Bondage: Inkheart.

      Дождь вновь во всю барабанит по крышам и стёклам. На дворе глубокая ночь. Но Джиёну плевать. Он вымок до нитки, но лишь слоняется по улицам. Его немного шатает, а бутылка рома несколько раз чуть не выскальзывает из мокрых от дождя и алкоголя рук. В голове приятный дурман при неприятном ощущении в душе. Он останавливается посередине улицы, задирая голову и зажмуривая глаза. Капли дождя хлещут по коже. Паршиво.       Джиён прислушивается. Весь мир кажется странно тихим. В нём лишь беспорядочный шум дождя, заглушающего всё остальное, и крики сожженных им людей, которые не заглушает ничего вообще. Он вновь открывает глаза, тяжело вздыхает и заливает в себя ещё немного алкоголя. Нет, он не видит умирающего Тэхи каждый раз, когда закрывает глаза. Когда он закрывает глаза, он не видит ничего, кроме кромешной темноты. С ним всё в порядке.

Так он решил сам для себя.

      Алкоголь дерёт глотку, и Квон неприятно морщится, продолжая идти вперёд. Потому что идти вперёд — всё, что ему остаётся. Это его участь, его погоня. Та, которая побег. В такие дни Джиён думает, что побег этот не только от скуки. Но ещё и от вины. То, что та лежит на его плечах едва подъёмным грузом, Квон не отрицает. Её столь много, осторожней, один неловкий шаг — раздавит. Но всё равно его поднимает. Потому что такова его жизнь, и другой она не будет. И каждое предательство, каждое убийство — новый валун ответственности, укладывающийся к остальному грузу, что он тащит на себе, точно Атлант. Раз не сломался, значит дыши глубже — впереди ещё не один круг ада. Жизнь останавливаться не думает. Поэтому Джиён живёт дальше. Дальше это как правило не "глубже" и не "ближе". Его дальше выглядит размыто и неизвестно. Потому что дальше не погоня, а всё тот же побег. От скуки. От вины.

От себя.

      Чёртов дождь хлещет так, словно в последний раз. Чёртов дождь как Джиён. Чёртов дождь заглушает всё, кроме криков. И вдруг интересно, а если самому закричать, что есть мощи и боли — услышат? Впрочем, мысль эта тут же от саба насмешливо ускользает. Потому что вдруг всё же услышат. А Дракону раненые вопли при всех ни к чему. Слабым сочтут, все разом нападут. Этого допустить нельзя, да и легче не станет. Дождевая вода попадает даже в бутылку рома, и Квону кажется, что вот так — отвратительно и разбавлено для него самое то. Внутри всё зудит и ноет. Дракон думает снова. Алкоголю расслаблять положено, а ему только хуже. Поэтому ещё добавляет. Впрочем, где-то на подкорках сознания знает — сколько не лей, толку ноль будет. Ведь алкоголь помощником никогда не был и им не станет. Алкоголь не более, чем усугубитель всего. И если пить его, когда хорошо, станет ещё лучше, а если пить, когда паршиво... Джи не хочет думать об этом.       Он не имел права отступить. Он не имел права пощадить даже крошку Солли. И сам своей рукой задушил её будущее, потому что сам однажды так решил. Она, хрупкая и забавная в своей невинности, смотрела на мир огромными умными глазами, и каждый раз, когда Квон позволял себе зайти в дом на званый ужин, висла на шее мужчины, громко хохоча. Малышка Солли, кажется, любила Квон Джиёна всей своей детской любовью, какая только могла существовать в этом мире. И потому мужчина никогда не переступал порог дома семьи И без подарка. Жаль, последним его подарком оказалось сохранение жизни, что теперь обещала стать многим хуже смерти.       И всё же, он не имел права отступать. Он не имел права помиловать. Его положение неприятно пошатнулось из-за предательства и всплывшей наружу истины. Джи должен был поставить распоясавшихся воронов на место и показать, что бывает за столь тяжелый проступок, чтобы даже те, кто прикрывался семьёй, поняли, что их проступок не окупится им никогда. И иначе саб поступить не мог, ведь он сам создал жесточайшую дисциплину в рядах Воронов, и не имел права нарушать собственноручно созданные правила. Ведь рыба гниёт с головы, и если хочешь дисциплины, прежде выдрессируй себя. И если хочешь, чтобы тебя слушали и уважали, придерживайся своих правил.       Он знал, что был прав. И всё же это его не спасало. Ведь даже облегчение чужой смерти расценивается как слабость. А значит, если убить не смог, в самом деле размяк. А значит, если всё же не убил, нужно превратить чужую жизнь в самый кромешный ад на земле. Джиён в глаза Солли посмотреть не смог. Не сможет никогда. Потому Джуну её доверил. И сбежал. Медленно, не подавая виду, словно бы и не сбежал, а гордо ушел, покончив с обязанностями, смеряя тяжелым взглядом остальных присутствующих Воронов. Те лишь смиренно отводили взгляды, более невзволнованные безнаказанностью и положением Дракона — из них никто кормящую руку после этого укусить не посмеет. Понимают, он этой же рукой их и изничтожит. Не моргнёт, не поморщится. А потому все до одного доминанты почтенно перед этим сабмиссивом склоняются, и власть, и стать признавая.       Квон морщится, вспоминая этот священный и вместе с тем животный страх, отпечатавшийся на лицах своих теней, коим приказано рыскать по землям континента в поисках предавших и докладывать об этом Великому чудовищу. И воспоминания эти свежие сверху горьким алкоголем заливает. Он знал — цена есть у всего, но не знал, что ценой верности лучшего друга был сундук золота. Теперь запомнит, примет к сведению, и золото Тэхи проклятое вместе с ним закопает. Оно ведь стоило того. Правда ведь, Тэхи?       Тихий смешок слетает с губ, и мысли все до одной в горле комом застревают. Квон Джиён страшный лгун, и даже сам себя обманет. Квон Джиён страшно самостоятельный, и потому сам себе сердце разобьёт. Потому что иначе груз на плечах становится ещё стократ тяжелей. И больней. А ему в жизни и драмы, и смеха сардонического достаточно. Однако, закрывая в очередной раз глаза, тут же жадно ром глотает. Потому что там, где-то там, куда алкоголь ещё не добрался, всепонимающий взгляд Бэтти разъедает внутренности. В нём не было и капли осуждения. Кажется, она поняла всё уже давно и прежде лишь отсчитывала дни, минуты и мгновения до того, как в их дом постучится смерть. Ведь даже она сама прислуживает Чёрному Дракону. Но от этого мерзко внутри, дерёт и скребёт. Сабу и себя, наверное, сжечь стоило. Но он не входил в число дорогих лучшему другу людей. Хах.       