, всё равно достиг. Просто не заметил. И то ли не так уж глубоко, то ли не так уж важно. Чонгук не знает, и желания познать истину у него, признаться, более не возникает. Когда он встаёт с кровати, то лишь накидывает на плечи рубаху. И комнату покидает.       На душе не мерзко и не гадко. Там не пусто и ветры не воют. Потому что даже пустота это, кажется, что-то. А у саба внутри нет и этого. Он просто словно бы глух на оба уха и слеп на оба глаза. И так жить вовсе не сложно, наверное. Просто Гук не научился пока. Это позже придёт. Обязательно. Ну, а пока он просто немного болен. Немного горло хрипы, наружу рвущиеся, дерут. Немного голову кружит. А то, что он сам наизнанку вывернут будто. Это не страшно. Это позже пройдёт. Обязательно. Ну, а пока, да. Он лишь болен немного.       У болезни этой есть плюсы и имя. Из плюсов всё тот же холод, что пробирается максимально глубоко. До самых недр. До самых воспоминаний, смыслов, сомнений и всех важных взглядов. Холод этот не позволяет проникнуть внутрь ни боли, ни новым эмоциям. И ещё больше не хочется. Ни смеяться, ни кричать, ни плакать. Из плюсов ещё, наверное, полностью трезвый рассудок и спокойствие, то самое, граничащее с безэмоциональностью и равнодушием. Болезнь называлась невзаимностью. Болезнь называлась нелюбовью. Чонгук скромно называл её "Пак Чимин".       Были у болезни и минусы, но незначительные. Обыкновенное нежелание спать, дышать, существовать. Но это всё драма. На деле всё было проще. Он был не нужен, поэтому его и отдали. Так поступают с вещами. И как вещь его оценили весьма дорого. Наверное, можно порадоваться. Наверное, это можно даже принять. Чонгук обязательно и порадуется, и примет. Просто когда-нибудь потом. А пока он стоит на балконе центрального дворца, практически голый. На снежинки смотрит. Тут они не столь большие и ничуть не пушистые. Снег падает как-то не медленно и как-то не волшебно. Гук хмыкает. Ну, он и не в волшебном мире живёт. Чего удивляться.       Мысли внутри одна ироничней другой. Они подгоняют друг друга, сбиваются в огромный ком, неприятно давящий на кадык, и никуда не уходят. Снег мокрый. Неприятно укладывается на кожу, неприятно путается в волосах, неприятно мочит одежду. Приторно белый, но несладкий ничуть. Ничуть не солёный. Пресный. Как и сам Чонгук. Саб впервые находит в себе черты сходства с чем-то светлым. Саб впервые находит в себе черты сходства со снегом. Когда-то он думал, это прерогатива другого человека. Но нет. Они удивительно похожи. Безвкусные и превращаются в грязь, стоит пасть на землю. Такое ему, конечно, подходит. Кожа, волосы, рубашка мокнут. И это, должно быть, чувства какие-то вызывает. Должно быть. Но Чонгук не чувствует.

Ничего.

      Его сзади обнимают. Накидывают что-то, кутают. Кажется, в тёплое. Чон особо не разбирается. И взгляда не отрывает. Погода на улице странная. Снег падает, и туманно. Чонгук смотрит в никуда, но в целом, конечно, в сторону леса. "Никуда" тоже оказывается похожим и близким по духу. Находит своё место рядом с "ничем" и там и остаётся. А лес между тем, как и любой другой туманный лес, похож на родные и хорошо знакомые картины детства. У них был такой в королевстве Чон. И в королевстве Пак такой тоже был. И почти наверняка такой же есть в королевстве Ким. Серый и мрачный. С туманом таким, словно бы сами облака запутались в гуще деревьев. Про такие нянечки и фрейлины рассказывали страшилки. И в такие они с Хосоком когда-то убегали. Сейчас тоже можно было бы это сделать. Но не хочется. Его тенями искорёженных деревьев не напугать больше, он любил в своей жизни самых ужасных людей, и это намного страшнее. А жаль. Иначе бы непременно убежал.       