Bondage: Inkheart.

      Звуки резко бьют по ушам, размазываются и отдаются разрезающим пространство эхо внутри. Сердце загнанно колотится где-то в глотке. Перед глазами неприятно темнеет. У смерти липкий парфюм, в котором преобладают нотки кровавого смрада. Джиён едва передвигается, то и дело чуть ли не сваливаясь в очередном повороте подземелий, опирается рукой о стену и всё продолжает идти вперёд, подгоняемый то ли опаляющим затылок холодным дыханием смерти, что уже чуть ли кожу не лижет, то ли множащимися голосами своих преследователей, разносящимися по хитросплетениям подземных тоннелей.       Он в самом деле даже не уверен, что кто-то гонится за ним, но остановиться хоть на секунду — значит умереть. Опаляющая плечо боль разрастается по телу пожаром. Его в самом деле колотит жутко от подступающего к глотке холода, отнимающего рассудок по миллиметру. Сколько раз он заливал своей кровью подземелья родного города — не сосчитать, и прямо в эту секунду это не кажется недостатком его жизни, потому что даже на краю сознания он умудряется ориентироваться в хитросплетениях подземельных лабиринтов.       Лопасти внутренних часов крутятся, точно перемолоть готовы каждую крупицу сознания, превращая в безобразную мясную кашу. Руки дрожат, дыхание тяжелеет. Неприятное осознание стягивает затылок мыслью о том, что его предали. Чон Хосок пронюхал что-то кажется. И пусть саб не знает точно, что именно, это теперь не столь важно. Его позвали в замок. И ему, должно быть, стоило пустить под подозрение всё, что происходило, но в визите к Чонам не было ничего необычного. Хо порой вызывал Квона ближе к ночи для того, чтобы лекарь заварил ему что-либо способное, если не избавить от кошмаров, то хотя бы расслабить и уснуть. Но до дворца дойти было не суждено. Его ждала тёмная, но освещённая зажженными факелами улица одного из соборов, мимо которого чаще всего проходил путь Джи. Венчающие собор башни с колоколами были освещены многим меньше, и всё же краем глаза короткий отблеск металла и свист стрелы не остались незамеченными.       Реакции хватило, чтобы заметить, но не хватило, чтобы избежать. Он успел лишь чуть дёрнуться вбок, прежде чем плечо пронзила жуткая резкая боль. Целились в сердце, но попали левее. Это нельзя было назвать чудом. Это можно было назвать лишь обострённой и возведённой в абсолют реакцией. Стрелок едва различимо мелькнул в слабом свете огней и исчез из виду, очевидно рассчитывая, спустившись, или найти Квона уже мёртвым, или добить. Со скрипом поднявшись с каменной кладки, мужчина выругался сквозь стиснутые зубы и поспешил скрыться среди улочек. Тело, казалось, стремительно начало слабеть. Руки и ноги переставали слушаться его, то и дело подворачиваясь. Очевидная догадка прострелила сознание. Стрела была от души смазана ядом.       Теперь, когда от недолгого скитания по подземельям его настигали последствия отравления, он припал к стене, с силой комкая руками ткань мешковатой накидки. Тяжелое дыхание и жуткая слабость с головокружением были лишь началом, и Квону оставалось только надеяться на то, что раз он всё ещё жив, возможно, он уже травил себя этим ядом, желая вызвать у организма иммунитет. А значит, есть шанс, что вот-вот тело начнёт борьбу. Стрелок столь щедро смочил оружие в густой жидкости, что яд перепачкал даже древко стрелы, чтобы доза оказалась больше, а удар наверняка поразил насмерть. Морщась от жуткой боли, Джи смазал пальцами нераненой руки несколько капель. Из-за темноты он не мог разглядеть цвета, но густой смолистый запах и действие яда не оставляли сомнений. Это был Кураре.       Саб ощутил одновременно и облегчение, и ужас. Он действительно прививал себе привыкание к этому яду, но это вовсе не значило, что он не сможет его прикончить, если он не поспешит. Этот яд был очень опасным и действовал незамедлительно. Выработанный иммунитет давал шанс на то, что он сможет выжить, но ему совершенно точно нужна была помощь. И как бы того не хотелось, он не мог этого отрицать. На ум приходило лишь одно единственное имя. Ноги подкашивались и деревенели. У него не было времени выбирать, и потому он оттолкнулся как мог, направляясь к ближайшему выходу.       