Ещё несколько больших глотков, что уже не заставляют морщиться, заливают сознание. Всё будет в порядке. Он поступил, как должен был поступить, так что нужно лишь дышать глубже и жить дальше, как бы ни было сложно. Его жизнь — жестокость и хождение по мукам. "Тогда, наверное, в гробу будет проще", — смеётся мужчина, подходя к дому.       Под старым навесом дома Намджуна стоит фигура. Одинокая и статная. Джи сквозь стену воды, бесконечно его поливающую, вглядеться пытается. Не видно ни черта. Фигура тем временем замечает его и навстречу выходит, за руку хватая и под навес заводя. Теперь его видно. Сынхён оглядывает его сверху вниз. Квон думает, что стоило взять ещё пару бутылок. Алкоголь ему просто необходим. У Топа взгляд...Чёрт, Джиён даже трезвым бы не разобрал. Но, во всяком случае, он ловит себя на том, что не может оторваться от доминанта и на секунду. От этого гаже ещё на пару десятков градусов. — Намджун сказал... — начинает Чхве. И не заканчивает.       Потому что Квон Джиёну тяжко. Потому что Квон Джиёна предали, и этот предатель стоит прямо в нескольких сантиметрах от него. Потому что Квон Джиёна всё равно тянет. Потому что Квон Джиён целует. Целует жадно, Сынхёна на себя тянет. Бутылку из рук выпускает. И та разбивается тут же. Совершенно беззвучно, кажется сабу. Потому что в его мире есть место слишком шумному, чтобы разобрать хоть что-то ещё, дождю и крикам горящих людей, которые не заглушает ничего вообще. Он впивается в пьяное сознание калёными гвоздями. А Джи впивается точно так же в губы Чхве Сынхёна. Дождь слишком громкий, а весь мир слишком размазан, чтобы у черноволосого осталось хоть что-то внутри.       Он целует грубо. Кусает чужие губы, углубляется. Точно душу забрать намеревается или воздух. Впрочем, удаётся ему и то, и другое. Сабмиссив зарывается в белые пряди руками, путается в них. А ещё больше в себе. Ему это так отчаянно нужно и важно, что, когда он чувствует, как руки Сынхёна укладываются на его бёдра, он не сдерживает облегчённого стона прямо в губы. Прямо в душу. Топ отвечать начинает, Джиён с ума сходит. Внутри всё по швам. Тем, что некрасивые, страшные и вообще-то не должны были так жестоко подставлять обладателя души. Та ведь темнее чёрного.       Им воздуха не хватает. Джи всё равно целует. Ближе тянется, больнее кусает. Ни о чём думать не желает, крылья складывает. Отпустить себя не даёт и сам не отпускает. Весь мир превращается в дикую пляску, где так больно, что хорошо, и так хорошо, что больно. Он смеётся прямо в поцелуй. Горько и грубо. С привкусом рома и сожалений на губах. Всё никак остановиться не может, себя проклинает. Лбом в основание чужой шеи упирается, всё смеяться продолжая. Квон Джиён думает, что, должно быть, выглядит как никогда жалким. Чхве Сынхён замечает, что у Квон Джиёна в самом деле очень хрупкие плечи. Так шумно.       Черноволосый вдруг снова замирает. И снова целует. Остервенело, жадно настолько, будто бы даже поцелуй этот — его собственный личный грех. Остановиться не хочет, даже если с каждым прикосновением всё гаже и паршивей. Плевать, что убить должен, потому что Дракон. — Убью тебя когда-нибудь потом, — тихо шепчет, ни на что не надеется, взглядом затуманенным смотрит. — Когда-нибудь, когда найду силы снова стать Драконом.       Ему так страшно хочется поцеловать Сынхёна ещё раз. И так не хочется думать. Поэтому он снова целует. Поэтому он не думает. — Хорошо, что тебя не было там... Если бы ты был, — у Саба взгляд замутнённый алкоголем и разум, — я бы не смог их убить... Дракон бы проиграл... — Не понимаю, о чём ты говоришь, — не менее скомкано выдыхает Чхве, обхватывая руками лицо черноволосого. Разглядеть пытается что-то, но тот... Нет, не сломлен. Лишь ноги чуть подвели, и теперь придавленный многолетним грузом воспоминаний распластан. — И не нужно... Я просто пьян, — Джи смотрит глаза в глаза так чертовски проницательно, а потом переводит взгляд на губы, чтобы чуть приблизиться и ещё тише стать. — Чертовски пьян. — И что будет дальше? - доминант сглатывает ком в горле. — Не знаю, как у тебя, а у меня в планах жаркий секс на всю ночь. С ромом. И тобой. — Пожалеешь ведь завтра. — Это будет завтра, — пьяно шепчет Квон на ухо, чуть приподнимаясь, чтобы достать. — А сейчас...я обещал тебе много поцелуев и...       Не договаривает, снова целует. Как-то исступленно, почти отчаянно. Горько и чувственно. В поцелуи смеётся, а потом кусает вновь. Не отпускает. Ловит в голове странную, иррационально болезненную мысль, что сам на себя права отдал, ошейник надеть позволил. И потому Сынхён этим правом воспользовался так, как посчитал нужным. Даже если нужным посчитал предать. Отголоском в сознании на долю секунды всего проносится смешок Чон Чонгука и слова о том, что у верхних в этом мире весьма скверные представления о защите своих истинных. Джиён с ним согласен полностью. Только добавить стоило бы, что у нижних в ответ столь же скверное желание принимать это фактом. Должно быть, это странное правило, установленное не Квон Джиёном, не сможет перешагнуть даже он сам.       И он совершенно не помнит, как они оказались внутри дома, но когда шум дождя вдруг стал глуше на несколько сотен тонов, саб подумал, что так всё проще. Он совершенно не помнит ни одну из своих мыслей, но запоминает каждый оставленный на Сынхёне поцелуй; когда доминант отвечает, крики внутри становятся тише. И потому черноволосый ещё сильнее целует. Чтобы до капли из себя вытравить всё. Он смазано помнит, как они срывали друг с друга одежду где-то между поцелуями, хоть и не помнит, когда было это "между". Всё слишком пьяно, кружаще и рвано в их страсти. Чувства смешиваются все в одно, грязными становятся. И им обоим, кажется, на это совершенно плевать.       