Хо затягивает его обратно в тёплое помещение. "Не так уж снаружи и холодно", — отмечает про себя равнодушно Гук, скребёт пальцем расписанную засосами шею и послушно возвращается в комнату, позволяя нарядить себя в уже приготовленную одежду. Они пьют горячий чай и заедают это какими-то деликатесами. Всё кажется мерзким и безвкусным. Но нижний всё равно жуёт. Ведь еда помогает жить. И пусть он не знает, зачем ему жить, делать это всё равно нужно. В конце концов, не умирать же ему оттого, что он любим, но не тем, кем хотел, а кем хотел быть любимым, не станет никогда. Это даже для него причиной кажется глупой и несуразной. Хоть и присутствует на подкорке сознания едва различимым нежеланием. Спать, дышать, существовать.       Когда им говорят, что экипаж подготовлен, Чонгук расправляет плечи и выпрямляет спину, а затем так же спокойно проходит в кабину кареты. До каждой остановки Хосок держит его в своих объятиях или просто находится рядом. Вечерами они останавливаются в постоялых дворах. Они много занимаются сексом, целуются и засыпают рядом каждую ночь. На каждое утро Чонгук просто открывает глаза, чувствует, как брат лениво целует его в плечо, накидывает на себя рубаху и выходит на ближайший балкон. Он смотрит в никуда, но в целом, чаще всего в сторону леса. И всё повторяется по кругу. Снег лишь всё более напоминает дождь, а на улице пропорционально нарастающему внутреннему холоду становится всё теплее. Хосок всё так же выходит следом, кутает во что-то тёплое. Наверное. Потому что нижнего в самом деле не греет ни капли. Потом они завтракают. Чай кажется всё более мерзким. А потом им говорят, что кареты готовы к отправлению.       Чонгуку всё это напоминает бесконечно долгое падение. Неделя их пути растягивается в целую вечность, частью которой являются невзаимные поцелуи, секс и вид на утренний лес, открывающийся с балконов замков и постоялых дворов. Тот почему-то всегда знакомый и туманный. И неживой словно. Надо же, к концу недели нижний умудряется найти в себе сходство даже с этим лесом. Потому что он тоже, кажется, есть. Но...       Он старается избегать этих мыслей и всё повторяет себе, что это временно, так бывает, всё пройдёт. И что-то ещё. Ах да, что он живой. По прибытии в столицу королевства Ким, он равнодушно заваливается на кровать. Он не смотрит в окно, потому что ненавидит звёзды, но смотрит на стену, потому что та укладывается в сознание новым неосознанным сравнением — равнодушно выбеленная кем-то. Похожа на внутренний холод, выветрившееся из лёгких отчаяние и застывшее где-то в воздухе одиночество. Жертвы, думает, мечтают стать палачами. А нелюбимые живут, чтобы стать нелюбящими. Чонгуку, кажется, удаётся. Он понимает это, когда на долю секунды всего отмечает в глазах Хо что-то отдалённо похожее на себя самого. Это что-то опадает под ноги, точно гербарий. Тот, который когда-то в книге оставленный, чтобы про него забыть.       Впрочем, старший ловко сметает лишнее и опять обнимает. Бережно, но крепко. Словно бы это не он готов рассыпаться на куски. И словно это не он теперь из них двоих любящий, но нелюбимый. Объятия брата напоминают извинения, но ненавязчиво отдают горечью. Обнимает, целует. И улыбается так, что у уголков глаз в стороны лучики-морщинки расходятся. Солнечно, но как-то надтреснуто. Наверное, он тоже просто болен. Иронично, что болезнь у них в целом одна, та, которую невзаимностью величают.       Чонгук хочет пошутить, что в главной надежде этого королевства он собственными руками надежду душит, как когда-то душил истинного сабмиссива, но не шутит. Хотя эта мысль кажется действительно смешной. Она остаётся рядом с осознанием того, что это, должно быть, и чувствуют нелюбящие. Должно быть, но Гук не чувствует ничего.       