Bondage: Inkheart.

      Джиён теряется где-то в нити собственных воспоминаний. Неприятно мутнеющий взгляд смазывает тошнотворную картину окружения в рябеющие пятнами оттиски. Внутри словно бы вырвали кусок плоти и наскоро прижгли. Теперь палёным несёт на долгие километры вокруг. Саб морщится неприятно, жмурится, что есть сил, и сфокусироваться пытается снова. Тело слушается плохо. Видно, яда не пожалели вовсе.       Он вслушивается внимательно в звуки, но голос Чон Хосока кажется столь отдалённым, тихим и словно бы вовсе несуществующим. В противовес его голосу скрип тюремной решетки кажется слишком громким. Он слышит краем уха, как его заковать приказывают, а краем сознания чувствует, как усаживают на стул, руки за спину заводят, и жесткие кандалы впиваются в кожу тут же. Следующим ощущением оказывается пощёчина. Слишком слабая, чтобы назвать её насилием и начать язвить нежелающим ворочаться языком, но слишком сильная, чтобы засчитать это за попытку просто дать знать о своём присутствии. Для того, чтобы привести в чувства — самое то.       Квон жмурится ещё раз, головой встряхивает и пытается прийти в себя. Затылок стягивает от боли, и на задворках памяти он скомкано вспоминает, как ударился о каменный выступ, падая в воду. Движения прекращаются, и расплывающиеся пятна становятся вновь более чёткими. Только вот звон ключей на связке охранника всё ещё звучит гораздо громче, нежели голос короля. Мужчина несколько раз глубоко вдыхает и всё же начинает вновь понимать речь доминанта.       Чон Хосок говорит об отказе от престола, насмешливо смотрит на саба перед собой и, кажется, исходится в своём желании прикончить черноволосого прямо на месте, поставив в этом деле жирную точку, когда слышит, как тот, чуть растянув губы в слабой улыбке, выдавливает из себя: — Нет. — Что ж, я думал, ты умнее, Квон Джиён. Или всё же лучше называть тебя Ким Джиён? — Людям... свойственно ошибаться, — он с трудом складывает слова в связную речь, то и дело жмурясь и сглатывая неприятный ком в горле. — И лучше всё же... Квон. — Ты ведь понимаешь, что если не сделаешь этого, план твоего доминанта по твоему чудесному спасению не сработает. Не можешь не понимать. Так к чему это всё? — У меня нет... желания...говорить... Я бы поспал...немного... Да... — Чувствуй себя как дома. Ким Джиён. — Квон я. Квон. Я...Квон...       У Джи в глазах темнеет от того, как тошнит. Каждый посторонний звук становится на первый план, слова же стираются и исчезают, словно не было их никогда. Внутри всё гадко и липко. Спутано, перемешано, словно нарочно. И, кажется, не отделить. Он тьме этой себя окутать позволяет и забрать вновь. К морским великанам на самое дно. Ему там иррационально привычно и почти уютно.       Его мучают кошмары ещё добрые несколько дней, количество которых Джиён не осмелится уточнить, даже если захочет. Тьма ему как родная. И из неё вырывают периодически. Он отрывками вспоминает одну и ту же просьбу отказаться от престола. И собственное смехотворное "нет", рассыпающееся в воздухе точно песок в руках, прежде чем чернь собственного мира вновь его не накроет.       Эта чернь распускается в сознании ядовитыми, хоть и нежными на вид цветами, тянется тёплым голосом и слишком интимным шепотом на самое ухо. Оно вторится первым поцелуем на грани жизни и смерти. Поцелуем с налётом прощания. И множеством других ненужных мелочей вроде признания, что он сам — невероятный. Что чёрный ему к лицу.       Джиёну бы на это расхохотаться. Смеяться не хочется только. Чёрный — цвет бед и погибели. Он хорошего в себе несёт целое ничего. Оттого, должно быть, и подходит. Всё место собой занимает. У саба и душа чёрная. И даже слёзы, точно чернила. Он давно не рыдал, но вспоминал это множество раз. Ему вовсе не хочется этого повторять. Он и не будет.       А то, что вся жизнь воспоминает перепачканными в его душе картинками, это пройдёт. Пройдёт вместе с детской колыбельной, отголоски которой тают в ночи. И повторяющиеся по кругу отрывки жизни — от презрительного взгляда матери настоящей до холодного взгляда фальшивой — тоже не так уж важны. Его просили не доставлять проблем. И он вновь смотрит прямо в чужие родные глаза, обещая, что не создаст ни одной. И пусть ему кажется это несправедливым, но он оцепенел и тогда был так же бессилен. Пусть это кажется ему несправедливым, он с рождения был страшной ошибкой больших людей. А может и наоборот. Это неважно, потому что в самом деле сути не меняет.       Он не знает, сколько дней прошло с момента, как попал за решетку, но в какой-то момент при всей слабости отмечает, что более-менее пришел в себя. Отголоски лихорадки наконец отступают, и неважные звуки не разрывают сознание. И даже когда возвращается Чон Хосок, совсем не дружелюбный и знакомо презрительный, Джиён отмечает, что, кажется, способен вести осознанный диалог. Тот, впрочем, выходит не очень долгим, и на очередную просьбу подписать бумаги об отречении доминант слышит новое, но такое же закономерное, как все их предыдущие диалоги, "нет". Король приказывает решетку открыть, внутрь заходит. Глаза в глаза смотрит, не отводя их. Нижний уже знает, что тот сделать хочет. И потому ждёт. Приказ доминанта, требующий немедленного подчинения расходится по телу слабой вибрацией, а раздражающее "Ким" вновь вспарывает старые раны. Но более ничего. И то ли так и должно быть, то ли силу доминантов переоценивают. — Боже, вам не кажется, что это слишком самонадеянно? Чем приказывать мне отказаться от короны, лучше попросите об этом Сынхёна. Это он ведь пообещал вам моё отречение, а не я. Разве нет? Я думал, вам известно, что он — мой доминант, — голос хриплый от долгого молчания, и всё же наравне с сознанием присутствует. И даже если в самой голове всё ещё беспорядок, Квон виду не подаёт. — У меня есть Топ, к чему мне ваши приказы? Или, постойте... Вы же не думали, что его предательство больно по мне ударит, и я впаду в сабдроп? — это отдаётся слабым смешком, расходящимся по душе самоиронией и лёгкой болью в голове. Но маски надеты, а фигуры расставлены. И это значит, что игра уже началась. — Мне вас жалко. Вы стоите возле меня, как робкая барышня, не знающая, как лучше подойти и подать себя, чтобы я обратил на вас своё внимание. Пообещав Сынхёну не прибегать к физическому насилию, вы, должно быть, теперь чувствуете, что оказались ужасно ограничены в выборе действий. Ведь я не слушаюсь ваших приказов и так некрасиво отказываю вам в собственном отречении. Но поспешу вас огорчить — пытки вам всё равно бы не помогли. И дело вовсе не в том, что мне так хочется взойти на престол. Нет, он мне даром не нужен. Я себе свой сколотил. И мне в нём посвободней даже. — Тогда к чему это всё? — Хосок так же давит улыбку. А Джи думает, что руки затекли и было бы неплохо поесть. Король отмечает тяжелый вздох саба и опирается плечом о каменную стену камеры. — Я просто не хочу с вами сотрудничать. Неужели вы думаете, что настолько интересны, чтобы я горел желанием помогать вам? Ну так что ж, мне придётся вас огорчить: людям свойственно преувеличивать страсть, которую он пробуждает в других. Касаемо же короны, не думаете же вы, что я бы не скинул