Bondage: Inkheart.

      Тихий, но вместе с тем достаточно звонкий в царящей вокруг тишине треск очередной вырываемой из книги страницы разрезает пространство. Следом звенят цепи. Тонкие пальцы надёжно сжимают испещрённый буквами лист, складывая его пополам и ещё пополам. Каждое движение выглядит уверенно и размеренно. Пальцы сгибают бумагу ещё и ещё, следом приглаживая линию сгиба. Выходит ловко и аккуратно. Получившаяся фигурка выглядит как кораблик, и Джиён не хочет думать, почему всё именно так. Он подцепляет бумажную фигурку и безразлично бросает её к остальным.       Он укладывает голову на притянутое к груди колено, скучающе вздыхает и тянется к очередному листу. Вокруг кресла, на котором он сидит, царит хаос из множества разбросанных по комнате бумажных цветов, корабликов и прочих причудливых бумажных фигурок. Саба одолевает страшная скука — за второй месяц его странного заключения к нему более никто не приходил, кроме служанок, заносящих безвкусную еду. Квон думает, но никак не может понять: то ли в этом дворце столь отвратительно кормят в принципе, то ли ему готовят специально самое гадкое, что только можно сотворить на кухне. Если первое, он Хосоку не завидует, эта еда куда больше похожа на пытку, чем то, что с ним делал в подвале Дознаватель. Если второе, то даже немного льстит - королевские повара готовят ему эксклюзивные помои. Ну разве не честь? Даже королям накрывают на несколько персон.       Джи складывает фигурки одну за другой, тут же кидая их куда-то под ноги и забывая про их существование. Кажется, не только Дознавателя раздражает игнорирование и тишина. Причины, конечно, иные, но неимоверная скука точит сознание. Поэтому тишину комнаты рвёт очередной треск прошитого листа, скомканный звон цепей и глухой вздох. Нижний снова вспоминает о решетках под замком и снова думает, что лучше бы его вернули туда. Там можно было хотя бы издеваться над Дознавателем, выводя его из себя, смотреть на трещины в камнях и задаваться вопросами о том, как быстро сдастся его тело и разум, а голод с жаждой и бессонницей перевесят принципы. В этой комнате задаваться было нечем. Здесь не за что было начислить себе баллы за наблюдательность, а если падать на спинку стула никто не заливал комнату благим матом и не спешил поднять обратно; Джиёну теперь можно было спать сколько угодно, ведь после допроса надобность в нём отпала и про него забыли.       Жизнь Джиёна — погоня за чем-то, он сам не знает чем. Власть неограниченная в пределах как минимум континента, несметные богатства, в которых можно утонуть или быть заживо погребённым. Он, потроша очередную расшитую книгу, пытается понять, как всё вообще зашло так далеко, но вместе с тем совершенно не имеет желание понять, о чём именно размышляет. Имя, проносящееся на задворках сознания, тут же затирается как что-то излишнее, никчёмное и ненужное. Из под ловких пальцев выходит очередной кораблик. Саб смотрит на него недолго, всего с пару секунд, глаза закатывает. Пересилить себя не удаётся, он комкает фигурку несколько порывисто, отдаёт бумажный кораблик на съедение каминному монстру. Становится легче. А может и нет. Он об этом не думает. Лишь скребёт пальцами горло, в противовес игнорируя зудящую метку. Пальцы упираются в ошейник. Квон пальцы убирает, ведёт сам с собой диалог, будто бы он вовсе и не отдёрнул их. Просто горло не чешется тоже. Метка чешется. Но он птица слишком высокого полёта для того, чтобы обращать внимание на эту незначительную мелочь. С очередным сложенным и отправленным в топку корабликом, сознание посещает мысль, почти похожая на озарение. Джиён не гонится.

Джиён убегает.