Едва ли он смог бы точно вспомнить, как именно он добрался до порта. Сердцебиение становилось всё тише, а дыхание слабело. Джиёну страшно не хватало кислорода, и он двигался с большим трудом. Цель расплывалась перед глазами мутным пятном, и при всём желании мужчина не мог с точностью сказать, к тому ли кораблю он двигался в эту секунду. Однако, это было всё, что он мог себе позволить. Чем ближе он был к цели, тем сильней на него давило действие яда. И этого хватило для того, чтобы у причала его ноги окончательно его подвели, и он, сильно ударившись головой о каменный выступ, с громким всплеском упал с пирса.       Вода накрыла его с головой. Она была жутко холодной, и к тому моменту тело сабмиссива оказалось столь ослабленным, что он более не мог двигаться. Отравление брало своё, и он безвольной куклой шел прямо ко дну. Без того отяжелевшие веки непослушно закрылись. Он был обессилен и слаб. И единственным напоминанием о том, что он всё ещё жив, была лишь пульсирующая боль, расходящаяся по всему телу агонией.       Эта агония была столь сильной и мощной, что не могла не преодолеть связь. Чхве Сынхён чувствовал эту боль. Она скручивала органы в узлы и пахла холодом. Метку на запястье жутко кололо и в противовес жгло. — Человек за бортом! Человек за бортом! — вскрики команды доносились до каюты доминанта. И отчего-то казались предвещающими большую беду.       К моменту, когда он спешно выбежал на корму, тело уже достали. Его держал мокрый до нитки Тэян. Он встревоженно смотрел на Чхве, кивая обратно на каюту головой и торопясь внести тело внутрь. Из него торчала стрела. Множество тёмных мешковатых тряпок и бинты не оставляли сомнений в том, что его личный рыцарь только что достал из воды его истинного сабмиссива. Липкий ужас сковывал движения. Отчего-то в этом месте самые ужасные предположения всегда оказывались правдой.       Приказав всем разойтись и закрыв дверь, Чхве тут же поспешил к телу, судорожно стараясь нащупать пульс. — Он жив. Я прежде заставил его хорошенько вытрясти из лёгких всю воду.       Действительно. Его сердце всё ещё билось. И даже он сам был в сознании. Только теперь Сынхён заметил, как из полуприкрытых век его нижний смотрел на него. Тэян посадил его, оперев спиной о стену. — Стрела... Отравлена... Вытащи...       Жуткий холод поднимался внутри у доминанта при виде этой картины. Джи слабо двигал губами, шипел от боли и пытался дышать. Сынхён слышал его слова через толстую стену собственного ужаса. Он буквально всем своим телом чувствовал, как с каждой секундой что-то внутри него умирает. Кажется, то были киты. Они, гиганты его чувств, захлёбывались в собственном плаче и утопали, словно бы плавать не то разучились, не то никогда и не умели. Холод опутывал тело. Он видел, как Джиён что-то слабо объясняет Тэяну, и тот, коротко кивнув, спешно удаляется прочь.       Громкий хлопок двери ощущается звонкой пощёчиной, и Сынхён выдавливает из себя воздух, силой заставляя дышать. Он опускается рядом с Квоном, и тот тут же упирается головой в его плечо. — Вытащи... ты должен... — слабый голос казался иррационально громким.       Квон Джиён перед ним был невероятно слаб и беззащитен. Это ужасно пугало. Ровно настолько же, сколько пугала торчащая почти из груди стрела. Руки жутко дрожали, а в голове билась единственная мысль о том, что его сабмиссив прямо в эту секунду умирает на этих самых дрожащих руках. Дом совершенно не был к такому готов. Положив руку на древко, он слабо его сжал. Квон глухо вскрикнул и тут же снова стиснул зубы. Упираясь в плечо верхнего, дракон лишь больше мешал тому, чтобы он вытащил стрелу. Он делал это неосознанно. Чхве пытался успокоить саба, что всё будет в порядке, но куда больше в успокоении нуждался он сам. От боли он искал, во что вцепиться, чтобы не закричать. И то же плечо, что прежде служило опорой для головы, теперь служило затычкой. Он с силой вцепился зубами в плечо Сынхёна и болезненно замычал, когда дом вновь нерешительно прикоснулся. — Скажи мне что-нибудь успокаивающее, слышишь? — до дома свой голос доносится словно бы со стороны. В нём посекундно умирают киты, и вроде бы просто стрела в плече, а вроде сама смерть рядом стоит, ожидая чего-то. — Твою мать... Топ, — обращение, которым Джиён высмеивал верхнюю позицию дома и его власть над ним, режет ухо. Но сейчас не злит и ничуть не обижает. Пусть он будет "Топом", хоть обычно это нижним дают имена, пусть будет хоть что угодно, только бы Квон был в безопасности. Пусть саб его не признаёт, насмехается, язвит. Это кажется неважным. Черноволосый, делая большие паузы между словами, всё же продолжает: — если ты это сделаешь... и я не сдохну... я дам тебе нацепить на меня ошейник, а потом мы будем долго трахаться, много пить... и целоваться... Да... точно, так и будет... — Вот это ты, конечно, зря сказал, — с нервным смешком сдавленно выдыхает Сынхён, крепче сжимая древко стрелы и стараясь вытянуть как можно осторожней.       