вас, самопровозглашенного короля, с трона, если бы мне так этого хотелось? Бросьте это. Свергнуть вас само по себе — дело одной смерти. Вы ведь понимаете, что, если бы захотел, давно бы вас отравил чем-нибудь, к чему привыкло моё тело. Вы бы даже не поняли этого, выпив чай или настой после того, как я сам попробовал бы его при вас же. И умерли бы в муках, в то время, как я не заработал бы даже несварения. Но вы живы. Так почему же я не пришел за своей короной? Быть может, потому что мне лично в ней нет нужды? — Или же, быть может, потому что тебя, носящего фамилию кровавых тиранов, гнетущих народ, никто бы не чествовал? Кимы слишком испачканы. Впрочем, едва ли тебе удалось бы отчистить имя Кимов. Ты ведь, оказывается, само лицо преступности в этой стране. Великий Чёрный Дракон. Я всё думал, как же это так. А теперь всё очевидно, кажется, — Хо усмехается, глядя на саба. В Квон Джиёне столько всего и ничего одновременно. Взгляд выжженный будто бы изнутри. — Только вот всё ещё не пойму. Ты так долго скрывался, притворялся моим лекарем, держался за свою жалкую грязную жизнь и вот теперь так неосмотрительно ей рискуешь, просто потому что не хочешь сотрудничать со мной. Это в самом деле просто твоя глупость или же план? Ты ведь готовишь что-то для меня, несмотря на то, что отрицаешь это. — Возможно, моя глупость и есть мой план. Но откуда вам понять это, Ваше Величество. — И всё же, быть может, доля разумного перевесит в тебе долю бессмысленного и дешевого фарса, и ты решишь, что сотрудничать со мной значит быть на стороне победителей? — Я и так на стороне победителей. Но не потому что связан с теми, кто побеждает. Это потому что побеждает та сторона, где нахожусь я. И мы с вами на разных берегах. А что до сотрудничества... Хотите узнать, сколько стоит моё имя — спросите у того, кто меня предал. Быть может, он вам подскажет. — Знаешь, я привык быть более лояльным к сабмиссивам, — было видно, как Чону не терпелось получить своё. И теперь сама мысль о том, что Ким существует, и, более того, жив, терзала его изнутри, — но ты станешь исключением. — Как чудесно. Быть исключением из ваших правил — честь для меня. Но всё же позволю себе задаться вопросом. Чонгук ревновать не будет? — Джи вновь улыбнулся. Эта улыбка была как никогда ядовита. Он посмотрел королю в глаза, прежде чем закончить свою мысль: — Ах, да. Не будет, — он ненадолго замолчал, добавляя парой мгновений позже ещё одну слабую усмешку и болезненную остроту: — Один любит, а другой разрешает, чтобы его любили. Какое же, однако, печальное зрелище. Да вы, должно быть, счастливы вместе. — Мне вдруг подумалось. Хорошо, что ты остался жив. Было бы жалко, сдохни ты прежде, чем я вытрясу из тебя всю твою гниль, — Хо едва сдерживал неожиданный порыв гнева, что одним своим видом пробуждал в нём черноволосый саб. Тот слишком умело использовал слова в качестве оружия. И за одно только это был достоин смерти. Король взмахнул рукой в воздухе, и через несколько мгновений к нему уже спешил высокий мужчина. — Подарите нашему гостю всё то, чего он заслуживает. Но только без физического насилия. Про моральное в договоре с его хозяином не было ни слова. И раз уж господин Ким Джиён жив, обеспечьте ему ад на земле по мере возможного. Ведь его жизнь это такая возможность узнать о нём и всём его окружении столько нового и интересного. Полагаю, уж вы-то развяжете ему язык, раз уж он не желает сотрудничать со мной. Посмотрим, стоите ли вы того, каким себя подаёте, и так ли не страшны вам пытки. Приятного времяпрепровождения. Я зайду через неделю. К тому моменту, признаться, я надеюсь застать вас более сговорчивым. — Да чего уж там, заглядывайте почаще, не стесняйтесь. Это ведь и ваш дворец тоже.       Квон смехом короля провожает, и снова взглядом к своему будущему мучителю возвращается. Саб его знал. Тот был Дознавателем. Это вызвало у мужчины очередную усмешку. Всё было так правильно в своей предсказуемости, что можно было бы даже предположить, что они лишь играют роли в какой-то пьесе, где всё идёт сугубо по отведённому им сценарию, а участи каждого неотвратимы так же, как приближающийся финал. Он об этом думал нередко и отмечает, что когда-то именно неприятное ощущение странной наигранности их жизни подтолкнуло его к побегу от человека, которого он не может не назвать своим отцом, даже если ушел от него ещё в детстве.       У него забирают воду и еду, запрещают спать, то и дело плеская в лицо холодной водой. И времени подумать об этом становится избыточно много. Голод и отсутствие сна берут своё, ослабляя организм, а жажда сводит с ума. Время тянется густой смолой или застывает вовсе. Оков с рук больше не снимают, и те сталью впиваются в кожу, натирая и раздирая запястья. Дознаватель каждый день приносит еду и ставит рядом. Смотри, любуйся. Та забивает ноздри приятными ароматами, добавляя мучений. Находится близко, но недосягаемо далеко. На безустанно повторяющиеся вопросы, ответы на которые теперь хочется получить Хосоку, Джи равнодушно молчит.       И предпочитает забивать дыры времени рассуждениями ни о чём. Даже если не понимает, важно ли всё это. Несёт пользу или вред. Он просто думает, чтобы не дать заскучать себе достаточно сильно. Ведь именно скука, по его мнению, наравне с любовью была способна ввергнуть человека в отчаяние и заставить предать свои принципы. Поэтому вместо того, чтобы думать, сколько же в самом деле прошло времени с момента начала пыток или начала заключения, он придумывает целый список того, о чём можно подумать. Чхве Сынхён и его мотивы стояли в самом конце, и всё же мысль, что он вообще в него включён немного раздражала нижнего.       В самом деле, от долгого отсутствия сна у него жутко кружилась и трещала голова, а длительная голодовка не давала организму оправиться от истощения. Он уже почти не чувствовал тела, так как каждая его клетка затекла. Раненое плечо то и дело немело, зудело и ныло, напоминая о себе и том, что ранение было нанесено крайне близко к метке. Говорили, что если попасть в неё, можно было скончаться от боли. Квон согласился с мыслью о том, что он не хотел бы проверять на себе правдивость этого высказывания.       Следующим камнем преткновения была жажда. Во рту стояла жуткая засуха, будто бы кто-то насыпал ему внутрь добрую горсть песка и заставлял проглатывать. Поэтому черноволосый долго раскатывал и рассасывал выделяющуюся при взгляде на стоящую по близости еду слюну. Вкус был противен и мерзок, сама слюна была густой и липкой, но на любой вопрос он лишь одаривал Дознавателя пустым от эмоций тяжелым взглядом, так и продолжая молчать. Тот злился, скалился и едва удерживался от того, чтобы не пустить в ход раскалённые тиски, клещи или ещё чего поизощрённей. Несколько раз он хотел лишить Джи возможности что-либо слышать и видеть, но в какой-то момент понял, что в таком случае ему едва ли удастся пресечь чужой сон. Саб был солидарен лишь в том, что на данный момент отсутствие сна мучает его даже больше жажды, и, окажись он в темноте, уснул бы даже не глядя на холодную воду, которой его поливают каждый раз, когда он близок к тому, чтобы потерять сознание.       