Он взращивает в себе эту мысль бережно и медленно, но постоянно. Благо, эта мысль оказывается непривередливой, не нуждается в плодородной почве, крови или слезах. Она оказывается сорняком и вырастает внутри цветком. То ли ледяным, то ли стеклянным. Чон в таком не разбирается, со стороны лишь наблюдает и проверить так же не желает. В конце концов, ему попросту не за чем этого знать. И всё могло быть хуже. А могло быть и лучше, но не было. Да и разве волновало это кого-то? Вот и Чонгука тоже не волновало. — Тебе тут просили передать, — когда в комнату входит лекарь, Чонгук равнодушно отмечает, что на его шее снова нет ошейника, а тело привычно обмотано множеством невзрачных тряпок и бинтов. Мрачные мешковатые вещи, впрочем, смотрятся на нём столь же великолепно, как и тот дорогой наряд, в котором Гук видел, кажется, всё же саба. — Сказали, что твоё.       У Джиёна снова чёрные волосы, и Гук лишь ловит в своей голове неозвученный вопрос о том, сколько в самом деле времени длится его вечность. Взгляд равнодушный и спокойный. И младший давит в себе ещё один вопрос: Квон нелюбящий или нелюбимый? И сломанный ещё как-то иначе? Или всё вместе и всё сразу? Но вообще-то наплевать.       Мужчина протягивает спрятанный в ножны меч, и младший без труда, но впервые за время приходит в ужас. Всего на секунду. Снова хочется смеяться, плакать и кричать. — Так значит, даже вещи вернул. Хах, — горечь это хоть какой-то вкус, и Чон чувствует, как она перекатывается по языку. Усмешка выходит совсем уж жесткой и сухой. Что-то внутри скрипит натужно и лопается под собственным весом, когда Джи укладывает в руки родной бастард. — Выходит, что так.       Ледяные цветы осыпаются осколками. Ничего. Чонгук новые вырастит. Получше. А то, что разбилось. Так это, наверное, остатки надежды, ещё не погибшие отчего-то в нём. Как раз погибали. Они, остатки эти жалкие и никчёмные, удобрением пойдут и напоминанием. Они смирением станут.       Квон выкладывает на стол горку небольших свёрнутых конвертиков с порошками. Их до одури много, всяких разных. Он открывает дверь, подзывая приставленную слугу и долго объясняет ей, что и как заваривать необходимо. Та внимает, кивает и обещает выполнить всё до последнего указания. Лекарь же лишь выходит прочь из покоев. — Эй, — Гук окликает девушку. — Как там тебя? — Мэйлин, господин Чон, — она ещё раз склоняется, выказывая своё уважение. — Но вы можете называть меня так, как вам заблагорассудится.       Она выглядит тихой и уставшей, пока собирает множество оставленных конвертиков с лекарствами. Чон не знает, для чего подмечает всё то, что в ней находит. Он просто делает это. Чтобы убить время. И чтобы не умереть самому. Наверное. — Будешь уходить, забери этот меч. И верни обратно заточенным. — Как скажете, господин Чон, — Мэйлин учтивая и кажется рассудительной. А ещё странно знакомой. Но это быстро заносится в список неважного.       Вместе с исчезнувшим мечом из головы исчезают мысли о том, кто попросил его передать. Они давятся поочерёдно, ещё в самой своей утробе. Несколько дней уходит на прогулки в прострации или по коридорам дворца. Неважно. Он слушает каждый чужой голос, тут же затирающийся и исчезающий. Послушно пьёт заварные чаи-настои на выданных Джи травяных порошках. И даже чувствует себя не столь слабым и больным. Хоть и таким же холодным. Эти дни уходят на возвращение к самому благоприятному состоянию. И, просыпаясь на очередное утро, он вновь чувствует. Поцелуй в лопатку. И потом плечи, шея. Ленивые и размеренные, как утренний секс.       Они двигаются медленно, стонут тихо. Это снова не Чимин, но взгляд Хосока кажется чуть холодней. Пустой и выжженный. А может просто обмороженный. Гук смотрит глаза в глаза, не отрываясь. Он двигается самостоятельно, восседая сверху. И не может сдержать смешок. Он стал столь холоден, что, кажется, даже вечное безжалостно пылающее жаром солнце стынет в его руках. Склоняется сам. Сам целует. Кусает. Оставляет засосы. Даже если, да, не чувствует ничего. Не любить оказывается в тысячи раз проще, и он чувствует, как всё внутри становится правильным. Руины крошатся в пыль, и не ему этой пылью дышать. Он оставит её в чужих лёгких. Углы сглаживаются. И если осталось что-то внутри из того хрупкого мира, то не страшно. Он прикончит в себе и это. В конце концов...

Любовь Чон Чонгуку не к лицу.