Руки и в самом деле дрожат только больше. У них один на двоих мир в затонувшие храмы превращается. И дом не знает, каким богам молиться и что отдать за то, чтобы всё обошлось. Джиён воет от боли раненым зверем. Должно быть, драконом или белугой. Сынхён не знает, и думать об этом некогда. Совершенно. Потому что внутри всё расходится не по швам, и холод проникает всё дальше. Пробирает до самих костей. Этот холод глубинный и неизведанный. Опасный и разносится в сознании отчаянными сонарами голубых китов, опускающихся всё ниже и ближе ко дну многокилометровой впадины. Опустишься туда раз и никогда не выкарабкаешься более. Мягкие, тёмные пески опутают тело, а воздух закончится скоротечно, пузырясь и лопаясь. Глубина давит со всех сторон, заставляя замереть. — Чёрт, — Джи шипит себе под нос и, едва находя в себе силы, голову поднимает. У него расфокусированный взгляд и дрожащие ресницы. А ещё губы холодные. И тоже дрожат. Он целует робко почти. Мягко, но отчаянно. Прикусывает губу и судорожно выдыхает. От этого останавливается, кажется, само время. С сердцем на пару. Всё вокруг замирает. Сынхён отвечает осторожно. Не может не ответить. Ему кажется, внутри от этого поцелуя что-то ломается. У них внутри с посмертным плачем задыхаются киты. А они целуются. Впервые, но как в последний раз. Из этого мира вмиг исчезают все страхи и тревоги. И существуют только холод, доживающие своё морские великаны и поцелуй. Иррационально Квону невесомый в своей нежности и аккуратный. Невнятные отрывки мелькают в голове ничего незначащими воспоминаниями. Саб отрывается всего на секунду, Сынхён чувствует, как его рука укладывается на руку верхнего. Слабо и прерывисто. Его ладонь дрожит, но всё равно старательно сжимает ладонь Чхве. — Тяни...       Он шепчет это так тихо, едва слышно, в самые губы, ещё одним поцелуем припечатывая следом. Сбитое тяжелое дыхание опаляет кожу. Сынхён мысленно извиняется за это, и когда Квон вновь прикусывает его плечо, вытаскивает стрелу одним движением. Саб стискивает зубы с такой силой, что, кажется, будто откусит вовсе. Заглушенный укусом крик расходится по прокушенной до крови коже сильной вибрацией. Доминант откидывает треклятую стрелу в сторону и тут же к себе Джиёна прижимает. Тот выглядит невообразимо слабым и нуждающимся в защите. Им обоим словно бы воздух перекрыли. И черноволосому, чёрт, даже голову держать трудно, кажется. Он обитает где-то на грани сознания. — Не умирай только, слышишь? — руки и голос снова до жути дрожат. Слабое тело безвольно обваливается прямо в руках. И в этот раз Сынхён в самом деле не знает, кого больше уговаривает: — Всё хорошо будет, я с тобой. Ты только держись, ладно. Всё хорошо будет. Верь мне. Слышишь? — Слы..шу... — саб с трудом глотает и будто даже не дышит. Проходит, кажется, с целую вечность, прежде чем он говорит ещё хоть слово. И нет, Сынхён прощаться не готов совершенно. У них всё впереди только. Он ему должен свой дворец показать и королевство. Совсем не такое, как это. Светлое и тёплое, как Джиён, где-то там, под покровами бинтов и тёмных мантий, что второй кожей его облегают. Сжимает крепче, раскачиваясь едва-едва из стороны в сторону. И за каждый звук цепляется. Каждый вздох запоминает. — Это ещё не всё... Дальше... Лихорадка... Слушай внимательно, что нужно...делать...       Джиён говорит и собственный голос будто не слышит вовсе. Он каждое слово из рук костлявой выгрызает буквально, отвоёвывая своё право сказать ещё хоть что-то. Хоть ещё пару строк. Чтобы Топ знал — он сражается прямо сейчас. И он слышит. Ему бороться нужно. Он смерти не боится, но эта дама его не заберёт. Не в этот раз точно. Это не его смерть, и завтра днём его похорон не станет. Квон вовсе не ясновидящий, нет. Просто так ему Сынхён сказал.