С каждой секундой боль в закованных за спиной запястьях давала знать о себе всё больше. Порой, надеясь выбить из мужчины хоть звук, Дознаватель с силой давил на рану в плече, и Джиён, быть может, даже пошипел или вскрикнул, ведь боль тут же разрывала сознание, но на самом деле в теле нижнего оставалась лишь горстка сил, чтобы дышать и делать вид, что всё происходящее нисколько его не заботит. Он несколько раз прокручивал в своей голове слова Хосока, уверяющего, что доминант имеет право посещать его в любое время. Когда становилось слишком скучно, он позволял себе прерваться на визуализацию лица Топа, если бы он решил нагрянуть к нему прямо в эту секунду. Выглядело комично, поэтому черноволосый позволял себе тихий хриплый смех.       Он пытался занять себя хоть чем-нибудь, и потому проигрывал внутри себя сценку, начисляя в свою пользу очки каждый раз, когда он угадает действие, просто фразу или вопрос Дознавателя, и отдавал очки в пользу мужчины каждый раз, когда не угадывал их. Таким образом, накидывая по два балла, Джиён вёл со счётом двести семьдесят четыре против ста восьми. Признаться, порой он отказывался добавлять себе баллы за то, что угадал посыл фразы, но не смог повторить её в мыслях слово в слово. У Дознавателя в этом было преимущество — Джиён каждый раз молчал, а значит оправдывал ожидание этого человека и получал свои баллы.       Да, Квон не отрицал, что эта игра была глупа, но заключение не баловало разнообразием развлечений, особенно, когда Дознавателя намного больше злило молчание, нежели остроты и оскорбления. Приходи к нему Чон Хосок, Джиён непременно разговаривал бы без умолку, то и дело опуская короля своими колкостями, потому как это выводило того куда сильней. Это было забавной чертой всех королей и их отпрысков. Они принимали молчание в лицо за страх перед своей персоной, и то лишь больше тешило их эго. Куда забавней было путать их и дерзить, глядя в лицо. Это всегда воспринималось ими глубочайшим оскорблением, способным уязвить их достоинство и авторитет если не для всех присутствующих, то хотя бы для них самих.       И всё же его мучила жажда, голод и невозможность закрыть глаза или опустить голову дольше, чем на десяток секунд, после которых на голову неизменно выливалось ведро воды. Холод тоже брал своё. Одежда не успевала просыхать, неприятно липла к телу, вставала колом, и без того промороженное помещение становилось ещё ощутимо холодней. Квон не мог не шмыгать носом, заходился хриплым кашлем и думал, что пытать его вовсе не обязательно, ведь, куда вероятней, он скончается от неприятно лижущего мокрую кожу слабого ветерка, поддувающего через камни.       В свободное время, коего у саба было теперь бесконечно много, он изучал трещинки на потолке и стенах, вглядывался в камни. Несколько раз он нарочито раскачал стул настолько, что опрокинул себя на спину, падая с глухим стуком и едва различимым шипением. Тогда Дознаватель, единственный, кому можно было заходить внутрь, помимо Чон Хосока, тут же влезал на его территорию, чтобы поставить нижнего на место. Когда он наклонялся, Джи позволял себе больно ударить того головой и дарил ядовитую усмешку. И пусть у него страшно болело тело, в частности сбитые об эти падения и разодранные колодками запястья и ладони, стоило мужчине закрыть решетку, Квон вновь опрокидывал себя. Это давало возможность полежать хоть двадцать секунд и вывести Дознавателя ещё пуще прежнего. Это тоже едва ли можно было назвать достойным высоко духовных созданий развлечением, но, по счастью, сам нижний никогда не относил себя ни к ним, ни к достойным людям в принципе.       В этом месте не получалось понять, какое на улице время суток, а время тянулось медленно, что могло показаться, будто бы он находится в заключении вот уже пару веков. Однако даже так он находил возможность примерно оценить и время, и количество реальных дней, что он провёл в этом месте с момента, как вывел короля своим недолгим разговором. Стражники Чона менялись у камеры каждые двенадцать часов. Каждый раз это были другие люди, потому как Хо, очевидно, расценивал каждого, кроме Дознавателя, как возможно скомпрометированного Квоном человека. И делал это не зря, потому как за десять смен восемь из двадцати стражников были его воронами. Это, разумеется, было менее половины, и всё же, достаточно, чтобы при желании сабу оказали поддержку и поспособствовали к побегу, если бы им только пришел приказ. Но приказа не следовало, и потому те не смели себя выдать.       Дознаватель приходил к нему семь раз в день, и, если бы его столь не раздражало вечное молчание со стороны черноволосого, тот непременно узнал бы, почему именно семь, а не шесть, восемь или девять, если ему так нравятся нечётные числа. Не то, чтобы это в самом деле волновало Джиёна, просто скука, истощение и та неприятная, почти сюжетная правильность происходящего раздражала его достаточно сильно, чтобы забить свои размышления чужими привычками. Или же, возможно, это сумасшествие почувствовало, что ничего не мешает ему захватить сознание ослабленного саба, тут же поспешив это сделать. Потому как иначе всё происходящее с ним не казалось бы ему столь искренне смешным.       Должно быть, боги так же смеются наверху. Теперь Квон более, чем может понять их странный юмор. Забавней всего им кажутся муки, жестокость и отчаяние. Заставить страдать, не моргнув глазом отнять что-нибудь единственное дорогое или лишить вовсе всего. Джи назвал бы подобный юмор скверным, но прямо в ту секунду, когда это происходило с ним самим, он понимал, что именно так смешит богов в этой вечной комедии жизней рода людского. Он мог понять их разрывающий нутро и пробивающий сердце хохот. Люди плакали и получали от жизни куда больше страданий, нежели счастья. Оно было редко, являлось жалкими, в сравнении с целой жизнью, мигами, и всё же заставляло двигаться дальше, даже если дальше только сама смерть, злые ветра и беспросветная тьма. В боли люди умудрялись найти и смысл, и надежду на лучшее, и почему-то жили, даже когда впору было сдохнуть. Ну разве не юмор? Квону тоже смешно.       Джи понял, что неделя его хождений по мукам подошла к концу, когда силы едва-едва полностью не покинули его, а перед ним собственной персоной вновь предстал Хосок. Он пытался не подавать виду, но саб успел достаточно понаблюдать за ним, чтобы понять, что за маской благородного спокойствия всё лопается от жуткой ярости. Это придавало сил. Впрочем, Квону было даже немного грустно продолжать жить, зная, как сильно он теперь мог бы насолить своей смертью всем вокруг. Тогда бы Чон не смог отчиститься, а Чхве Сынхён наверняка бы отказался помочь ему в чём бы то ни было. Нижний не знает почему, но отчего-то в этом уверен. Возможно, они бы даже устроили дуэль, и это, пусть он и не увидел бы столь забавного зрелища, казалось достаточно весомой причиной для собственной скоротечной кончины. Жизнь казалась Квон Джиёну лишь долгой прелюдией перед смертью. И затягивать с ней уж слишком надолго казалось неуместным. Ведь куда печальней ему казалось вдруг осознать, что более он не получает удовольствия от этих предварительных ласк, нежели умереть на самом пике наслаждения. — Ну, вот и всё, — хрипло начал он, прочищая