      И вот уже жизнь не погоня, она — побег. От скуки. От нудных правил и установок. От реальности, где ошибкой было даже родиться. Причин бежать было много, жаль, среди них не было причин остановиться. Ровно как из причин бежать не было впереди стоящей чёткой цели, что вело к беспорядочному развитию и удлиняло путь, растягивая его как минимум на всю жизнь. О максимуме мысли казались нерадужными. И всё же, скука теперь его догоняла. Квон был на редкость бедным человеком прежде, если валютой рассматривать время. Теперь и этого добра было куда больше необходимого, положенного и даже желаемого. Счастья это богатство не приносило. Впрочем, так же, как любая другая имеющаяся у нижнего в избытке валюта.       У него было время осмотреться по сторонам, но не было желания этого делать. Оно тянулось медленно, но проносилось мимо столь неотвратимо, что это раздражало. Джи видел, как на улицу приходит весна. Без того редкий и незначительный снег весь стаял. Жизнь, казалось, намеревалась пройти мимо него и успешно это делала. Привыкший находиться в курсе всех дел и событий, происходящих в королевстве и континенте, сабмиссив теперь изнывал от недостатка информации, необходимости думать и принимать решения, контролировать ход всего грядущего и наступающего. Хотелось выть от скуки, лезть на стену и самую малость закрыть глаза раз и навсегда. Хотелось перестать быть сильным и опасным. Опуститься на самое дно глубоких морских пучин и, чёрт, сдать позиции. Чувствовать защиту, а не защищать. Только некому и некого.       Очередная мысль посылается гореть огнём. Как и любая другая, странно скатывающаяся к имени желательно чтобы слишком незначительном. И он даже богов был бы готов попросить о том, чтобы затереть да зашкурить всё внутри себя. Но часы внутри всё так же увесисто и громко тикают, а боги. Боги вряд ли соблаговолят ему, и хоть кому-нибудь другому. Они не помогают, лишь наблюдают и потешаются над всем человеческим родом. Ко всему прочему, им жутко приятно, когда людям больно. И помощи ждать от них — проще сразу голову в петлю и попрощаться с миром. — В святую ночь на Рождество Король увидел сон, — Джи наблюдает за проливным дождём, барабанящим увесистыми каплями по окнам, напевая очередную песенку. Она ни к чему не обязывает, и Квон сам не понимает, о чём именно эти строки его самого заставляют задуматься: — И он, не веря в колдовство, был крайне удивлен: В опочивальне у себя увидел старца вдруг, и тот сказал: "Король, тебя, — слова эти вызывают странную усмешку, нижний продолжает нашептывать себе под нос слова, — предаст ближайший друг..." — Так вот как всё на деле, да? — голос отвлекает черноволосого от раздумий, и он обращает своё внимание на опирающегося о стену парня. — Не понимаю, о чём вы. И всё же, мне, должно быть, стоит поприветствовать Его Высочество проклятие Господина Чон Хосока и причину всех беспорядков, вновь принца Чон Чонгука? — он окидывает фигуру саба взглядом, тяжело вздыхая. — Это ни к чему. Я пришел к тебе не за приветствиями, — Гук отлипает от стены и проходит вглубь помещения, оглядывая испещрённый множеством бумажных фигурок пол. Подбирает один из них, задумчиво вертя в руках, и, скинув остальное со второго кресла, присаживается за небольшой шахматный столик. Джиён тихо цыкает, мог бы выбрать цветок, ко всему прочему, этот кораблик выглядит не столь аккуратно, как остальные. — И чем же я в таком случае обязан Его Высочеству? — Хочу попросить об одолжении, — Чон сам себе усмехается, когда достаёт один браслет и кладёт его на кораблик. — Верни его, пожалуйста, Чимину. Он передал через тебя мой бастард, выходит, связь имеете. И, кажется, теперь я что-то понял. Быть может, он хотел указать мне на что-то, чего не может сказать. Так что я хочу попросить у тебя об услуге. — Ты, может, не заметил, но я тут немного отдыхаю, грея руки о кандалы. — Нет, но не думаю, что, учитывая, кто ты, для тебя в самом деле является это большой проблемой. Хосок хочет уничтожить моего гос... — Чонгук осекается на полуслове, замирает ненадолго. И, словно бы решаясь на что-то, продолжает: — Хосок хочет уничтожить моего Господина. А мой Господин хочет отомстить Хосоку. Не хотелось бы признавать, но оба они крайне важные мне люди, и если они столкнутся, то не остановятся до тех пор, пока не изничтожат друг друга, а я потеряю их обоих. — И ты вдруг пришел к выводу, будто бы из всех людей ты можешь довериться мне? — Квон смеётся, в памяти всё роясь и пытаясь отыскать деталь, что поможет собраться картине в одно целое изображение. — Совсем обезумел, что ли? Да с чего ты вообще решил, что я помогу тебе, или что ты каким-то образом сможешь их остановить, или что Пак Чимину сдались твои чувства? — Может, и