Но когда они падают на постель, продолжая исследовать тела друг друга посредством исступленных поцелуев и беспорядочных движений руками, всё как-то иначе вдруг. Потому что Квон в эту ночь не шлюха. Потому что Чхве в эту ночь не клиент. Потому что это не работа, а слишком не вовремя вырвавшиеся чувства. Сынхён стискивает крепкими руками кожу на боках, на себя тянет, ближе хочет стать. И сабу вдруг кажется всё странно правильным. Он знает, что в следующую секунду, должно быть, ошибку сделает. Самую страшную и роковую. Но маску снимает всё равно, до самой последней, не улыбается, вместе со всем миром и временем в одном мгновении замирает. Отчего-то Топа именно таким запоминает — растрёпанным и пьяным не от алкоголя, а от поцелуев самого Джиёна.       Всё остальное становится незначительным и пустым. Губу закусывает неосознанно, руки на шее чужой сжимает сильней, точно тонущий и спасение нашедший. Одно за другим от всех своих лживых обличий избавляется и вновь целует. Но уже по другому. Пылко и нежно одновременно, словно бы если не сейчас, то уже никогда не сможет. Мягко губы чужие сминает, отрывается ненадолго и в губы эти же шепчет безумно личное. Слова, будто заточенные кинжалы, в чужие руки вкладывает. Рассказывает, как надёжней всего себя убить: — Ты только нежнее со мной, ладно?       Сынхён не отвечает, только склоняется над ним. Смотрит, запоминает. Таким, слишком честным, оттого и слабым, и сильным одновременно. Этого человека боятся и уважают. Самым жестоким и жестким из всех считают. Он никому в этом сомневаться не позволяет. Но одному своему доминанту увидеть даёт ценность истинную. Его одного с ним осторожней быть просит, всё хрупкое в себе в чужие руки вкладывает. Сынхён не отвечает. Только склоняется над ним. Смотрит, запоминает.

Целует.

      Как просили. Мягко. Нежно. А потом ещё и ещё нежнее. Невесомо, а потом ещё легче. От слов этих всё взрывается внутри, а потом навеки замирает. Джиён ему поддаётся, сам льнёт. Сам в руки идёт. Жмётся. Чхве с него такого дуреет. Ему и рома никакого не нужно, чтобы рядом с ним с ума сойти. На спину укладывает, целует. Целует. Целует. Целует. Как просили делает. Квон вновь тянется, за шею, плечи цепляется. Пальцами впивается, а точно когтями само сердце сжимает. Ещё секунда, и прорвёт ко всем чертям. Доминант его таким больше никогда не увидеть боится, а потому этот образ посекундно впитывает, на обратной стороне век выскребает.       У Квон Джиёна больше двух месяцев никого не было, и теперь снова узко и больно. Саб шипит, в плечо рукой упирается, но после сам глубже насаживается. Топ ещё один поцелуй отпускает, в коленку. Словно бы так легче станет. — Расслабься, — шепчет.       Джи и расслабляется. Захватить свои и тело, и душу позволяет. Стонет на каждое движение, пожаром по телам расходящееся. С каждым толчком всё дальше. То самое, что "ближе" и "глубже". Оправданий себе искать не пытается даже. Ведь если хочется, разве не достаточно? Сам себя спрашивает, сам себе и отвечает. В руках доминанта рассыпается. И ему вовсе дурманящих сизых облаков, что вечно в комнатах борделя клубятся, не нужно, чтобы себя небожителем ощутить в эту ночь, даже если ангелом никогда не был и не станет. У Чхве Сынхёна на ангелов взгляд иной. Джиён их не встречал, но старший шепчет, что те с небес спускаются с мечами в руках и руками этими же несут праведный гнев. У саба ни единой причины верить. Однако, верит всё равно. А потому вместо тумана благовоний всё пространство занимают стоны.       Границы мира размываются. Черноволосый не чувствует ничего, кроме поцелуев и крепких надёжных рук, обещающих львиную долю ответственности чужой на себя забрать. В мире больше нет места ни дождю, ни крикам. Там нет места ничему. Одна лишь невесомость, одни лишь руки, стоны. Джиён себя отдаёт. Не знал и не предполагал, что так будет. Никогда предназначений встречать не хотел, потому как видел, что эта связь странная с людьми творит. Теперь сам её жертвой пал. Теперь он плавится маслом сливочным в руках Сынхёна.       У него всё внутри от трепета этого сжимается до нереальных размеров, а потом раздувается стремительно и лопается, выходя наружу очередным несдержанным выдохом-стоном. Весь он словно бы на бесконечно малые частицы распадается и будто вовсе прекращает всякое своё существование. В его сознании всё сосредоточено на одном взгляде. На одном касании. Его кроет. Не от смеси нескольких видов алкоголя внутри, он знает. От Чхве Сынхёна.       Смыслы теряются все разом, и погоне, той, которая побег, приходит неотвратимый конец. Песенка началась, а потом закончилась. Бежать бесполезно и не хочется. Он права на себя отдал. И металл характера истончал за секунды жалкие, обнажая всё то, что за собой прятал, а потом и вовсе расплавился с очередным пьяным тоже не от алкоголя поцелуем, оставляя робкую хрупкость обломков.       Темп, всё более сбивчивый и резкий, отчего-то всё так же своей нежности не теряет. С Квон Джиёном так не было никогда. С Квон Джиёном таким никто тоже не был. И это предательства не отменяет, но... Чёрт, с Чхве Сынхёном Драконом быть не получается. Перед Чхве Сынхёном тот проигрывает всегда, личину человеческую обнажая. А люди слабы и падки на страсти. Он исключением не станет. И нежным к себе как быть не знает, но эту беспорядочность как данность принимает. Пачкать свою душу, ту, что темнее любого чёрного, иными цветами позволяет. Свой грех таким, какой он есть, принимает, задумываться о правильности этого решения не желает и нужным не считает. И даже если пожалеет завтра о каждом сказанном слове, это будет завтра. Он проблемы по мере их поступления решать привык. А пока...