      И куда больше траура ему идёт красный. Тот, что королевский, благородный и никого, кроме королевских особ, недостойный. Он теперь будет в порядке. Потому что он сам так решил. Он улыбается, впиваясь руками в крепкие плечи брата, и этот утренний секс перестаёт быть ленивым. Он улыбается и думает лишь, что о лёд тоже обжечься можно. И каждый его личным ожогом обзаведётся, кто сунется к нему. Понимать начинает. Когда надежда погибает, на неплодородных землях растут цветы равнодушия. И их плодами оказываются новорожденные демоны. Когда надежда погибает, вместе с ними ангелы дохнут. И рай на земле превращается в ад, построенный на собственных костях.       Чонгука ангелом быть не учили никогда, но зато учили быть вероломным чудовищем, сжирающим любого на своём пути. Ему всю жизнь показывали, что домом может быть даже ад, и чего, думает он вдруг, тогда куда-то бежать. Лёд прозрачный весь чернеет изнутри. Гуку кажется, будто он покрыт язвами, но внутри образован только лёд, и даже пламя вечное лишь морозит. Это возвращение кажется каким-то резким, но саб думать не хочет ни о чём, впитывает мрак подступающего сумасшествия. Целует глубже, опускается ниже. И лишь тонет в себе.       Его не пугает разродившаяся в вечных льдах тьма. И пусть она расходится по венам. Он в порядке. Пусть темнота глубокой ночью пробуждает его ото сна, ему не страшно. Он будет отдаваться Чон Хосоку, но принадлежать только себе. А значит, всё в порядке. Он забудет это имя. Он будет кричать об этом каждую секунду, и однажды этот кошмар перестанет повторяться. Лунный свет будет просто лунным светом, а слабое эхо не станет ничем больше, чем отголоском ненужной связи. Ему так осточертело притворяться ранимым ангелом, когда он рос бесстрашным демоном. И это значит, что он справится обязательно. Ему не понадобятся ничьё волнение и ничья забота. Чонгук будет в порядке.

***

      Этот красивый мальчишка, чьё лицо, подобно лицу их общей матери, было лишено примет времени и возраста, когда-то было полно одухотворённой воли и однажды приветливо улыбнулось. Его взгляд был исполнением желаний, его приветствие означало возвращение домой. Хосок молча протянул ему руки.       Нет, Чон вовсе не сразу понял, что его домом было не место. Долгое время он был слеп. И всё искал тепла от мрачных внутренних вод, любимого красного цвета и власти. Однако, всё это время его дом был удивительно близко и болезненно далеко одновременно. Его домом был Чон Чонгук.       Да, быть может, это бросало на Хо ещё большую тень, заставляло всё уродливо искажаться и было совершенно неправильным. Но всё же оно было. И этого оказалось достаточно для того, чтобы утонуть окончательно и бесповоротно. Ненависть, что когда-то била в нём ключом, конвертировалась в пустоту и переродилась благодарностью. Благодарностью за подаренную свободу, какой не могла подарить обрекающая и сводящая с ума истинность.       И пусть он остывал каждый раз, когда не находил ни единого отголоска во взгляде напротив, его всё устраивало. Даже если болезненно близкий и удивительно далёкий Чонгук заражал своей страшной невзаимностью, он всё равно занял своё место и закупорил собой зияющую дыру в груди. Даже если он был холоднее самой луны, и само солнце стыло в его руках, Хосок обжигался. И одного только существования где-то недалеко было достаточно для того, чтобы чувствовать домашний, необходимый уют. От этого становилось легче, проще и лучше. Хоть на секунду, хоть на тон.       Когда младшему приносят его отточенный бастард, только-только вернувшиеся черты становятся ясней. Этот взгляд, столь знакомый и родной. Этот смешок, расползающийся ядом по губам. Чон Хосок словно возвращается туда, откуда ушел. Ранит, но радует. Ему хочется поздравить нижнего с возвращением, но он может только любоваться. Он любил бы его любого, но это нечто сумрачно тёмное в глазах не иначе, как то врождённое и страшное. Доминант чувствует это каждой долей души. Чон Чонгук видел много боли, и в этот раз его сломали с ювелирной точностью. Он прошел все круги ада и вернулся туда, откуда начал.       В этом Чонгуке преобладают не чувства, а холодный расчёт. Там главенствует не сердце, а хитрый и изворотливый ум. Циничное, прохладное к чужим эмоциям создание из льда и вечного мрака. Ради него Хосок перепачкал и руки, и стены их общего отчего дома в крови. Ради него он терпел неудобства, изоляцию и не позволял себе ностальгических улыбок. И, конечно, голубые небеса и яркое солнце было прекрасным.

Но Хосок предпочитал туманные леса.