обезумел, но однажды ты сказал, когда я спрашивал о своём Господине, что не всё то лживо, что невероятно, и не тот порою верен, что открыт. Мой Господин доверил тебе что-то значимое хотя бы для меня, а ты выполнил эту просьбу, значит, я тоже поверю тебе. Что же до чувств, я заметил одну невероятную глупость: Доминанты так и стремятся нарядить себя в этот набивший оскомину образ "родителя" со всей этой своей никчёмной заботой. Помочь, не спросив, нужна ли помощь. Спасти, не узнав, есть ли от чего спасать. Решить что-то за нас, сабмиссивов, чтобы сделать лучше для нас и не сказать ни слова, это так похоже на них всех. — Его Высочество Чон Чонгук вернул себе свой характер? Любопытно, — Джи цепляет пальцами увесистый браслет и усмехается собственным мыслям. — И что же я получу за эту доставку? — Сейчас мне нечего тебе предложить. Могу лишь сказать, что буду в огромном долгу перед тобой. — Огромном? Не "большом" или просто "долгу"? — Квон с каждой секундой оживает будто и крылья скованные расправить намеревается. Всё в нём хитрость, стать, ум. — Да, именно "огромном", клянусь своей королевской кровью.       Черноволосый саб загадочно, но довольно улыбается, отбивая пальцами по шахматному столику какую-то непонятную даже ему мелодию. — Есть ли, в таком случае, что-то ещё, чего желает Его Высочество? — хитрая усмешка, а во взгляде вдруг азарт вспыхивает лёгкий. — Я должен быть здесь, когда начнётся война, — Гук встаёт из-за стола, собираясь выйти, пока Джиён скребёт пальцем шею, что-то взвешивая и прикидывая в своей голове. Вторая его рука всё так же отбивает собственный уникальный ритм о каменный шахматный столик. — Звучит выполнимо, — выносит свой вердикт мужчина. — В таком случае, будем считать это небольшим авансом, — младший подкидывает что-то в воздух, и Дракон ловко это ловит. Авансом оказывается ключ от неприятных кандалов, постоянно натирающих руки. — Будем думать, что это я утащил у Мэйлин. Она заметила, но не выглядела недовольной. Я бы даже сказал наоборот. И, ох, ещё, я уже однажды был в этой комнате, потайная дверь за картиной над камином. Тебе стоит выйти через подвал, а там... — В одной из камер есть выход, — заканчивает за него Квон. — Меня кто-нибудь встретит? — Полагаю, повозки, остановившейся недалеко от лавки с травами и оплаченной стоять до тех пор, пока королевский лекарь не займёт в ней своё место, будет достаточно. Это было трудно провернуть так, чтобы мой брат ничего не узнал, однако, некоторые из ваших людей отличаются поразительной изворотливостью, преданностью, и, отчего-то, все до одного предпочитают сотрудничать со мной. — Здесь нечему удивляться, Ваше Высочество, ведь сотрудничать с вами одно удовольствие, — Джиён подарил сабу ещё одну улыбку, ловко вертя ключ между пальцами. Прежде чем Гук покинет комнату, он добавляет: — Из вас мог бы выйти славный ворон. — Когда-то я, быть может, даже обрадовался бы этим словам, однако, быть вороном, полагаю, значит подчиняться вам, а я поклялся себе делать это только перед своим Господином. И мне перед ним крылья ни к чему, потому что ни без него ни от него я улетать не желаю.       Сабмиссив едва заметно кивает, словно бы в знак прощания, и Квон полной грудью вздыхает. Обдумывает этот недолгий диалог и смеётся вдруг, на дверь оглядываясь. Смех этот чистый и настоящий. Джиён действительно остаётся довольным всем, а через час, после того, как очередная служанка приносит ему еды, он вновь достаёт припрятанный ключ и освобождается от кандалов. Запястья неприятно ноют, он разминает их. Картина над камином теперь, наконец, находится в пределах досягаемого, и потому черноволосый ловко забирается на камин, аккуратно отодвигая её и покидая своё скучное заточение. Решетка спасительной камеры так же оказывается услужливо кем-то открыта, а все до одного, начиная от прочих заключенных и заканчивая охраной с Дознавателем, спят. Мужчина не удерживается от того, чтобы чуть обмакнуть кончик мизинца в кубок с напитками, которые до этого явно пили стражи. — Отвар душицы и немного белладонны? — тихо хмыкает он себе под нос, понимая, что именно было подмешано к вину. — Умно, Мэйлин. Немного жестоко, но умно.       