Джи своему доминанту верить хочет.

      Это осознание разрывает грудную клетку новым приступом боли. Ему столь холодно, что Чхве кажется не иначе как раскалённым железом. Ему столь жарко, что Чхве кажется не иначе как глыбой льда. Саб ближе льнёт, и пусть он сейчас мертвецки слаб и уязвим. Он столь же устал для того, чтобы держать на лице маску. Он так устал, что каждое право на себя прямо в руки Сынхёну вручает. Потому что между холодом и жаром середины нет. Не сейчас и не в его чувствах. Он в слова доминанта вслушивается с отчаянием. И больше ни одного разобрать не может.       Холод со всех сторон подступает. Обжигает в самом деле. Квон ни тела, ни души не чувствует. Глаза закрывая, лишь едва ощущает всё сносящую на своём пути боль чужого, слишком отчаянного крика. Его зовут кажется. И, кажется, трясут. Стрелки внутренних часов, покрытые толстой коркой непробиваемого льда, останавливаются с натужным скрипом. Таким громким, что в ушах вот-вот что-нибудь лопнет. Ненавистное и бесконечное тиканье замирает посмертно будто. И легче не становится ничуть.       Ад наступает позже. Он когтистыми пальцами впивается в кожу и прорезает её, точно масло. Ад течёт по венам и не даёт покоя. Он слышит странный вой неизвестных ему гигантских существ. Они умирают словно. И потому прощаются. Сознание путается клубком ниток в руках ребёнка, то и дело подкидывая самые ужасные воспоминания. Вот он сломленный и растлённый, грязный при всей физической чистоте. И хоть кожу с себя срывай — не отчистится. Это где-то внутри. Глубоко слишком. Джиён до таких глубин себе добираться запрещал. Ему копаться в себе и не было времени. Чреда клиентов по одному отрывали по куску наивности и невинности. Каждый себе на память. Взамен кончали внутрь, возили лицом по нечистотам и избивали до потери сознания.       У его свободы дрянной вкус. Она смердит от обилия черноты, грязи и крови. Последнего так много, что засыхать не успевает, как сверху новым слоем укладывается. Переменятся болью в количествах неизмеримых, что посекундно в клочки да осколки разрывает и внутренности, и само естество. Чешется, зудит. Вот вырвать бы. Да не достать. Всё ещё. Глубоко слишком. И, признаться, ему вспоминать никогда не хотелось, как мать родная на него подросшего смотрела с ненавистью и презрением. У неё были такие же как у него глаза. И это словно бы не она — он сам на себя глядел. Свысока. Надменно и изничтожающе. Без капли любви.

Он всегда был воплощением порока.

      Грязная, хоть и королевская кровь. Будто бы она нужна кому-то. Точно не ему. Олицетворение греха. В нём зачат и сам им является. Не от мира сего, и ему потому не принадлежит. Свободный перед всеми ветрами, и потому они его тоже терзают. И ни на секунду забыть не дают, что его свобода горами трупов выложена. Таких же холодных, как глаза короля и королевы. У него было много братьев и сестёр. И не было никого. Потому что они, конечно есть. Но на них смотреть запрещено даже. И потому Квон Джиён не знал никого более незнакомого ему, нежели члены собственной семьи.       Семья. Какое фальшивое слово. Мерзкое, липкое. И отчаянно желанное когда-то. Потому что сам себе и отец, и мать. Сам себе друг, брат, сестра. И чего там ещё у него не было? Он их сам себе воссоздал. Той же кровавой свободой, что сам обладал, наделил. Переродился, расцвёл. Окружил себя множеством ненужных и неважных людей, которым нужен и важен был сам. И клыки наточил, и когти. Крыльев настоящих не отрастил, зато ментальными обзавёлся широкими настолько, что каждому покровительство дать может. Любого до абсолюта развить может, предварительно через все ада круги протащив. И этого же любого уничтожить способен, буквально испепелив.       Джиёна бросает от мысли к мысли. Беспощадно. Как его когда-то другие бросали. Под ногами не то лава, не то песок зыбучий расходится. Память болотом представляется. И не выбраться самому. Он слышит голоса тех, кого больше не существует, и взгляды тех, кого сам когда-то убил. Мертвецы эти в башню-лестницу сбрасываются, один на другого укладываются. И так до самого неба. Каждый просит оставить любую надежду, окостеневшими пальцами в ноги вцепляется хваткой стальной. Внимания на них не обращает, до неба всё добраться пытается, богу, тому, которого все так страшатся и так любят, в глаза заглянуть хочет.       