саднящее горло. Казалось, силы вот-вот покинут его тело, но фальшивая надменность короля забавляла и даже бодрила, располагая к очередному разговору, — через пытки мы, кажется, прошли. Чем дальше удивлять будете? — он не посмел обделить доминанта насмешливой иррационально свежей для человека, которого на протяжении недели морили голодом, жаждой и бессонницей. Вдруг Квон сделался серьёзным, пожимая онемевшими от того, что сильно затекли, плечами. "Зато боли не чувствуется совсем", мысленно хмыкнул он себе, продолжив говорить: — Убейте своего Дознавателя, он — дилетант. Ему стоило действовать постепенно, наращивая жестокость своих методов, и продолжать меня угнетать. Лишать всего последовательно, чтобы я чувствовал, что чем больше я молчу, тем меньше имею. Сначала забрать еду. Потом воду. Потом сон. Потом, вот стул, который у меня так и не отняли. Запретить мне сидеть или лежать. А потом изолировать на пару дней, забрав у меня право двигаться, видеть и слышать. Но он попытался забрать всё сразу. По мере возможного, конечно, — сделал скидку он. Изнеможение, синяки от недосыпа и расшибленный об удар головой лоб подчёркивали, что пытки не прекращались и на секунду, а потому лишь больше подчёркивали всё происходящее. Он ненадолго замолчал, тяжело выдохнул, и лицо его приняло самый разочарованный из всех вид. — И, знаете, это было скучно. Я даже хочу поблагодарить вас. Давно я так не отдыхал,— Джиён ещё раз вздохнул, цокнул языком и припечатал ещё раз для убедительности: — Но Дознавателя всё же убейте, он не умеет ни сводить с ума, ни вводить в отчаяние. Бездарь, одним словом.       Чон тут же неприятно поморщился. Он в самом деле был страшно зол. И не мог теперь не признать, что Квон Джиён в самом деле знал себе цену, искусно выводил людей из себя одним своим существованием и, чёрт, не проронил ни единого звука за всю неделю. Он чертовски устал и был измотан, тело его невольно дрожало от холода, усугублённого регулярными "водными процедурами", что должны были не позволить спать, а лицо несколько осунулось. И хоть всё в нём было чертовски слабым, в эту секунду он казался эталоном несломимости, а взгляд его был столь многогранен в своих эмоциях и пуст от них же одновременно, что было сложно даже предположить, сколько тот пережил за свою жизнь, что теперь пытки даже доставляют ему некоторое наслаждение.       Чон не хотел верить, что так бывает, но вот перед ним сидело чудовище. Вроде бы и человек, но точно в самом деле дракон. Грозный монстр, что снисходительно хмыкал, хитро улыбался и ничем не позволял понять, что в его словах истина, а что — наглая ложь. — Неделю молчал, но заговорил, стоило мне войти. Должно быть, подобным образом ты решил выказать мне честь, — доминант хмыкнул и расслабился. — Как вы справедливо отметили, я более чем болтлив и всегда готов поддержать беседу. С вами. И ещё, быть может, я надеялся, что вы сжалитесь и угостите меня табаком. Я, знаете ли, не нюхал и не курил его достаточно длительное время, чтобы от его отсутствия в моей жизни меня ломало многим больше, нежели от отсутствия сна, еды или воды. Я, так печально сложилось, больше по вредным привычкам. И раз уж я ваш дорогой гость, может вы окажете честь, а я подарю вам свой развязанный язык и не стану говорить ничего более правды. — Принесите нашему уважаемому гостю табаку.       Хо позволил сабу закурить, и тот тут же блаженно прикрыл глаза, глубоко втягиваясь и выдыхая густые сизые облака из своих лёгких. Казалось, он даже стал более живым, нежели до пыток. Слуга, что держал сигарету у его губ, тут же отвёл её в сторону, когда Хо чуть взмахнул рукой, а Квон вновь потянулся за затяжкой. — Хочешь ещё, отвечай на вопросы. Начнём с простого, это ведь просто разговор, не так ли? — король усмехнулся ленивому и слегка будто бы пьяному кивку мужчины. — Ты должен понимать, что весть о твоём истинном роду разошлась по этому городу точно страшный пожар, и ты, так же не можешь не знать того, какой катастрофой это может обернуться для всей твоей шайки. Так отчего же ты столь спокоен? — Грош цена той организации, которую способно развалить три буквы одной единственной фамилии, — рассудительно хмыкнул он.       Хо остался доволен этим ответом, и противная мысль о том, что общаться с этим странным человеком доставляет ему истинное наслаждение, какое могла принести прежде лишь игра в шахматы с истинным гением своего дела, заставляющая думать и выбирать с особой осторожностью, не нравилась ему, но никуда не желала уходить. Чон вдруг на мгновение пожалел о том, что не додумался до того ранее, и что этот человек в самом деле по другую сторону баррикад от него. — Хоть ты и человек королевских кровей, всю жизнь ты пробыл жалким отбросом, и, не могу не признать, мне даже любопытно узнать, как же ты достиг всего того, что имеешь. Говорят, сложно представить ту власть, что ты держишь в своих руках. — Говорят, драконы летают над маленькими ручейками, — загадочно прошептал он, глядя в глаза доминанту. — Ты заключён и отрезан от всего мира, а твои люди остались без лидера, разве это не должно тебя беспокоить? — в этот раз Хосок позволил Джи сделать несколько мощных затяжек, и тот расслабленно распластался по стулу, получая какое-то своё удовольствие от всего происходящего. — У меня есть преемник, — тут же выдал черноволосый, кивнул слуге на руку с сигарой и, не получив сопротивления со стороны Хо, сделал ещё одну затяжку, тут же продолжая: — Когда меня нет на месте, он берёт на себя все мои обязанности и полномочия в полном масштабе. — Любопытно, — король кивнул, рассуждая, что эти слова более чем похожи на правду, а его ослабленный противник, получив долгожданную порцию табака, действительно стал многим лояльней. — И как же зовут твоего преемника? — Ким Намджун, — вытолкнул он из глотки имя вместе с очередным густым облаком дыма. — У тебя очаровательный юмор, Дракон, — не мог не рассмеяться Чон, вспоминая, как стоял подле Марка, умело держащего в руках лук, и как отравленная стрела точно достигла своей цели. Нет, он вовсе не целился в Ким Сокджина, и та стрела предназначалась именно Ким Намджуну, ставшему бы жуткой проблемой, окажись он жив. Смерть этого доминанта однозначно сломала бы Джина и лишила бы их первоклассного беспощадного бойца. И саб в самом деле потерял даже крупицу своей былой личности. Слова Квона были очевидной ложью в их забавной игре в словесные шахматы. — Мне тоже нравится, — нижний смотрел остекленевшим и опьяневшим от табака взглядом. Усмешка его теперь показалась несколько грустной и даже на секунду пропитанной ностальгией. Возможно, отсутствие еды, воды и сна теперь многократно усугубила сигарета, потому как в взгляде Квона было намешано слишком много чувств. Должно быть, вдруг подумал Хосок, они были достаточно близки, когда тот доминант был жив, и теперь, слишком разморённый голодом и табаком, тот начал нести бред. — Ну, раз уж твой преемник — мертвец, то не могу тебя не порадовать тем, что ты обязательно с ним встретишься, — слабо хмыкнул правитель — Ох, буду с нетерпением ждать этой встречи, — несдержанно рассмеялся сабмиссив.       