Квон остаётся довольным тем, что те некоторые знания, которыми он поделился с этой слишком помрачневшей и вечно винящей себя за всё после войны с Кимами девушкой, оказались не только полезны, но и качественно усвоены. Аккуратно раскидав в стороны сено, которым был усыпан пол камеры, Джи приподнял едва-едва виднеющуюся каменную дверцу, встроенную в пол, и тут же нырнул внутрь, закрывая её за собой как можно плотнее. Тоннель вёл к сплетению ещё нескольких таких же подземных путей. Неосвещённых, сырых и холодных. В темноте ориентироваться трудно, но саб находился и не в таких условиях, да и знание того, как устроены местные хитросплетения подземных лабиринтов весьма радовало, облегчая задачу. — Не найдётся одной королевской свечи? — с улыбкой спрашивает он у одного из стражников, когда спустя полчаса сутолоки в кромешной тьме, наконец, выходит к общему, куда более широкому коридору. Мужчина удивлённо поворачивается на голос, освещая лицо Квона зажженным факелом, и саб тут же с оглушительным стуком прикладывает его головой о стену, заставляя опасть на пол. Дракон подбирает факел, перешагивает бессознательное тело мужчины и продолжает свой путь. — Благодарю за огонёк.       Долгий широкий коридор, ведущий к лавке с травами, занимает не так уж много времени. Женщина оглядывает его проницательным взглядом, уважительно преклоняя голову и одалживая чёрную мантию с бежевыми вставками. — Вам стоит спрятаться надёжней, господин Квон, — говорит старуха, провожая его к двери. — Мэйлин сказала, что сегодня мы с вами наверняка увидимся, а потому попросила передать, что орлёнок найден и чтобы вы отправлялись в пристанище Монстра. Уж простите старуху, не знаю, что это значит, но вы-то точно поймёте. И, вам, конечно же, известно, что, пусть мы не в восторге от того, что вы оказались Кимом, все эти годы вы по-своему защищали нас, простых маленьких людей. Город отплатит Великому Дракону великой преданностью, только попросите, и каждый здесь спрячет вас у себя так, что Его Величеству не хватит и сотни жизней, чтобы отыскать вас. — Благодарю вас. Город может не сомневаться во мне. — Да хранят вас Высшие силы, — старуха сжала плечо нижнего узловатой морщинистой рукой и поклонилась ему, закрывая дверь за ним тут же, как тот ушел.       Джи натягивает капюшон как можно ниже и спешит к повозке, стоящей в сотне метров от лавки. Дождь оказывается столь сильным, что даже этого небольшого времени, что он бежит до так же прячущегося за чёрной накидкой кучера, хватает, чтобы промокнуть до нитки. Он останавливается рядом с повозкой и лишь чуть приподнимает капюшон, как извозчик тут же кратко кивает на кабину. Стоит сабу оказаться внутри, как упряжка тут же срывается с места.       Они едут на протяжении не менее часа по ощущениям, и каждую секунду Квон Джиён снова жив. Он перекатывает в руках браслет, думает о насущных делах и простраивает планы. Ему кажется, он физически может почувствовать, как каждая капля, бьющаяся об окна повозки, вдыхает в него новую порцию свободы, а в голове снова появляется место для дел и планов, в отличии от скуки и хоть какого-нибудь волнения.       Черноволосый отлично знает место, куда его привезли. Кучер останавливается лишь на несколько мгновений, за которые Квон успевает спрыгнуть с повозки и выбить в двери условный ритм. Спустя несколько мгновений дверь раскрывается, и саб, наконец, заходит внутрь. — Добро пожаловать домой? — голос Намджуна, опирающегося о стол, кажется нужным как воздух. — Не скажу, что скучал, но располагайся. — Обязательно. Только прежде умерщвлю одну птичку, донёсшую дурные вести, да не тому хозяину. К слову, я слышал, ты уже выяснил, кто это был. — Очевидно, тот, кого здесь нет. И ты больно резвый для пленного, может прежде отдохнёшь? — За два месяца в заключении у короля я более чем выспался, — неприятно поморщившись и словно бы не услышав ответ младшего, отвечает он. — Мне нужно вернуться в строй. — Это, конечно, да, — соглашается доминант, затворяя ставни и дверь понадёжней. — Только прежде пускай пройдёт дождь, ты освежишь память, мы всё подготовим и только потом проведём казнь. — Это правда он? — Да. Я внимательно следил за всем, пока заменял