Кровавому королевству кровавый трон. Но ни один король с Джиёном в этом не сравнится. У него на каждого мертвеца по десять воронов могильных — армия личная его. И если бы он только знал, кем вырастет по итогу, удушил бы ещё в утробе. Но не теперь. Теперь это роскошь из разряда непозволительных. И назвался драконом — лети высоко. И назвался сильным — хоть зубами путь себе выгрызай. Главное — другим такими же стать не позволяй. Главное — вырваться этому аду не позволяй.       Это укладывается заповедями на душу. Он в этом аду не один ведь. Вокруг него множество трупов. А на них вороны. Те, что личная армия его. И над ним небо, до которого не добраться. У ног же крови океан целый. Думают многие, по щиколотку зайдут. Но с головой тонут. Шаг один, и в омут этот навсегда. Он — грязное дитя. И этот мир вокруг него, где только он, недостижимое небо и трупов обглоданные воронами горизонты — его смердящая свобода.       Он мечтал, когда вырастет, быть никем, безликим созданием, самой человечности двойником. Вырос пронырливой рептилией, ящером вездесущим. Всё знающим и всем лгущим. И вот размазывает его теперь, словно ливень краски на свежей картине. Все чувства размыты. Хочет слышать — не слышит. Хочет видеть — не видит. То темнотой окружен, то, кажется, самим светом поражен смертельно.       Ему несвойственно быть таким, но со стороны будто видит, как льнёт преступно открыто к протянутой сверху ладони. Забрать просит. Помочь. Спасти. От ладони пахнет теплом. Таким, каким ещё ничего никогда не пахло. Он чувствует так натурально, как ладонь эта укладывается на холодный лоб. И так уютно вдруг, как не было никогда, хоть боль всё ещё и терзает. Хочется так навсегда остаться. Разве что от этого отчаянного воя глубоко внутри, под слоем ила избавиться бы. А в остальном идеально.       Звуки извне настигают его внезапно. Тихий скрип двери ощущается раскатом грома, а лёгкое дуновение ветра ужасным штормом из всех, про какие он только знал. — Всё хорошо. Я с тобой. Рядом. Ты только верь мне, ладно? Я тебя не подведу, обещаю. Не подведу, слышишь? Джиён слышит.       Глаза раскрыть пытается, и весь ужас на его тело наваливается тут же. У него в голове неразбериха полная, каша из воспоминаний, скрипы и скрежеты собственных мыслей, что так отчаянно его разрывают. В глазницы песка насыпали словно. Проморгаться невозможным чем-то кажется. Тело, всё ещё слишком тяжелое, чтобы пошевелиться, кажется буквально выплавленным из чугуна. У него до сих пор немного плывёт сознание, мутно всё так и склизко. И то на визг всё сходит, то на гул низкий. Он едва-едва чувствует тело и думает, что даже мёртвые чувствуют себя лучше. Малейшее приложенное усилие ощущается лопнувшей натянутой до предела струной. Бьёт хлёстко и раздирает до крови. Он вдруг закашливается, спазмами содрогается жуткими, будто лёгкие намереваются душу выплевать. И в общем, и в частном себя паршиво крайне ощущает.       Ощущение того, что он словно бы множество чертовски важного упустил и забыл, одолевает и покоя не даёт. Сосредотачивается долго, всё сутолоку собственную бесполезную остановить пытается, слабость стряхнуть. И когда фокусируется, то, наконец, хоть что-то различить может. Несколько голосов, смутно знакомые, никак не желающие сложиться в полноценную картину, пятна лиц, черты, настроения. — Ох, так вот он где был. Я пришел за Джиёном. Выдайте мне его и продолжим сотрудничество. — Чтобы вы попытались снова его убить? — Квон слышит несвойственную этому голосу грубость и жесткость. Это голос тот, что верить просил. Джиён слишком слаб. Чтобы верить или что бы не верить, не определился пока. И ему лишь хочется страшно ещё немного того тепла, что из холода вытаскивало. Что за этим последует кажется неважным прямо сейчас. Важен голос и расплывающийся перед глазами Сынхён, загораживающий Джи собой от кого-то. — Ну уж нет. Этого в нашем договоре не было, Чон Хосок. Я едва вытащил своего саба с того света и убить его вам точно не позволю.       