Хосок тяжело вздохнул, моля себя найти где-нибудь силы, необходимые для того, чтобы не прикончить этого человека прямо на месте. Решив, что его собеседник более едва ли сможет выдать хоть сколько-нибудь полезную информацию, он раздраженно взмахнул рукой, подзывая к себе слуг, и приказал им перенести Квон Джиёна в одну из комнат дворца. К его досаде, он был обязан сохранять этого человека живым, и едва ли замученного пытками человека, принимавшего ледяные ванны в холодной камере, можно было таковым назвать.       Когда с него сняли оковы, он лишь обвалился в чужих руках, так как тело его было в этот момент настолько слабым, что королю даже показалось удивительной способность мужчины держать на лице эту непоколебимую маску, за которой было физически невозможным понять, когда тот лжёт. Черноволосого крепко взяли под руки и уволокли вверх, где снова приковали. Чон вдруг подумал, что, быть может, не будь его домом Чхве Сынхён, он и сам был бы не прочь заковать Дракона в дорогой ошейник. Теперь, во всяком случае, ему было ясно, что в нём нашёл чужеземный король.       Теперь он приказал своему новому лекарю хоть сколько-нибудь выходить черноволосого, вернуть ему возможность спать, есть и пить. И усилить вокруг комнаты охрану, не впуская внутрь никого без доклада о том самому королю. Во всяком случае, пытать и изводить его оказалось совершенно бессмысленной идеей, и потому он решил, что за парой-тройкой партий в шахматы узнает об этом человеке куда больше. Да и мысль о том, что за решеткой Квон выглядел свободней, нежели сам Хосок вне её, страшно била по его самолюбию.       Хо устало размял шею и вернулся в кабинет. Его ждало множество дел и бумаг, докладов, отчётов, приказов и прочей волокиты, которую обречён взвалить на себя достойный правитель. Несколько часов кряду он вчитывался в очередное отправленное Сынхёном письмо. Перечень задач и планов, соотношение ресурсов, количество нанятых воинов. Письмо содержало подробные инструкции и было отпечатано именной печатью Пака. Тот описал, что успел прилично испачкать своё лицо перед своим народом и что теперь не видит смысла строить из себя благородство и благодетеля, собираясь захватить королевство Хосока в единоличное правление. Это заставляло задуматься столь глубоко, что молодой король даже не заметил того, как в его покои зашел Чонгук.       Он очнулся, казалось, лишь в тот момент, когда младший оказался совсем близко, намереваясь найти своё место на коленях доминанта. Он с наигранным равнодушием вглядывался в листы, что держал Чон-старший, и Хо не смог упустить возможности уткнуться носом в его шею, оставляя в её основании мягкий поцелуй. — Твой доминант хочет разрушить место, что я готовлю для тебя, — прошептал он, мягко оглаживая чужие бёдра. — И я был бы страшно рад, если бы ты оказал мне некоторое содействие. — А вы похожи, — вместо ответа вдруг усмехается как-то горько Чонгук. — Ты о чём? — старший хмурится, чувствует, как саб напрягается всем телом. — Вы с моим Господином очень похожи, — он говорит это так сухо. Жестко. Хлёстко. Лицо эмоций не выдаёт, однако, это глубже где-то. Это скрыть невозможно. Хосок это всем нутром и без всяких меток ощущает. — Чем же? — Ты точно так же используешь ласку для того, чтобы узнать от меня о чём-нибудь, способном сокрушить моего Господина. Точно так же, как когда-то делал он, чтобы сокрушить тебя, — многогранный и глубокий опаловый взгляд въедается в кожу насмешкой. Насмешкой настолько болезненной, Хосок видит, что его саба это точит изнутри. — Это всё чушь, Чонгук-а. Я просто хочу тебя отвоевать, — успокоить бы хотел, да только тот спокойным кажется. Восставшим. И более не намеренным быть тем, кем был. Но отчего-то Пак Чимина всё ещё Господином называет, и это неприятно колет где-то чуть левее, между рёбер. — И этот человек тебе более не Господин. — Он не хотел с тобой воевать. Сейчас ты хочешь не меня, ты хочешь его смерти и его территорий. — Это всё для тебя. — Вовсе нет, я этого не хотел и не просил. Но вот я здесь, — говорит вроде, но словно бы каждое слово клеймом к коже припечатывает. Душа послушно расходится под ними, точно масло плавится. Саб словно бы и не представляет, какую власть имеет над ним. — Я лишь хочу защитить тебя. — Вы все говорите, что желаете меня защитить, но лишь уничтожаете и делаете больно. Ты хочешь защитить меня от Пак Чимина, но кто защитит меня от тебя? Я не верю ни единому твоему слову, хоть и ношу твой ошейник. Для чего тебе всё это? — Ты разучился видеть искренние чувства? — ему это недоверие выжечь бы, но там внутри и без того земли неплодородные, куда больше. — Я на своём веку искренних не встречал, — очередная хлёсткая фраза укладывается на душу пыткой. У Чонгука выжигать нечего, но пламя адское внутри пляшет до сих пор, и потому с каждым новым словом на душу чужую перебрасывается. — Сначала ты говорил, что меня ненавидишь, когда я сказал, что тебя люблю, потом ты говорил мне не сметь наставлять меча на моего господина и сам же меня вырубил. Ты говорил, что я тебе не нужен, а потом сделал вид, что мёртв и оставил письмо с признанием. Я страдал, ты знал это? — смотрит проницательно, точно разглядеть пытается, знал ли Хосок в самом деле. Хосок знал. Гук это видит тоже. И тоже теперь знает. И продолжает: — Каждый чёртов день! Я тебя любил! Я верил, что ты мёртв, верил, что ты меня ненавидел! А потом я верил каждому слову в том письме! И что там правда, а что ложь? Я не знаю. И знать этого не хочу. Искренние чувства? Прости, я не знаю, что это такое, никогда не знал. Должно быть, чувства это что-то слишком сложное или непозволительное для королей. — Я должен был солгать, — звучит совсем неубедительно и ненадёжно. — Откуда мне знать, в таком случае, что теперь ты не лжешь мне? Быть может, сейчас ты тоже "должен", — усмешка всё равно, что нож в самое сердце. — Чимин часто тебе говорил правду? — Мой Господин никогда мне не врал. Он не скрывал, что использует меня. И никогда не говорил, что любит. — Но и правды не говорил тоже. Ты можешь не верить, но ты в самом деле всё, что у меня есть, и я готов сделать всё, что угодно для того, чтобы доказать и показать тебе это. — Показать что? — Что ты встречал на своём веку искренние чувства. — Всё что угодно? — Всё что угодно. — Даже ляжешь под меня? Позволишь доминировать над собой? Дашь мне стать верхним? — смотрит глаза в глаза, не отводит взгляда в сторону ни на секунду. Между ними расстояния нет почти, но пропасть непреодолимая будто. Младший довольно скалится, словно бы подловил на очередной лжи. — Что, оказывается, не так уж и всё, да? — Да, ты прав, — начинает Хо. С вызовом смотрит, голос грубеет. — Я даже лягу под тебя, вручу тебе и ошейник, и плеть. Я дам тебе доминировать над собой и быть со мной верхним. Если это докажет мою искренность, и после ты наконец перестанешь притворяться мучеником, я и вовсе готов не снимать с себя ошейника и называть тебя своим хозяином.       