тебя, и аккуратно всё расследовал. Сомнений быть не может. — Что ж, грустно. Что там с Воронами? Не может быть, чтобы их не пошатнула новость о том, что я — Ким. При всём желании, трещины и раскола в строю после этой новости избежать невозможно. Насколько всё плохо? — Разумеется, раскол пошел. Тебе долго перемывали кости. Большинство логично предполагает, что ты просто разбалованный и решивший покопаться в грязи королевский отпрыск и создал Воронов, чтобы королевство могло контролировать преступность. Кто-то тут же покинул Воронов и примкнул к другим мелким бандам, что начали образовываться после этого известия. И всё же мы всё ещё в большинстве, а твой авторитет пал пока не столь низко, как мог. — Объяви сбор всех Воронов после казни. Всех, кто остался. — Что с остальными? — Всех отрёкшихся мы отдадим демонам на съедение, — Джиён вальяжно разваливается на стуле и вновь принимается барабанить пальцами по столешнице. Он всегда делает так, когда ему нужно что-то обдумать, принять решение и упорядочить имеющиеся знания. Мелодия лёгкая, незатейливая. Она погружает его в лёгкий транс, и спустя несколько мгновений пальцы резко замирают, обрывая отбиваемую пальцами колыбельную. — Кстати о демонах. Отнеси это на торговые пути, скажешь, что от меня Пак Чимину.       Саб вытаскивает из кармана накидки браслет и кидает его Джуну. Тот ловко ловит его и тут же принимается рассматривать. Кожа, драгоценные камни и герб Паков. Он тихо хмыкает себе под нос и складывает украшение в шкатулку. — Что это значит? — Что младшего из Чонов ждёт либо великое будущее, либо великий провал, потому как он, кажется, выбрал сторону. — Твою или Чон Хосока? — Свою собственную. Хочет и там, и там преуспеть. — И ты не стал объяснять ему, что это невозможно? — Нам усмехнулся и покачал головой, норовя рассмеяться от мысли, что этому сабу никто не объяснил простые правила этого мира. "Нет, малыш, и этот огонь тоже жжется", — пробормотал он себе тихо под нос, прежде чем продолжить: — Либо один мир, либо другой. Нельзя быть и здесь, и там. — Да вдруг подумал, он и сам это вскоре поймёт. Intelligenti pauca*, — рассмеявшись, проговорил он. — Так пусть полетает, пока крылья не ободрали. Уж потом не до полётов будет. — Что ж, браслет отнесу и сбор организую. Предположим, всё пройдёт как ты задумал. А дальше что? Убивать? — О, да! — кивнул Дракон, расплываясь в довольном оскале. Пальцы его вновь начали отбивать ритм. Джун узнал в нём погребальную песнь. "Коли с нищими делил ты свой хлеб и кров, эту ночь и за годом год, адский огонь не сожжет башмаков, и Христос твою душу возьмёт" — вдруг вспомнил он, как порой напевал старший, прежде чем начать охоту или жатву. Доминант знал эту улыбку, этот взгляд и эту мелодию. Квон Джиён собирался жечь и плавить. И у него было чертовски хорошее настроение. — Убивать — это непременно!       Такой Джи прежде всего хищник. С острыми режущими кромками множества клыков, с длинными когтями, прорывающими плоть и этим смертоносным блеском в глазах. От него такого пахнет плотью палёной, пеплом разрушений и кровью. Нет, он вовсе не радостный, а его хорошее настроение, точно как всякое притворство и обман, лишь очередная маска. Намджун это знает, Намджун это выучил. Саб, Киму смешно даже думать о нём как о человеке, которому судьба в самом деле отвела нижнюю позицию, берёт разбросанные по столу бумаги и начинает жадно в них вчитываться, попутно спрашивая обо всём, что пропустил. Он озвучивает мысли об устранении предателей, несколько укрепившихся позициях некоторых банд и одна за другой назначает несколько казней, присутствовать на которых сам не горит желанием.       Он работает как заведённый, и отходивший по просьбам Квона Нам по возвращению находит его заканчивающим то, что сам дом разбирал вот уже несколько дней. В сторону отложены некоторые бумаги, в них воткнут кинжал. "Значит, с этим не разобрался", — хмыкает Джун. Между губ у него дымится самокрутка и, кажется, не первая. Пустая от алкоголя раскрытая фляжка лежит на столе среди прочих писем, договоров и отчётов. — Всё подготовил? — Джиён даже взгляда не поднимает, снова затягиваясь и выпуская через рот сизые табачные облака. — Дождь закончился, память я обновил. Чем быстрее начнём, тем скорее закончим. — Да, я сделал всё, как ты сказал. Можно приступать.       