Ох, он его поцеловал вроде. Такое с ним впервые. Это мелькает где-то на подкорке сознания. Чем-то весьма значительным. А значит нет смысла отрицать больше. Он — сабмиссив Чхве Сынхёна. И это принимает не только тело. Это принимает разум. Джиёна, признаться, устраивает. — Он Ким! Главный претендент на престол. И мне он нужен мёртвым, — человек, которого Джи не видит, явно пытается сдерживать подкатывающую злобу.       Этот голос саб отмечает тоже весьма знакомым. Не из тех, кому он может или хочет верить. И потому на без того неподъёмно тяжелое тело второй кожей укладывается одна из тысячи масок, помогающих стать сильным. — Если всё дело только в наследном троне, то могу предложить вам иного рода сделку. Но вы должны мне прежде поклясться исполнить всё, чего бы я ни попросил. Он откажется от престола, и необходимость в его смерти отпадёт для вас сама собой. За это вы сохраните ему жизнь. И тогда я отдам вам Джиёна. Можете держать его у себя за решетками как преступника и лидера Воронов. Но не применять к нему физического насилия. И по истечению вашего конфликта с Пак Чимином, когда я буду отплывать, вы выпустите его и отдадите мне. Живым и здоровым. Отказавшись от престола, он больше не будет вам угрозой. Тем более он больше не будет угрозой, когда я его заберу в своё королевство. И вы никогда его не увидите. Я согласен пойти только на такие условия, потому как вы приятны мне как человек. Но если вы не сможете на них согласиться, боюсь, мне придётся вызвать вас на дуэль, ведь я готов за него сражаться.       Эти слова гулом отдавались в ушах. Они точили сознание и выковывали на свежей маске новую улыбку давящей на душу иронии. В каюте повисла пауза. Тем человеком, что пришел за ним, был, очевидно, Чон Хосок. И он думал. Вроде недолго. Но как будто бы вечность. — Я согласен, — звучит жестким вердиктом. Джиён чувствует себя разменной монетой. Гадко и низко, совсем ему не под стать. И будь он в состоянии самостоятельно двигаться, спалил бы всё в этом месте к чертям. Едкая правда открывается зияющей дыркой в теле — Чхве Сынхён на стороне Чон Хосока. Мысль неприятно зудит. Там же, где и всегда. Внутри. Слишком глубоко, чтобы можно было безболезненно расковырять. Дракон в лапах Лисы. Глупость какая. Расскажи кому, засмеют. — И я клянусь вам, господин Чхве, ваш саб вернётся к вам живым и здоровым. Не оставлю на нём ни царапины. Меня устраивают такие условия. Получите мои слова документально подтверждёнными, когда я получу его официальный отказ от престола. Но с этого момента и до самого отплытия он — мой узник. — Он ещё даже не оклемался толком. — Ничего, за решеткой у него будет полно времени это сделать. Мы с вами договорились, так что, прошу, дайте моим людям его забрать. И если не верите моим словам, можете хоть каждый день его навещать. — Забирайте.       Саб чувствует, как двое человек его подхватывают под руки. Смотреть на Сынхёна желания вдруг совсем не возникает. И хотел бы воспротивиться — физически не смог бы. У него каждая клеточка тела болит адски сильно, и ладонь больше ни греет, ни охлаждает. Замершая, казалось, на веки стрелка внутренних часов вновь огромной лопастью прочерчивает с громким противным скрежетом привычную борозду внутри. Сознание всё ещё путается так же, как он сам путается в ногах. Дико болит голова. Его заковывают и в карету сажают, громким хлопком двери её закрывая. Внутри снова что-то воет, волнами по телу расходясь почти посмертным хрипом. Фантастичные морские великаны тонут в многокилометровой впадине, в сумрачных толщах вод. Джиёна не ломает, но неприятно колет, заставляя вырезать на лице очередную ухмылку из рода самоуничтожающих, саркастичных и ядовитых настолько, что Кураре по опасности рядом не стояло. Хосок садится рядом и смотрит надменно, с высоты безжалостно палящего солнца примерно. Джиён кривится от боли, иронией давится. Дракон в лапах Лисы. Ну надо же.

Ну надо же.