Чонгук смотрит на него. Молчит. Не верит. Но в доминанте ни намёка на то, что всё ложь. Он руку брата берёт, к запястью своему тянется, перчатку снимает с пальцев, браслет парный с ошейником младшего снимает. На руку Чонгука надевает, закрепляет с тихим щелчком. Вновь в глаза заглядывает. — Хочешь пойти по чужому пути, ну так что же, пошли. — Что это? — Ты не знал? Когда доминант вручает сабу свой браслет, это означает, что он буквально готов вложить в его руки своё сердце. Так доминант показывает, что отдаёт свою власть над собой своему сабмиссиву. Крайняя степень преданности и доверия. Так она выглядит, — на нижнего смотрит, найти пытается хоть что-то. Но тот замер, не дышит даже. Сглатывает нервно, от браслета глаз не отводит. Словно вся тщательно возводимая броня вмиг существовать перестала, сердце хрупкое слишком сильно обнажая. — Что-то не так? — Я просто вспомнил вдруг... — начинает он неровным голосом. Тихим, словно чуть потрескавшимся. Замолкает, в пустоту смотрит, в себя приходит. И лишь спустя ещё несколько секунд всё на места возвращает. И броню, и ровный голос, и надменность. Будто и не было этой секунды слабости. — Неважно... Ты говорил, что никому не доверишь своего сердца и прав на себя. А теперь так просто отдаёшь мне себя? — Вовсе нет. Это ничуть не просто. Ты прав, никому настолько сильно не доверять всегда было моим правилом, как никогда и ни к кому не чувствовать более подобных чувств. Однако, ты — моё исключение из правил. И, я уверен, однажды могу жестоко расплатиться за это, но я был готов, ещё когда решил стать достойным противником Пак Чимину, завоевав это королевство, только чтобы оно принадлежало тебе. Мне жаль, что в тот момент я не имел достаточно власти, чтобы открыто идти против твоего Господина.       Чонгук выглядит задумчивым, с колен старшего встаёт. Из комнаты удаляется. Король к делам возвращаться не спешит, новую роль примеряет мысленно. Лицо брата воспроизводит в памяти, вслед ему смотрит. Он был готов сравнивать его много с чем, но никогда не хотелось сравнивать с чем-то конкретным и существующим. Нет, слишком тот был глубоким, многослойным. И Хосоку было не чуждо искусство.

Просто его искусством был Чон Чонгук.

      Трудно было сказать точно, в какой именно момент всё стало именно таким. Но Чон соврёт, если скажет, что имеет в самом деле что-то против. Он сердце ему только что вручил, как убить себя подсказал, потому что если саб попросит — Хо сделает. Всего себя лишит, и глазом не моргнёт. Он им одержим. И любит, и ненавидит. Противопоставить ничего не может. Таков его мир, такова его данность. Доминант её примет любой. Он готов. Будет на драконов охотиться, примет самые некрасивые формы, исказится и в боли, и в горе. До края света дойдёт, звезду достанет, или все до единой погасит, если они сабу его ненавистны. Младший его сила движущая. Рана зияющая. Ударь в неё с силой — не выживет.       И, в целом, жизнь не меняется как-то кардинально. Просто теперь разрешения он просит. Просто теперь он принимает, подставляется. Ни о чём не жалеет. По утру они тренируются на мечах, днём занимаются кто чем, вечером много пьют и трахаются. Пробуют разные поверхности. Чон Чонгуку оказывается чужда ласка, и он берёт жестко, отчего с непривычки спина отваливается, голова кружится и тело чешется. От укусов, засосов, ссадин и вмятин глубоких от верёвок. В остальном Хосок всё так же планирует, отвечает, принимает аудиенции, пропадает на советах и военных штабах.       Порой он заглядывает в библиотеку, находя Чонгука вечно утопающим в каких-то книгах и жадно поглощающим сюжет за сюжетом. Куда чаще он наведывается к Джиёну. Тот опускает колкие шуточки, на каждый вопрос отвечает чем-то сомнительным, и доминант думает, что, должно быть те пытки сделали мужчину чуть безумней. Невозможность отделить правду от лжи вновь раздражает. Зато они подолгу играют в шахматы. И это время оказывается оправданно интересным. — Поразительно. Я думал, что все твои слова до последней капли — блеф, и если появится хоть намёк на твою скорую смерть, ты постараешься её избежать, — Хосок делает очередной ход. Это третья партия, и если бы Квон не выводил даже просто существуя, король мог бы пропадать в этой комнате многим дольше. — Ох, умоляю, чего от неё бежать. Это лишь ненадолго отсрочит финал, но не предотвратит его. Да и вы, чего уж там, на мою смерть непохожи. Песенка началась, а потом закончилась. Только пели её не вы, не вам и прерывать. — Не боишься умереть? — Умереть? Это вряд ли. Видите ли, у меня слишком плохие отношения со смертью. Да и моя смерть ничего вам не даст, потому что вы проиграете, даже если я сдохну, — он говорит это по своему обычаю полуравнодушно, почесывая ногтём метку, скрытую под одеждой. — Вы опасаетесь меня, даже когда я обездвижен и спрятан за решеткой, — хмыкает, делает свой ход. — Потому что вам тоже очевидно, что в этой игре я — палач, а вы не более, чем просто мошенник. Вы следуете правилам этой игры, а я их устанавливаю. И только мои запрещённые повсюду правила реальны, — он говорит это столь буднично, оглядывая доску едва заинтересованным взглядом и переставляя фигурку после очередного хода короля. Чон отвечает ему тишиной и ещё одним ходом. Квон переставляет фигурку на доске и припечатывает: — Вам снова мат.       Хо кивает и запоминает. Игра многое может сказать о человеке, и Джиён оказывается ожидаемо хитрым, продумывающим всё на несколько шагов вперёд, тем самым мудрым ящером, каким себя рисует. Дом невольно вспоминает те несколько дней, которые его бывший лекарь провёл за решеткой, находясь в едва ли не бессознательном состоянии. — Мама...ни о чём не беспокойся... я не создаю проблемы, а решаю их... — как-то сказал он в бреду.       И Чон бы с радостью пошутил да подколол, только вот саб и виду не подаст, что понимает, о чём речь. Однако, сама мысль о том, что даже у этого мужчины была столь знакомая и близкая самому королю слабость, вселяла надежду на то, что черноволосый и в самом деле просто человек. Хосок на руки свои смотрит и снова взгляд переводит в сторону, не желая думать, отчего он их всегда в крови перемазанными видит. Не хочет думать, почему вокруг него всегда всё красным заливает. Тем, который кровавый и королевский. Его проклятый цвет. Он более чем уверен, что руки его в самом деле чисты, но когда вновь расставляет фигурки по шахматной доске, не может не заметить, как кровь, в которой вечно перепачканы его руки, капает на очередную фигурку некрасивой каплей. Они новую игру начинают. Первым ходит Джиён. — Что вы можете сказать обо мне? — вдруг спрашивает Чон, неуверенный в том, хочет ли услышать ответ, зная, что в этот раз точно услышит правду. Слова его вечно кипят внутри адским варевом из ярости и гнева. Но спрашивает всё равно, делает ответный ход и ждёт. — Вы жадны и завистливы. Хотите большего, ведь того, что есть недостаточно. Только вот вам недостаточно будет всегда. Вы хотели знать, зачем я подвергаю себя опасности, подозревая, что за этим скрывается какой-то сложный план. Ищете во мне ежесекундную хитрость и работу ума, в то время как я достаточно эмоционален. Я рискую своей жизнью, чтобы научиться управлять своим сознанием. А вы, чтобы хорошо питаться и жить в роскоши. И в этом наше различие. Главное, пожалуй. — И всё? — Нет, что вы. Ещё я слышал, что вы прогнулись под своего брата и теперь являетесь не только самопровозглашенным королём без королевства, но и доминантом без власти. Однако, недостойным это не считаю, привык воспринимать чужие отношения всерьёз. Лучше я предам этому поболее значения зазря, чем недооценю столь мощное оружие, как чувства. Итого, я считаю вас весьма опасным, пусть и не для меня лично, противником.       