Он обещал много поцелуев.

      И, наверное, это его крахом назвать можно. Крах его гордости и характера. Но в нём ни мысли о неподчинении, он зазорным это ни на долю секунды не считает. И, может, то просто природа берёт своё, а, может, это в нём только что сжалось что-то до невероятных размеров, треснуло, лопнуло, размазалось, словно ладонью по свежему портрету провели. Он не скажет, когда всё дошло до этой точки, и, может, да, природа всё, а может он сам решил барьеры все убрать. В конце концов, это всегда было его слабостью и его грехом.       И это вовсе неважно. Это просто так обстоятельства сложились, а ему им ничего противопоставлять не захотелось. Характер смазался и отпечатком свежих красок на руке чужой остался его именем. Он задыхается собственными стонами в чужие губы, но ему чертовски приятно. Запретно, должно быть, потому что всё, что можно и нужно, никогда так невероятно приятным не бывает. Оно непременно гадко и тупой болью неизбежности расходится. Но что с того? Ведь пока есть крылья, стоит летать, даже если погода нелётная и делать это строго настрого запрещено.

Он и летает.

      Всё сокрытое и намеренно на себе в цепь закованное вырывается наружу. Финальным стоном с губ срывается, в реальность вернуться позволяет. И это непрофессионально совершенно, но в эту ночь Квон Джиён не шлюха, а Чхве Сынхён не клиент. Поэтому саб секунды до наступления утра не считает, уходить не просит и сам не собирается. В руках предателя разморённый чувствами, алкоголем и откровением засыпает. Он убьёт его. Непременно убьёт. Просто не сейчас. Когда-нибудь потом.       Сынхён прижимает его к себе. И даже не верится, что Джиён всё ещё в его руках. Осматривает теперь узоры чёрные, которыми расписано тело младшего. В загривок целует. У его Дракона на шее раскинуты крылья свободы. И пусть свобода эта пахнет кострищем и палёной плотью. Это нестрашно. Страшно лишь, что в этом вина его собственная есть. В остальном...завтра станет лучше. Он может это обещать. И, прежде чем уснуть, лишь просит верить.       Он и не подумал бы, что таким Квона увидит, когда Намджун, прикованный кандалами к какой-то юной девчонке, пришел к нему с просьбой о помощи. — Он как всегда сделал вид, что всё в порядке, так что сейчас напивается в какой-нибудь таверне, — Ким говорил это так обыденно, но устало. — Джи сильный и справится даже если ты не придёшь, но если ты это сделаешь, он восстановится быстрее. — Он считает меня предателем. — Но ты всё равно нужен ему. Знаешь, ошейник, он так его и не снял. Когда я спросил его почему, он рассмеялся и сказал, что это будет ему уроком и что должен нести ответственность за принятые решения, — Намджун расслаблен, говорит спокойно, но по глазам видно, что понимает своего хозяина. — Ты только ему не говори, что это я тебя попросил, Джиён мне за такое голову открутит.       Но Сынхён всё равно говорит. Точнее пытается. Потому что дело вовсе не в открученной голове. Ким Намджун, как и всякий в этом континенте доминант, пытается свою странную заботу скрыть, правду запрятать за противоречивыми чувствами. Топ не ясновидящий, но волнение, пусть и смешанное с вечной злостью на Джи, умудряется рассмотреть и в голосе, и во взгляде.       С ним в самом деле такое впервые. Его любовь обычно имеет сроки одной ночи, и устаёт он от неё с восходом солнца. Его эгоизм не знает слова "ответственность". И потому непривычно, но он, кажется, и в самом деле не на шутку встрял. Джиён прекрасно двигается, но не знает границ. Ему такое не нравилось раньше, но нравится теперь. И по-хорошему ему стоит вернуться туда, откуда он и пришел. Но сделает он это только с Квоном. Как бы то ни было непривычно, в Драконов влюбляются, один раз и навсегда.       И пусть, что Чхве Сынхёну тридцать пять, а дома его ждёт королева и дети, старшему из которых уже есть четырнадцать, а младший ещё не рождён. Пусть у него бастардов, Джиёну подобных, множество признанных и ещё больше непризнанных. Это неважно. Это отходит странно на задний план, он сабмиссивом своим околдован, будто бы и живёт впервые. А потому глаза прикрывает и так же привыкает к ощущению, когда непокорный пусть и покорным не становится, но рядом стоять позволяет на равных. Позволяет ошейник на себя надеть, но поводка в руки не вкладывает. — Sin will find you*, — усмехается Топ тихо в шею саба, разобрав фразу среди прочих тату на его лопатке, и думает, что в самом деле так и есть. Его грех его нашел. И кого "из" неважно. Потому что обоих.       Несколько часов сна тонут в темноте и томлении. Усталое тело изнывает от ласки, но Джи всё равно лениво открывает глаза и долго смотрит в пустоту. Мутные пятна осознания произошедшего пролетают одно за другим. И, чёрт, Джиён не помнит ничего, кроме поцелуев, с момента того, как увидел Сынхёна под навесом дома. Он жмурится от адски трещащей головы и приподнимается на локтях. Топ его к себе тут же прижимает обратно, и Квон тихо шипит себе под нос. Шипит, потому что всё понимает. Тихо, потому что из чужих рук выбираться не хочет всё равно.       