      Те самые, что окружены тайнами. В них путаются облака и ломаются всякие надежды на лучшее. Там водятся только самые страшные из всех создания. Среди холода, слякоти и обречённости, несущие за собой запах крови, главными из этих чудовищ всегда были Чоны. Так к чему им мелодии, струящиеся из рояля, и ангельские голоса? Меч и разлагающая всё на своём пути въедливая опасность их взглядов куда надёжней и нужней.       Хо рычит почти от удовольствия, узнавая в брате то, что потерял и хотел вернуть. Он это не отдаст теперь никому. Поможет развиться до прежних размеров и укрепиться. Он будет рядом. Пак Чимину его не обдурить, что бы тот ни задумал. Он запускает руку в карман, нащупывая небольшую записку с планом действий Пака, и не может сдержать усмешки. Хосок хотел разрушить этого доминанта изнутри. И вот теперь он переманил на свою сторону Чхве Сынхёна — крупнейшего партнёра Чимина. Он помнит, как мужчина неприятно нахмурился на вопрос о том, что именно собирается сделать сероволосый король. — Он собирается пойти войной на вас и просил моей помощи в этом. Хотел, чтобы я втёрся к вам в доверие и нанёс фатальный удар изнутри. — И что же вы. — Ох, здесь всё просто. Я счёл его неправым, а ваше королевство более перспективным. И конечно же согласился помочь. — Значит, вы выбрали сторону? — Разумеется. Вашу, — он выглядел измотанным и уставшим. — И пусть мне не по себе от этой роли, но я держался. Я не привык притворяться добросердечным, потому что привык таковым являться. Но я верю, что правда на вашей стороне. И потому решился по вашей просьбе таки послужить вам другом. Пак Чимин будет присылать через торговые пути своих людей в ваше королевство и передавать мне руководство к действиям. Как я и сказал ранее, можете рассчитывать на мою помощь. — Что ж, это чудесно. Но откройте мне тайну, какова на то была реакция вашего сабмиссива. Всё же, Квон Джиён пусть и не имеет права на престол ввиду того, что род Минов был уничтожен и опозорен ещё до переворота, но он их бастард, и это меня всё же несколько беспокоит. — Он показался незаинтересованным. К сожалению, сказать, так ли это на самом деле, довольно затруднительно. Видите ли, я всё пытался сблизиться с ним, — иностранный король не скрывал горечи в голосе. Должно быть, ему, слишком привыкшему к честности, было до зубовного скрежета больно лгать сабмиссиву, к которым их учат относиться с небывалым для этих мест трепетом. Хосок отлично его понимал. — И как вы и сказали, попросив меня об этом, определить, что на уме у этого человека, едва ли кажется возможным. Но одно я могу сказать точно, этот человек точно имеет своё собственное кладбище нераскрытых тайн.       Хо, пусть и не был до конца уверен в том, насколько он мог доверять этому человеку, хотел думать, что тот на его стороне. В конце концов, для этого иностранца ложь была чем-то слишком очерняющим душу. Ко всему прочему, эта ложь казалась слишком хорошей для того, чтобы оказаться ей. Он определённо сказал правду. Об этом говорил и его тон, и его усталость, и выражение лица. Сынхёну можно было доверять. И это позволяло строить планы.       Неожиданным было, впрочем, вовсе не то, что Чхве Сынхён встал на его сторону. Куда более невероятной оказалась другая новость. Она ждала его ближе к вечеру. Уезжая, Хо приказал разнести весть о том, что любая информация о живых наследниках престола Кимов поощряется столь щедро, что даже сложно в это поверить. Несоизмеримо огромная сумма денег и прощение всех преступных деяний. Это не могло не сработать. И вот перед ним стоял взрослый мужчина с тяжелым взглядом. По нему было видно, что он пережил столь страшные вещи, каких не пожелаешь даже врагу. — Прежде чем я расскажу о всём том, что я знаю, я хотел бы узнать, насколько сильно и честно королевское слово. — Ты можешь быть абсолютно честным и открытым со мной, прося взамен любую сумму в качестве вознаграждения и прощение любых своих грехов. Но лишь в случае, если сказанное тобой окажется чем-то действительно полезным. — В таком случае, вам есть чем порадовать меня, точно так же, как мне есть чем порадовать вас, — он собирался с духом. Это было видно. Так же как и то, что в нём кипели обида, злоба и жуткое недовольство чем-то. — Но прежде я хочу выказать свои условия. Я хочу, чтобы вы дали мне два битком забитых сундука золота и обеспечили защитой мою родную семью, потому как знания мои