Они много говорят о пустом. Джи отказывается отвечать честно, увиливает, говорит загадками, и ещё множеством способов избегает ответов. Недовольно заявляет, что ошейник, надетый на него Сынхёном, жутко мешает, и что он не привык сидеть на поводке, однако, благодарит за предоставленный ему отдых, спрашивая, сколько он уже находится в этом месте. — Вскоре будет месяц, — безучастно отвечает ему дом, прикидывая в голове количество дней. — Так значит, Сынхён подписал вместо меня договор об отречении от престола? — Разумеется подписал. Шах и мат, — Чон ставит точку в этой игре. Квон улыбается и мысленно соглашается. — Если бы не подписал, ты был бы уже мёртв. Но, кажется, твой доминант слишком дорожит тобой. Такова уж эта истинность, — Хосок остаётся довольным, вставая из-за стола и направляясь к выходу. — Приятного вам дня. Благодарю за проведённое время. — Истинность, да? Кстати об истинности. Какой она была? Эта Элиот Лэстэр, - имя истинной укладывается тенью на сознание, и Чон сам не замечает, как останавливается на месте, не в силах сделать более и шагу. Вся её чистота, все воспоминания поднимаются со страшных глубин памяти и вновь мельком проносятся перед глазами. Хосок ненадолго прикрывает глаза, радуясь, что стоит перед этим пронырливым ящером спиной, и тому не ведом весь пожар его души. Похоже, пусть в последней партии победителем вышел он, мат поставили всё же ему. — Я слышал, вы были счастливы с ней и она настолько вскружила вам голову, что вы были готовы отказаться от наследования престола, только бы она была рядом. И что ваш брат задушил её, тоже слышал. Интересно, каково это — иметь зависимость от человека, убившего того, кого ты любил. И я видел ваш взгляд, вы не забыли этого. Никогда не забудете. Мне даже жаль вас по-своему, ведь, должно быть, нет на свете худшей пытки, чем любить и презирать в одно и то же время.       Хосок ладони в кулаки сжимает столь сильно, что на ладонях кровавые полумесяцы остаются. Он медленно выдыхает, пытаясь найти в себе хоть толику прежнего равновесия, и снова набирает в лёгкие воздух. Тот жжется, горло изнутри волдырями покроется вот-вот будто бы. И ни единому богу, должно быть, неизвестно, какой ценой ему даётся равнодушный голос, когда слуга со стуком заходит в комнату, оглашая, что Чхве Сынхён доставил через своего рыцаря отчёт Пак Чимина о продвижении его плана. Слова Джиёна лопаются внутри лавовыми пузырями и выход находят свой. — Попросите его величество посетить наш дворец, я хочу попросить его об одной услуге, которой прежде желал избежать, надеясь на благорассудство нашего уважаемого гостя.       Чхве прибывает на следующий день. Он достаточно измотан, и сердце его, кажется, больно бьётся, пропуская пару тройку ударов, когда Хо просит его допросить собственного саба, применив по отношению к нему приказ. Он молчит пару минут, словно бы что-то обдумывая, и только потом соглашается. У двери комнаты он тяжело вздыхает, и Чон вспоминает, что за весь месяц тот ни разу не навестил своего сабмиссива. Должно быть, ему давалось сложно принимать столь жестокие по его меркам решения. Из-за двери доносилось тихое равнодушное пение. Черноволосому было скучно, и оттого он всё развлекал себя как мог. — Жил король, что забыл о любви. В чувствах его были лишь смрад и гниль. Чужое имя на родном человеке, — мужчина сидел в кресле, на своём месте, смотря куда-то в окно и думая о чём-то своём. Услышав, как открывается дверь, он перевёл взгляд на своих гостей. Не усмехнулся, но строчку допел всё равно: — Горем легло на посмертно закрытые веки.       Всё в нём вмиг стало резким и едким. Взгляд потяжелел, и даже Чон Хосоку стало от него не по себе. Рядом со звериным взглядом в его сознании крутились строчки, что только что напевал черноволосый. Они впивались ножами под кожу, рассекая душу и вновь заставляя вскипеть её. — Сколько же нужно сцедить змей, чтобы собрать хоть крупицу того яда, из которого ты состоишь? — не удержался от вопроса Чон. — Думаю, вас будет достаточно, — едко ответил саб.       Он был словно бы на грани этого мира, не отрывал тяжелого взгляда от собственного доминанта и, казалось, страшно желал запихнуть сжимаемую в руках шахматную фигурку поглубже в глотку старшему. — Я пришел... — Я знаю, зачем ты пришел, — без какого-либо уважения оборвал Квон своего истинного. — Допросить меня. — Ты можешь сколько угодно сверлить меня взглядом, однако, своих намерений я не изменю. Мы взрослые люди, и ты не любишь драму, так что не вижу смысла что-либо разъяснять. В конце концов, ты говорил, что именно так принято на этом континенте — брать своё силой. Ты — мой, а значит я сделаю то, что считаю нужным, даже если мне придётся сделать это силой или это причинит тебе боль.       Джиён на эти слова смеётся громко, задирая голову. От горечи в этом смехе обоим доминантам не по себе становится. — И всё же даже тебя не обошла стороной эта ужасная человеческая черта: предавать чужое доверие и сеять разруху. Я пришел к тебе, думая, что умру, и, должно быть, могу доверять тебе одному, — голос Квона столь спокоен, что кажется пугающим. Он растягивает губы в сухой жесткой усмешке. — "Не подвергай нижнего своего излишней опасности, ничего не делай против воли его и оставайся разумным в своих желаниях", вроде так ты говорил. Хах. Смешная вышла сказка. Надеюсь, сотрудничество с Чон Хосоком стоит твоих заповедей. А то жалко ведь иначе, красиво звучали так, — в его голосе, там, за изничтожающим спокойствием, скрывалось разочарование. Сынхён молчит, поэтому нижнему находится что ещё сказать. Как обычно ранящее и ударяющее точно по больному: — Это, должно быть, прозвучит достаточно ожидаемо, но ты просил верить, и я верил. Думал всё, глядя на тебя, что это, должно быть, не иначе как святой. — И что же теперь думаешь? — Думаю, что ты очень органично вписываешься в местные пейзажи. И что святых не осталось. — Хорошо, что мы это выяснили. Впрочем, это никак не влияет на тот факт, что, когда ты покинешь это место, я заберу тебя в свой дворец. Хочешь ты того или нет, это будет так. Потому что я всё ещё твой доминант, а ты — мой сабмиссив. А теперь встань на колени, и мы начнём. — То, что на мне написано твоё имя, не делает меня твоей вещью. Мне казалось, что ты это понимаешь. И, надо же, я был прав, мне показалось. Быть может, чуть раньше я бы сделал это, как и полагает моему статусу, но, знаешь, этого не будет. Я не преклоню колена перед тем, кого не уважаю. — Но, однако, стоит мне заплатить, и ты встанешь на оба, чтобы отсосать мне, — с пустой иронией выдаёт Чхве. Молчит недолго, словно бы ожидая, что ему не придётся этого делать, взгляда от Джи не отводит. Тот смотрит на него в ответ, но уже не так. Без веры. И даже разочарование стирается с его лица. — На колени.       