Признавать не хочет, но признаёт — всё определённо идёт не по плану и не так, как подобает. Однако, всё равно не шевелится, замирает. Чхве дышит размеренно и спокойно, саб дыхание это кожей чувствует. И оно по телу рябью проходит каждый раз. Расслабиться хочет, но не может. — Всё в порядке? — доминант спрашивает тихо, но даже так Джи кажется слишком громко. Ладонь старшего скользит по линии талии вверх, поднимается по руке и странно мягко сжимает плечо. Следом Квон чувствует поцелуй. — Ты напряжен. — Да, всё чудесно, — врёт. — Тебя разбудить не хотел.       Или всё же не врёт. Сам не знает. Просто в памяти не осталось ничего, кроме слишком откровенных поцелуев. Шея, грудь, спина — всё чешется и зудит после этой ночи. И Джиён находит засос даже на собственном запястье. Окидывая Чхве взглядом беглым, тут же отводит его в сторону — тот весь в цветущих засосах и царапинах, следах от ногтей, укусах. Впервые становится как-то странно неловко. И он ежится тут же. Одежду подбирает, одеться спешит. В самом деле привычную маску ищет, чтобы на положенное место её вернуть. — Подойди-ка, — просит вдруг старший. Джи смотрит на него секунд с десять, взвешивая все "за" и "против", вновь недоверчиво. — Вообще-то, я должен был сделать это ещё вчера, но ты мне не позволил.       Он смеётся, а потом сам приближается. Тянется руками к шее, и в голове пробегает странно трусливая мысль об ошейнике. Квон подсознательно чуть отстраниться пытается, смотрит подозрительно исподлобья. После отдёргивает себя от этой мысли и более сдвинуться себе не позволяет. Топ лицо его руками обхватывает, к себе приближает, глаза в глаза смотрит. — Прости, что сделал это, — не говорит, за что именно извиняется, и тут же добавляет: — И прости, что сделаю это ещё раз. Но так было и есть нужно. Просто доверься мне.       Джиёну ни одно из этих слов не нравится, но взгляда не отводит и из рук чужих не вырывается. Потому что осадочные и лихорадочные воспоминания всплывают на пару мгновений. — Вспомни всё, — Чхве не просит. Приказывает.       И приказ тут же по телу расходится пожарищем. Он так и замирает. Голова вмиг болеть ещё больше начинает. Внутри вновь всё лопается, взрывается, разрывается. Джи теряется сразу во времени, мыслях, себе. Потому что вновь каюту видит, где он вновь ранен и слаб. Но там отчего-то Намджун стоит, Тэян и Сынхён. Они разговаривают, и каждая недостающая реальность снова встаёт на своё законное место. Он там просит всех собравшихся слушать как можно внимательней. Хрипит страшно, молчит много между словами, но всё равно говорит: — Рано или поздно, хотя скорее рано, Хосок поймёт, что я выжил, — Квон голос свой слабый со стороны будто бы слышит. — Когда его слуги не найдут моего тела, он придёт. Неважно, даже если сначала придёт в бордель, позже он всё равно заявится сюда. Поэтому выдай меня, когда это случится. На тебе, Джун-а, все мои обязанности, Сынхён посвятит тебя в детали плана. — Выдать? Да ты сумасшедший, — усмехается Тэян. — Думаешь, ты выживешь? Да ты сейчас едва жив. Он либо прикончит тебя, либо выпытает информацию. — Не выпытает, — хмыкает Намджун уверенно. Рыцарь смотрит скептически. — Во-первых, он не так уж слаб. Я не про данный момент, а про вообще. А во-вторых, преимущество всё равно на нашей стороне. Джиён — сабмиссив, и, благо, Его Величество Чхве Сынхён на нашей стороне. — Я, кажется, начинаю понимать, — хмыкает король. — Я могу приказать... — И стереть мне память, — заканчивает за него Квон. — Когда Топ прикажет забыть мне обо всех связывающих нас планах, я, вероятно, забуду даже этот разговор, так что, попав в заточение Хосока, даже под пытками ничего не смогу рассказать. — Это слишком рискованно. Что, если он догадается, или, ещё хуже, твоя потеря памяти окажется необратимой? Что, если ты забудешь больше нужного, или Хо прикажет тебе говорить только правду? Да и подвергать себя пыткам только ради того, чтобы мой Король смог получить расположение Чонов, — тут же недовольно говорит Ёнбэ. — Он не сможет приказать ему. Джи признал меня своим домом, — вдумчиво рассуждает мужчина. — А что до пыток, я смогу поставить запрет на физическое насилие. — Тогда ему останутся моральные пытки. И уж их я переживу, — слабо смеётся Дракон. — Не получив ответа, Хосок позовёт Топа, чтобы тот допросил меня. Этому я точно не смогу ничего противопоставить. Выдав меня и проведя допрос, ты наверняка укрепишься в его понимании как надёжный человек, которому можно верить. И тогда вы сможете перейти к подготовке следующей части плана. — Так же нам помогут письма Чимина. На балу мы договорились с ним о том, чтобы он присылал два экземпляра. Один ложный для Хо, второй настоящий для меня. Так мы сможем создать иллюзию того, что я в самом деле помогаю ему, — Сынхён указывает куда-то за спину, на стол, о который опёрся. — Я уже забрал по твоей просьбе поддельную печатку Чимина. Мы подготовим объявление войны и вынудим отдать Чонгука вам на сохранение. Когда он поймёт, что битвы не избежать, он поддастся, — Намджун кивает словно бы сам себе, скрещивает на груди руки и тихо отбивает пальцами ритм погребальной песни по своему локтю, обдумывая идею лидера. — Если бы опасность угрожала не младшему Чону, план можно было бы считать провальным, но глядя на то, как усердно он его добивается, при условии, что тот не может дать взамен ничего, кроме себя самого, становится совершенно очевидным — его чувства настоящие, даже если их нельзя назвать любовью. — Так и есть. Впрочем, будет чудесно, если объявление о войне будет настоящим. Хосок умён, я не спорю и признаю его, однако ему страшно не посчастливилось обрести желанное, а одержимость порой многим страшнее любви. Это обязательно смягчит его. И, попытавшись не допустить ошибок Пака, он непременно допустит свои собственные. А я наблюдаю за ним достаточно долго, чтобы предположить, какими они будут. Поэтому, даже если этот приказ окажется необратимым, мы всё равно останемся в выигрыше. Жалкий клочок памяти против победы на другой чаше весов, выбор очевиден. — В таком случае, так и поступим, — ещё раз кивает Джун. — Я пошлю тебе подмогу, когда найду предателя.       