Квон кивает лишь, облачаясь вновь в свою броню. Та не снаружи — внутри. И они выдвигаются. Он расправляет плечи, а будто крылья. Он птица из тех, кто не подчиняется, а подчиняет, и не сгорает, а сжигает. И огонь этот в глазах его отражается. Квон Джиён птица проклятая за решение быть свободным, даже если оно значит быть жестоким. Он само олицетворение сил ада на Земной тверди, и кара его страшна. Всё лишнее вдруг стирается и с его лица. Душа, что чернее всей тьмы этого мира, готова, кажется, вобрать в себя всё, до чего дотянется, и выплюнуть обратно изглоданными костьми.       Они заглядывают в бордель, и все взгляды саб тут же собирает на себя. Тэхи тут же склоняет голову, приветствуя вернувшегося лидера, и спешит подойти поближе: — Господин Джиён, что вы здесь делаете? Вам стоило продолжать прятаться, раз уж вы решили бежать. Предатель всё ещё среди нас, это опасно! Дождитесь, когда его найдут! — Тебе не о чем волноваться, Тэхи, — Квон расслабленно улыбается, хлопая старого друга по плечу и давая понять, что всё в порядке. — Его уже нашли. Я попросил Джуна отвезти его на наше место. Решил, что ты тоже захочешь поучаствовать в уничтожении этого сукина сына. Отпускать новорождённых орлят в последний полёт всегда так волнительно. Люблю разделять волнительные моменты с дорогими мне людьми. — Да ты никак расчувствовался. Того глядишь, слухи расползутся, мол, дракон размяк, — мужчина усмехается. — Тебе сейчас мягким быть никак нельзя, не время для чувств. — Клянусь, буду твёрже любой стали. Ты же знаешь, блажен, кто воздаст тебе за то, что ты сделал нам! Блажен, кто возьмет и разобьет младенцев твоих о камень**, - он проговаривает эти слова с мёртвой насмешкой. В глазах всё то же адское пламя.       Тэхи кивает лишь, оставаясь, кажется, довольным полученным ответом. Мантию накидывает и за лидером спешит. В повозке Квон скучающе рассказывает другу о том, как долго тянулись два месяца заточения, и что он, в отличие от Дознавателя, уж точно ввергнет предателя в ужас. Доминант говорит, что Квон сам по себе и есть ужас, и довести до отчаяния чтобы, достаточно знать, что где-то он такой существует. Джиён не опровергает. Лишь принимается отбивать пальцами ритм погребальной мелодии. — Как много их здесь сегодня собралось, — усмехается Тэхи, вылезая из кабины и окидывая взглядом пять фигур, чьи лица закрыты мешками. — Ну так семьями ведь жгут за такое, — хмыкает саб, так же смотря на стоящих перед ним. Взгляд его сменяется на долю секунды чем-то слишком тяжелым, грозящим раздавить. — Детей вот только жалко. Не должны они платить за глупость взрослых. — Не должны, но будут, — заканчивает его слуга вместо него. Взгляд у него такой же тяжелый. — В нашем мире происходит много того, чему не обязательно происходить. — Ты прав, И Тэхи, чертовски прав, — сухо проговаривает Джиён. Взмаха его руки оказывается достаточно, чтобы прежде стоящие подле людей с мешками на голове вороны принялись развязывать их и снимать ткань с чужих лиц. — Разве это не волнительно — последний раз взглянуть в лицо тем, кого собираешься предать анафеме, Тэхи?       Квон поворачивается к мужчине, глядя тому в глаза. Они наполняются ужасом от каждой последующей секунды всё больше и больше. За спиной Великого Дракона стоят пятеро: двое стариков, молодая заплаканная женщина и два ребёнка. Все до последнего лица родны и любимы. Они отец и мать, жена, пятнадцатилетний сын и двенадцатилетняя дочь. — Пощади, — вырывается отчаянно тихо с губ всё осознавшего мужчины. — Джиён... Ты ведь знаешь их... Ты ведь не сделаешь этого...       И Тэхи не отпирается. Он вмиг весь — ужас, отчаяние, горечь. Квон замирает у первой фигуры на долгие несколько секунд, с силой сжимая в руке зажженный факел. Мужчина, когда-то правая рука и лучший друг, истошно вопит. Не убегает. Молит убить только его и не трогать семью. У саба лицо непроницаемое, а сердце... Сердце он спрятал. Потому что сейчас он не Квон Джиён, имеющий право на сострадание и понимание. Он Квон Джиён, которого предали дважды, и дважды те, кого он ближе остальных подпустил. Он не человек сейчас - Дракон.       