слишком опасны для них и важны для вас. — Что ж, так тому и быть, — сумма, которую он запрашивал, была поистине огромной, и Чон хотел уже было в голос рассмеяться, не веря, что информация будет в самом деле стоить подобных денег. — Вашего лекаря зовут Квон Джиён, не так ли? Я знаю, что вы скрываете это. Точно так же, как он скрывает то, что его фамилия вовсе не Квон, мой король. — Как я и ожидал, ваша информация того не стоит. На него достаточно просто взглянуть, чтобы стало очевидно, что он дитя четы Мин. — Но лишь наполовину. Боюсь, вам стоит меня дослушать. Ведь дело вовсе не только в том, что его матерью была бывшая королева Мин Юна, а в том, что его отцом был Ким Сондже, отец Ким Тэхёна и Ким Сокджина.       Имена мёртвых королей отдавались звонким эхом, и теперь Хо был готов забрать свои слова обратно. Эта информация была уникальна в своём роде, и никто до этой минуты не мог поведать её Чону. Джиён был невероятно осторожен при всей своей дерзости, и подобное даже не могло прийти молодому королю в голову, но один из главных претендентов, имеющих право на престол и мешающих окончательно узаконить власть, всё время был прямо под его носом. — Продолжай. — Квон Джиён является не только королевским бастардом двух великих династий. Ко всему прочему, он возглавляет подавляющее количество головорезов и бандитов различных мастей. Вы могли слышать о созданном им ордене Воронов, возглавляемом Великим Чёрным Драконом, которого не уважает только дурак. Как вы могли догадаться, именно он является этим драконом. Его слушаются и за ним идут. Не только в этом городе. — Ты хочешь сказать, у него есть власть во всём королевстве? — Чон Хосок раздраженно постукивал пальцем по резной ручке трона. — Нет, мой король. Боюсь, я хочу сказать о всём континенте и множестве контрактов с пиратами, позволяющих расширить территории его власти. Мне известно, что вы заплатили бандитам немыслимо крупную сумму денег за то, чтобы они похитили вашего брата из королевства Пак и доставили к вам. Все вороны тщательно скрывают личность Джи, это является важным условием вступления в этот орден, нарушение которого карается страшной смертью. Низшие звенья и вовсе не знают о том, кто их покровитель. Но, знайте, это именно он одобрил столь крупный заказ. Этот человек настоящее чудовище, и он едва ли пошевелил бы хоть пальцем, если бы это не принесло ему своей выгоды. И я говорю вовсе не о деньгах, уж поверьте, мой король, благ ему хватит на множество жизней вперёд, и властью он обладает куда большей, нежели вы можете себе только представить. — И ты не не побоялся рассказать мне всё это? Может, не так он и страшен, этот Дракон? — Я ужасно страшусь, и именно потому прошу защитить прежде мою семью. И потому рассказываю вам всё это. Полагаю, он не сразу заподозрит меня, потому, как врагов у него большое множество. И надеюсь лишь, что теперь, когда вы знаете о нём правду, вы успеете уничтожить его прежде, чем он доберётся до меня и дорогих мне людей. — Не сомневайся. Он сдохнет этой же ночью, и никто не посмеет заподозрить в этом тебя. Ступай прочь к своей семье. Надеюсь, у тебя не отвалится спина, тащить два сундука с золотом.       Последние слова Хо едва не прошипел. Он всё никак не мог осознать, как мог проглядеть находящегося у него под носом гадкого ящера, имеющего полчище послушных надрессированных убийц. Он всё никак не мог осознать, что именно у него он просил помощи в возвращении брата и именно ему позволил проникнуть так глубоко в недры замка. Злоба расходилась внутри ядовитыми гадюками, впивающимися в душу. — Марк, — властным голосом подозвал он к себе своего слугу. — Уничтожь моего лекаря.       Пусть перед ним стоял совсем юный мальчишка и ещё пару лет назад напоминал собой невинный цветок, теперь он был лишь мрачным подростком, купающимся в крови и видящим свой смысл лишь в услужении Хосоку. Этот саб потерял на войне своего доминанта, и, кажется, факт того, что он пал жертвой Мин Юнги, защищавшего ужасного тирана, пережевал мальчишку больше всего. Жуткий сабдроп помог вывернуть всё наизнанку и создать в самом деле преданного монстра. — Одной отравленной стрелы, полагаю, тебе будет достаточно для того, чтобы избавить этот мир от гнилого наследия Кимов? — Разумеется, Ваше Величество. У Квон Джиёна, быть может, и кладбище тайн собственное, но какая до того разница, если по итогу, он сам окажется в гробу?