Слова эти раздаются в сознании эхом. Одно за другим в голове проносятся огромные потоки информации. Всё слишком ярко и ясно в противовес последней паре месяцев, когда, сколько бы он не пытался выскоблить из себя хоть что-нибудь, натыкался лишь на непроницаемую стену. Его потряхивает немного и жутко тошнит. Он медленно, стискивая зубы от головной боли, переводит взгляд на стол и небольшую пачку бумаг, в которую прочно воткнут кинжал. — Так вот, что это было... — выходит немного хрипло, и саб тут же прочищает горло.       Ему вдруг так странно всё. Смеяться хочется жутко. Потому что Квон Джиён страшный лгун, способный любого провести. И, как оказалось, даже самого себя. Он на Сынхёна смотрит, чувствует, как внутри что-то обрывается. Чувствует, что дышать может вновь. — Теперь легче? — усмехается доминант, вновь за плечи Квона придерживая.       Джи смотрит на него, оторваться не получается. Между правдой и смелостью выбрать не может, а потом думает, что смелость и есть в правде. Поэтому лишь сглатывает и целует вновь, тут же ответ в чужих губах находя. Поцелуй этот и правда его, и смелость. Внутри снова киты. Но не плачут — поют. Сынхён в поцелуй этот улыбается, и, на самом деле голова всё так же страшно гудит, но кажется несущественной мелочью. — Благодарю за искренний ответ, Ваше Величество, — смеясь, шепчет доминант. И Джи тоже смеха побороть не может. Внутри снова киты. Но не тонут.

Парят.

      И пусть душу всё ещё скребёт понимающий взгляд Бэтти, а смерть Тэхи всё также тяжела, осознание того, что Чхве Сынхён не предатель одним своим существованием сметает несколько тонн тяжелых решений и вины с плеч. Потому что он бы иначе либо никогда больше Драконом не стал, либо Квон Джиёном быть перестал бы. Обе потери кажутся одинаково страшными. Впрочем, влияние метки на самом деле куда страшней. С полгода назад он бы срезал её, выкорчевал из себя, ничуть не сожалея. Теперь бережет. Это его метка, и он за неё глотку любому перегрызёт, пусть потянутся только.       От этих мыслей их обоих отрывает условный стук в дверь. За скрежетом ключей в замочной скважине следует скрип двери. Намджун салютует двумя пальцами от виска и проходит вглубь, тут же окидывая масштабы разрушений собственного дома. Находя Джиёна сидящим на столе и упирающимся обнаженной ногой в спинку стула, он отмечает роспись расцветающих засосов на его теле. Рядом стоящий Сынхён, впрочем, расписан ещё больше. Царапины, укусы и тоже множество засосов. Это заставляет удивиться и тихо хмыкнуть — прежде он такого с Квон Джиёном не знал и не видел. Тот никогда не позволял никому себя целовать и, более того, не целовал никого сам. — Я так понимаю, "забытье" оказалось обратимым приказом. Отрадно это знать, — глядя на следы чужой страсти, саркастично цедит Ким. — Как прошла ночь? — словно бы и не замечая упрёка, спрашивает черноволосый. — Почти как у тебя — в пьяном угаре работы, — кидает в сторону саба очередную острую шпильку Намджун. — Я оформил Солли как подмастерье одного из поваров твоих борделей, ей всё равно ещё рано обслуживать клиентов. Она ничего не умеет, а так хоть на что-то сгодится. Остальные назначенные тобой казни я привёл в исполнение, уродливые орлята в количестве двенадцати перебежчиков развешаны по городу, сердца оставил у их домов. Сбор объявлен, я отвёл на него месяц, чтобы каждый успел добраться. Можешь обойтись без благодарностей. — О, это хорошо, потому что я и не собирался, — хмыкает мужчина, делая вид, что новость, касающаяся Солли, ничуть его не волнует. — Это всё? Как там "Чернильное сердце"? — Не считая небольшого раскола среди Воронов, всё идёт по плану. От Пак Чимина пришли известия. Его армия уже почти готова, а народ... Полагаю, он его теперь ненавидит. Кажется, это и правда будет весьма кровавое событие. Он не объявлял добровольных сборов и приказал встать в ряды армии всем хоть сколько-нибудь дееспособным мужчинам от двадцати до сорока пяти лет, помимо наёмных войск, разумеется. Армия будет иметь грандиозные масштабы. Так же он оповестил нас, что Госпожа Нам и дети в порядке и чувствуют себя чудесно. И ещё нам нужно подготовить больше убежищ, вот уже с полмесяца, как через торговые пути к нам прибывают лазутчики Паков, — Джун проговаривает это лениво, как обыденную рутину по пути в одну из спален. — А теперь всё же позволю себе немного сна, потому что в отличие от тебя, эти два месяца я не отдыхал, таща на себе твою работу. — Ох, ладно тебе, я так живу. — Знал бы Тэхи, что стоять на месте Дракона так напряжно, не продался бы. Кто вообще добровольно захочет сунуться на твой трон? — доминант трёт переносицу пальцами и скрывается в спальне, так и не дожидаясь ответа. — Правда? — Квон чуть пожимает плечами и, соскользнув со стола, закуривает из камина. — А мне вот уютно.       