Первая фигура вспыхивает, точно спичка, разносясь страшными воплями и запахом жженной плоти. Тэхи, впрочем, кричит многим больше, громче и ужасней. Просит остановиться, спешит сорваться. Намджун подсекает ему ноги мечом, заставляя скулить теперь от боли не только внутренней. Впрочем, черноволосый уверен — боль от перерезанных сухожилий не перекрывает и толики творящейся внутри у его друга боли. — Молю... Джиён... — Из всех, кого я знал, — начинает Джи пустым от эмоций голосом, едва выскребая из себя силы на то, чтобы оставаться непоколебимым и выполнить свой долг, — так, как тебе, я никому не верил. Я бы даже мог сказать, что считал тебя старшим братом. Я считал тебя своей семьёй. И ты предал это. — Ты чудовище... — Тэхи заходится в рыданиях, когда Квон подносит факел ко второй фигуре, и та загорается точно так же, с ещё большим криком и ужасом. Доминант стремится отвернуться или закрыть глаза, но стоящий за спиной Джун связал руки и держит голову за волосы. Мужчина больно жмурится, не в силах остановить слёз. Но вновь открывает глаза, он не может позволить себе не смотреть на самых любимых и родных. Хоть ещё секунду. — И всё же это не я решил, зная законы, уничтожить всё то, что было у тебя, в то время как ты предал меня. Происходящее сейчас твоя и только твоя вина, — Дракон смотрит в глаза, а будто в останки души. Его лицо разрезает кривая, как-то по особенному горькая улыбка. — Я хотел быть предан тебе... Но моей преданности ты предпочёл этого сосунка, что бросил тебя и ушел к королевскому отродью при первой же возможности! Разве он этим не предал тебя? Разве его ты не считал семьёй? Почему же тогда ты сохранил его родителям жизнь?! — Тэхи кричит, не переставая рыдать. В его глазах плещется ненависть и льются огни догараемых родителей. — Мы столько прошли вместе, и всё же... Ты выбрал его, а теперь наказываешь меня за то, что я сделал то же самое... Чем же я так хуже Хон Намджуна, этого сукиного сына, оставившего тебя ради какого-то никчёмного саба?! — Видишь ли, наш обожаемый друг никогда меня не предавал. Он ушел, потому что я сам сказал ему это сделать. И даже после, сколько бы Сокджин не просил, Джун не сказал о нас и слова. И уж не нам ли, Тэхи-я, знать, сколь легко быть честным с тем, до кого тебе равнодушно. И как, кажется, что нет ничего труднее в отношениях, чем не потерять этой своей откровенности с тем, кто тебе близок.       Голос и взгляд выжжены, кажется, до основания. Усмешка пахнет горечью утрат. Семья Тэхи была так же весьма близка Дракону. И он был бы страшно рад, имей он право на иной исход. Но он сама тьма. Он ворон и дракон. И сам себе о том напоминает. Он старался не смотреть на тех, кто по вине его друга теперь был обречён на погибель, но на лицо молодой женщины не посмотреть в последний раз не мог. Она была заплаканной, но её сердце болело не за себя. Она всё понимала, Джиён видел это в её глазах. Она всё понимала и лишь ждала своей страшной участи. — Мне жаль, Бэтти, — тихо, чтобы только она одна услышала это, проговорил Квон. — Мне очень жаль. Ты была чудесной матерью.       Дракон видел, как вновь задрожали её плечи. Она была хрупкой и красивой. Даже теперь, заплаканной, со спутавшимися волосами, подрагивающими в немых сдерживаемых рыданиях губами. Самым удивительным в ней он находил то, насколько до глубины болезненным было понимание в её взгляде. Джи вдруг отчего-то показалось, что Бэтти тоже было жаль. Она прикрыла свои глаза, позволяя скатиться по её щекам крупным каплям слёз, и аккуратно кивнула Квону. Он поднёс факел к её пропитанному маслом платью. — Прощай, Бэтти.       Она так и не закричала, лишь сильней стиснув дрожащие губы и глаза. Черноволосый теперь тоже видел, как её лицо вылизывает пламя. Новый вопль боли Тэхи казался таким далёким, что Джиён едва не спутал его со своим собственным, так и не сорвавшимся с губ и застывшим где-то в глотке криком. Бэтти приняла свою участь с достоинством, каким не могли похвастаться даже матёрые мужчины. Быть может, подумал вдруг нижний, если бы она его проклинала, ему бы стало чуть легче. Но она всё понимала и принимала, тем сильнее заставляя мужчину сжать в руках факел.        