Первый жесткий и хлёсткий приказ унизительно расходится болью, находя стойкое сопротивление. У Квона подкашиваются ноги. Но он не опускается. Глядит зверем, зубы стискивает. И это куда больше похоже на пытку. У него от напряжения вена на виске взбухает, лицо краснеет. Кулаки сжимаются под давлением приказа. — Я сказал, на колени, —следующий приказ его всё же подкашивает, приходясь с новой силой. Тёмная бездна глаз засасывает, зубы едва не крошатся от того, с какой силой черноволосый сжимает зубы. Его лицо вдруг становится беспристрастным и безучастным, когда приказ дожимает своё и он всё же против воли опускается на колени перед истинным господином. Он не выглядит сломленным. Он просто стоит на коленях, более не смотрит в глаза и не выражает своих эмоций. — Говори только правду.       И Джиён говорит. Нехотя разжимает челюсти, рассказывает. Отвечает на каждый вопрос. Каждый вопрос отражается на душе новым приказом, полосует и уродует. Многие из них так или иначе касаются истинного рода, воронов, видов деятельности и самых громких преступлений, какими занимался Квон и его люди. Под конец он страшно измотан, но держится всё равно, отвечая на всё с какой-то необычной флегматичностью и отчуждением. — Ради какой выгоды ты согласился похитить Чон Чонгука? Слышал, деньги тебя не интересуют. — Хотел предложить Пак Чимину выгодную сделку по возвращению его обожаемого саба в обмен на легальное место в его торговых путях. Не все мои клиенты любят находиться в местах со спорной репутацией, это может осквернить их статус. Я бы смог расширить территории власти и обезопасить своих клиентов от подозрений, получив больше доверия, — равнодушно, будто докладывает что-то незначительное и мог рассказать это без приказов, цедит из себя Джиён. — О чём вы разговаривали с Пак Чимином на балу? — Не помню. Ни о чём значительном. — Что ты знаешь о его планах? — Ничего. — Согласился ли ты помогать ему? — Не помню такого. — Где находятся дети Ким Сокджина? — Не имею ни малейшего представления. — Назови имена своих главных подчинённых.       Последний приказ уже почти приходит в исполнение, когда Квон вновь прочно стискивает зубы. Доминант повторяет приказ несколько раз, но черноволосый упорно продолжает игнорировать его, всё больше скорчиваясь от полосующей его изнутри пульсирующей и резкой боли. — Что ж, — останавливает Чхве Хосок. — Достаточно. Это было уже скорее прихотью, нежели необходимостью. В конце концов, он всё равно не знает никакой полезной для меня информации.       Чон окидывает задыхающегося от неисполнения приказов саба взглядом. Неподчинение душит, спирает лёгкие и вырывается болезненным рывком из неё же. Сынхён отзывает приказ, и нижний жадно глотает воздух, вновь глядя на собственного доминанта как на самого ужасного человека. Тот же лишь отворачивается, намереваясь покинуть помещение. Хосок провожает того взглядом и вновь возвращается к подбирающему себя с пола Квону. — И всё же, занимательная вышла беседа, не правда ли? Я слышал прежде, что чем позже саб обретает себя, тем с большей силой на него давят приказы, но не предполагал, что это выглядит столь жестоко. Признаться, приятно было увидеть, как что-то размазало всю твою броню. И тебя тоже размазало. Весело, должно быть, любить того, кто тебя предал. — Ох, Ваше Величество, к чему же задавать мне вопросы, на которые и сами знаете ответы? — он скалится через силу, поднимаясь с колен. — Не вы ли знаток в этой теме? Или то, что столь горячо обожаемый вами Чон Чонгук продал вас Паку за грязную ласку, не считается предательством?       Застывшую на миг тишину разрывает звук смачного удара. Квон держится за нос, поднимает взгляд и не сдерживает тихого кровавого смешка. — Благодарю за искренний ответ, Ваше Величество. Уж думал и не дождусь, — усмешка не теряет горечи. Чон кулак сжимает и разжимает несколько раз подряд, но находит в себе сил, чтобы не сорваться ещё раз. У саба кровь по ладоням стекает, на пол капает. В глазах океаны различных чувств. Хо покидает комнату и лишь слышит вслед: — И если я вас больше не увижу, то доброго дня, доброго вечера и доброй ночи.       Он не знает отчего, но эти слова звучат как-то гордо, словно бы показывая, что даже это не смогло сломать дракона. От этого становится не по себе. Несколько мгновений после доминант приходит в себя. — Прошу меня простить, я только что ударил вашего сабмиссива. — Ох, вас можно понять, он здорово умеет перегнуть палку в своих колкостях. Но постарайтесь более не прибегать к этому способу.       Чон согласно кивает, приглашает на обед и весь приём обдумывает слова. Чхве Сынхёну можно доверять, и лежащее на столе Хо объявление войны от Пак Чимина заставляет его вспомнить разговор прошлой ночи. — Как думаешь, Чонгук-а, смерть смывает с людских душ грехи? — спросил тогда старший. — С людских — да. Но мы с тобой будем пылать синим пламенем. — Что ж, полагаю, так оно и есть. Позволь мне задать тебе ещё лишь один вопрос. Сможет ли твоё сердце принадлежать мне когда-нибудь? — Мне, признаться, не хотелось бы отвечать на этот вопрос. Люди, которым я был готов вложить в руки своё сердце, раз за разом выкидывали его как нечто ненужное и бесполезное. Но, быть может, если я позволю себе довериться ещё единожды и вложить это сердце второй раз в те же руки, они не разобьют его. — В таком случае, я сгорю вместо тебя. — Что? К чему ты это? — Я скажу тебе, когда придёт время. А пока... не мог бы ты просто довериться мне? Это придало бы мне сил.       И пусть младший ему так ничего и не ответил, это заставляет решиться на тот самый шаг, что столь долго отсрочивал король. Он обращает на себя внимание беловолосого иностранца, ещё несколько раз прокручивает в своей голове всю информацию, стараясь избежать роковой ошибки, прежде чем что-либо сказать, но после всё же начинает: — Ваше Величество Господин Чхве Сынхён, могу ли я попросить вас о крупном одолжении? — Насколько крупном? — Настолько, что я буду обязан вам по гроб собственной жизни, — доминанты откладывают приборы в сторону. Хосок абсолютно серьёзен, и потому мужчина относится к нему благосклонно. — Я предпочёл бы прежде выслушать вашу просьбу, а уже после решить, способен ли я пойти на столь большое одолжение, потому как едва ли одолжение, за которое вы готовы быть мне обязанным по гроб жизни, будет столь простым. — Вы правы, моя просьба вовсе не так легка, как может показаться. Ведь я прошу вас защитить моего брата, потому как теперь для меня является совершенно очевидным чудовищность планов моего противника, и как бы я ни желал теперь избежать войны, это невозможно. А потому мне остаётся лишь просить вас увезти Чонгука в ваше королевство, и если же мой бой обернётся смертью и поражением, помочь ему стать простым сабмиссивом и гражданином вашего королевства. К сожалению, я едва ли в таком случае смогу оплатить вам эту услугу и пойму, если вы откажете мне. — Ваше доверие приятно мне, а ваша просьба в самом деле более чем трудна. И всё же ваша искренность подкупает меня. Едва ли я смогу поклясться вам, что с Чон Чонгуком ничего не случится в плавании, но могу обещать, что окажу ему и помощь, и защиту. Он, должно быть, достойный человек и сабмиссив, раз вы готовы ответить Пак Чимину и сражаться до самого конца. — Так и есть. Боюсь, если я потеряю его, моему сердцу более будет незачем биться.