Облака сизые выпускает, меж пальцев самокрутку сжимает чуть сильней и, взглядом провожая так же уходящего Сынхёна, улыбается чуть натянуто. Тот топчется у двери несколько секунд, после всё же не выдерживая и подходя к сабу вновь. Оставляет поцелуй смазанный в щёку. Квон удивлённо вскидывает брови, но против ничего не предпринимает, лишь вновь затягиваясь и табачный дым в лицо Топу выдыхая. Тот морщится неприятно, самокрутку забирает и сам закуривает, всё же выходя из дома. Дракон поджимает губы чуть недовольно и новую самокрутку из портсигара вытаскивает аккуратно. Поджигает, затягивается, глаза прикрывает. Внутри него тишина и облака, в которых ангелы дохнут как бабочки, сжираемые огнём. Он вытаскивает из стола кинжал, открепляя бумаги, в которых не разобрался в прошлый раз и вновь их изучает, анализируя материал. Все кусочки витража встают на своё место, образуя вновь целостную картину.       Накинутая на голые плечи рубаха чуть сползает с одного плеча, обнажая свежий округлый шрам. Мужчина скребёт его пальцами. Тот всё ещё неприятно ноет, но в остальном не беспокоит. Потому что всё в порядке, даже если для этого нужно дышать глубже. И пусть ему всё ещё не стоит свободно показываться на людях, он этим правилом пренебрегает каждый день всего последующего месяца с момента побега. В конце концов, он Дракон, а не жалкая крыса, и таким позволено скрываться, но не прятаться по задворкам города, что кажется Квону изначально разными понятиями.       Его жизнь вновь превращается в адскую пляску. Он то и дело разъезжает в разные города королевства Ким, чтобы лично убедиться в том, что идёт по его плану. Городом сбора объявляют Бохуслан, бывшую столицу Южной части королевства, и оттого там становится всё людней. С каждым днём весна всё крепче работает над погодой, и потому дни становятся ещё жарче. Но даже эта жара не сравнится с тем, что происходит между ним и Чхве Сынхёном с каждой последующей встречей. Они изучают друг в друге каждый порок. Исследуют его столь близко, что даже самые необычные запросы клиентов красных улиц кажутся чем-то незначительным.       Его доминант оказывается весьма искусен в различного рода извращениях, и Дракон принимает всё до капли, потому что Сынхён один знает, как заставить дрогнуть голос главного хтонического Чудовища этого континента и сжимать в кулаках простыни. Он умеет выбивать душу и хоронить странное чувство вины под своими пальцами. Джиён больше тела под бинтами не прячет, и засыпать неспособным двигаться от усталости становится почти что традицией — когда Сынхён платил ему за секс, то явно сдерживался и в пристрастиях, и в напоре. Теперь сабмиссив в этом более чем уверен.       Когда Квон прибывает в Бохуслан к оговоренной дате, то впервые облачается не в привычные мешковатые одежды, скрывающие как можно большую часть тела. Он облачает себя в наряд, положенный королевскому сабмиссиву. В королевстве Ким всегда цветами сабмиссивов считался нежный шампань и приземлённый чёрный. Дорогая ткань мягко прилегает к коже, и сочетание дьявольского вина с несущим беды чёрным кажется сабу как никогда ироничным сочетанием цветов. Он поправляет на шее ошейник, указывающий на его принадлежность Чхве Сынхёну, и хоть того нет, думает, что позже обязательно позволит ему снять с себя богато расшитую золотом узорчатую ткань. Уходящая в пол, струящаяся, чёрная, точно такая же расшитая накидка благородно укладывается на плечи двумя сложенными крыльями, а длинный, чуть расстёгнутый ворот делает его ещё более статным.       Квон Джиён выходит к своим людям расслабленной, но гордой походкой. Рядом с ним идёт Ким Намджун, не снимающий руки с рукоятки меча. Он выглядит мрачной злобной тенью, следующей за своим не менее и даже куда более опасным Господином. Вороны смиренно расступаются перед лидером и его преемником, дожидаясь, пока сабмиссив взойдёт на возвышение. Они рассматривают его во все глаза, и огромных помещений подземелий на территориях красных улиц едва хватает, чтобы места хватило всем. Воронов столь много, что от количества людей рябит перед глазами. Они толпятся, наваливаются друг на друга и пытаются втиснуть абсолютное большинство. Среди собравшихся как головорезы, так и люди знати, разодетые не хуже Квона. В этом месте собраны все из существующих прослоек общества, и даже у Джуна перехватывает дыхание от того количества приверженцев. Сбор только более значимых людей оказывается столь масштабным, что на секунду Нама берёт лёгкая дрожь от мысли, сколько бы их было, если бы они собирали не только занявших в организации Квона определённую высоту людей, но и вообще всех. Когда Дракон поднимает руку вверх, гомон толпы заканчивается. Все до одного ворона обращаются в слух. — Меня зовут Ким Джиён, и я наследный бастард этого королевства, — начинает мужчина. — Все вы знаете меня как вашего предводителя, и я собрал вас всех в этом месте, чтобы объявить, что более я не намерен скрываться, прячась за накидками и бинтами. Мы собрались здесь, чтобы объявить территории королевства Ким нашими