Остались только дети. Рыдающие от страха и боли Джихун и Солли. Парнишка пятнадцати лет и маленькая дочка. Ни руке, ни сердцу Квон Джиёна нельзя было дрогнуть. И всё же они дрожали. — Пощади хоть детей! Молю, тебя, Джиён! Услышь меня лишь ещё раз! — отчаянию молодого вдовца не было предела. Оно вырывалось наружу градом слёз и хриплыми мольбами. Действительно, Дракон знал, как нужно выполнять свою работу. Так же как и знал, что они, эта работа и профессионализм, никогда не будут способны принести ему удовольствия. — "Буду твёрже любой стали", помнишь? Я же поклялся, — в глазах Джи тупой болью пульсировало сожаление и обречённость. Зажегся четвёртый из пяти. Его крики особенно сильно врезались в память. Квон Джиёну тоже было пятнадцать, когда его убили. И потому он не мог позволить выжить И Джихуну. — Нельзя оставлять живыми сыновей. Они вырастут, и вместе с ними вырастет их ненависть. Сыновья всегда возвращаются, чтобы отомстить. За мать, за отца. За сестру. И потому Джихун тоже сгорит, Тэхи. Потому что на это его обрёк ты.       Отчаяние выжирало душу за секунду. Доминант, правая рука и лучший друг уже был без сил. Его ужасное горе забрало всё. В нём больше не было надежды и смысла. В нём больше не было ничего. Всё, что он так любил, теперь полыхало перед ним посмертным огнём, какой опалял всё прежде лишь в душе и глазах Чёрного Дракона. Мужчина почти слепо от боли смотрел на заходящуюся в слезах совсем ещё юную дочь. Солли не понимала, за что ей досталось столь жестокое наказание. Она дрожала всем телом и задыхалась от дыма чужих костров и собственных слёз. Тэхи тихо, едва разборчиво от севшего голоса прошептал: — Хотя бы Солли, Джиён... Хотя бы Солли... Она ведь ещё совсем мала... Я всё понял, и во мне более нет ни сил, ни души. Ты выжег всё до капли, Квон Джиён. Так просто убей уже меня, молю. А Солли отпусти, прошу... Она не должна платить за то, что я натворил... — Не должна, но будет. В нашем мире происходит много того, чему не обязательно происходить, — вернул Джи слова Тэхи ему в глотку. И всё же рука его не потянулась к её промоченному в масле платьишку. Тэхи зашелся хриплыми рыданиями. Он страдал, точно раненый зверь. Нет, он им и был. Смертельно раненным, потерявшим всё зверем с вырванными клыками, когтями и сердцем. И, казалось, оно снова забилось, когда Квон вновь заговорил: — Но Солли я не убью, — он видел, как внутри умирающего от отчаяния мужчины хрупким огоньком вспыхнула надежда. "Нет, Тэхи, и этот огонь тоже жжется. Ты и сам это поймёшь", — подумалось черноволосому. А потому он поспешил его задуть. — Впрочем, должен признать, я не могу сказать, что было бы человечней. И можно ли назвать счастьем то, что ждёт её при жизни. Ведь ей не повезло расти красавицей и не повезло быть твоей дочерью. Она могла бы ни в чём себе не отказывать, родись в другой семье. Однако, она твоя дочь. И ты так молил сохранить ей жизнь, что я согласился её сохранить. И теперь её душе место в моих руках, а телу в моём борделе.       Надежда в глазах Тэхи и в самом деле потухла. Он был готов откусить себе язык за собственную мольбу спасти от огня хотя бы Солли, ведь теперь даже огонь бы не спас её от жестокости Квон Джиёна. Дракон кратко кивнул своему ручному Монстру, и Ким Намджун начал действовать. Раскроить плоть, вывернуть рёбра, сложить лёгкие на плечи. Всё это происходило столько раз. Сабмиссив всё никак не тушил факела и не отводил взгляда от человека всё ещё близкого. Он не имел на это права. Он обещал. И потому терпел. И Тэхи больше не умолял, не кричал и не рыдал. Он смотрел в пустоту, издавая лишь тяжелые посмертные хрипы. Его сердце Джи не вырывал. Дарить его было некому. И даже после того, как этот человек испустил весь свой дух, Квон всё никак не мог оторвать от него взгляда. Должно быть, если всё же вырвать это сердце и попросить доставить тому, кому он был дорог, придётся называть собственный адрес. — Отправлять новорождённых орлят в последний полёт... — Джиён горько усмехнулся, пытаясь заглушить внутри себя всё то, чему нельзя было вырваться наружу, - это всегда так волнительно, правда?