территориями! — его голос громкий и чёткий, разносится по стенам огромного помещения и добирается до каждого. — Нас попытаются разогнать, подрезать наши крылья и подкупить помилованием, но я верю, что вы не попадётесь на уловки Чон Хосока и продолжите парить в небе свободными воронами! Однажды эти земли окрасились в столь боготворимый Чон Хосоком красный. Так пусть в этот раз он в нём захлебнётся и посмертно усвоит урок о том, что никто не смеет устанавливать свои правила в нашем собственном доме! Я собрал вас всех здесь, чтобы объявить о войне, и если вам что-либо не нравится, вы вольны уйти прямо сейчас. Я понимаю, что открытый огонь всегда несёт в себе опасность, поэтому позволю покинуть вам Воронов безнаказанно. Однако, делая этот выбор, я прошу учитывать, что вы не сможете вернуться, а война всё равно заполонит все города и улицы королевства Ким, и это нисколько не обезопасит ни вас самих, ни ваших родных и близких! Тем же, кто решит остаться, я могу гарантировать, что за несколько дней до начала военных действий мы откроем всем, кого вы пожелаете уберечь от страшного гнёта этой войны, все до единого подземелья красных улиц во всех городах, и, если понадобится, даже в королевстве Пак! Так же, Вороны должны поклясться оказать всестороннюю поддержку Его Величеству Пак Чимину и его войскам! — Разве Вороны не справятся сами? К чему нам подмога чужака?! — выкрикивает один из толпы, и его тут же поддерживают. — Вороны всегда были независимыми! Или всё же это вы оказались королевским отпрыском, решившим обуздать и держать под своим контролем большую часть преступности? И если он станет королём, то какой смысл в том, чтобы свергать Чонов? — Пак Чимин не является нашей подмогой, — невозмутимо продолжает Квон. — Он лишь очередная фигура в нашей общей игре, и я могу вам поклясться, что не дам ему долго сидеть на троне! Но, уверяю, эта фигура необходима нам для того, чтобы это королевство заиграло новыми цветами! И, несмотря на то, что я от рождения являюсь Кимом, я никогда не был персоной королевского покроя. Однако, если вам угодно верить в то, что я лишь манипулировал всеми вами, я оставлю вам это право. Но не позволю вернуться в строй после того, как всё закончится, и этот континент станет нашим! — Разве вы не отреклись от престола? — А разве я говорил, что этот трон будет занят мной? — язвительно хмыкнул мужчина. — И пусть я не могу посвятить вас в детали своего плана, я могу поклясться вам в том, что Королевство Пак ждёт самый небывалый крах во всей истории, равно как и Чонов ждёт погибель. Мы сожжем устои этого континента и возродим его вновь! И уже скоро это королевство будет жить только по установленным Воронами правилам!       Джи говорил громко и чётко. И сколько бы в тот вечер на его голову не сыпалось вопросов, каждый из них находил свой ответ. Стоило Квону закончить свою речь, как люди возликовали. И пусть часть людей оставила свои знаки воронов, удалившись прочь, сабмиссива ничуть это не расстраивало. В конце концов, в подземельях было всё столь же кучно, как и до ухода части людей. На протяжении всей долгой ночи он лично раздавал оставшимся указания по сбору средств и оружия. У них было много дел и много планов, до основания вычёркивающих из режима личные встречи и сон.       Без того мощный круговорот событий стал ещё мощнее. Каждый день теперь нёс как поражения, так и победы. Королевские войска начали охоту на воронов, а Вороны устраивали ежедневную жатву войскам и ордену Орлов. Вести о грядущей войне теперь накладывались на поднимающиеся беспроглядно чёрные косяки воронов. Нет, Джиён не участвовал в них лично, но это было и ни к чему. Это было похоже на увлекательную игру в шахматы и являлось попыткой стратегического ослабления армии Хо. Вечные сражения теперь жутко осложняли подготовку Короля к более важной битве. Оно было лишь развлечением для Дракона, ожидающего куда более важную новость. — Господин Джиён, Господин Намджун, — в дверь постучался один из воронов, обязанностью которого было следить за всем, что происходит в городе, — пираты Левиафана прибыли в северный порт. Они велели передать, что Господин Чихо одобрил вашу просьбу и прислал их вам в подмогу. Их судна полны оружия, драгоценностей и рабов, которых вместе с пиратами в уплату долга послал вам Левиафан. — Уже пришвартовались? — Ждут вас. — Что ж, в таком случае, пора встретить наших уважаемых гостей, — улыбнулся Квон.       Ким Намджун тут же отложил в сторону всю необъятную гору своих дел, и они оба проследовали к уже поданному для них экипажу. Эта ночь была особенно густой в своей мрачности. Всю дорогу мужчина отбивал на своей коленке ритм мелодии, не предвещающей ничего хорошего человеку по имени Чон Хосок. Джун, точно так же, как и черноволосый, задумчиво смотрел в окно. Прибытие людей Левиафана — второго из семи звёзд могущественного Синдиката Плеяды и серого кардинала другого крупного континента У Чихо означало, что они, наконец, подходят к предфинальному аккорду своего плана. Такие Чудовища, как Левиафан и Дракон, были существами иного уровня власти и ума и предпочитали союз и сотрудничество междуусобицам. Однажды Левиафан прибыл в это королевство, и даже Намджуну, стоило признаться, было далеко до той кровожадной стати, что таилась в глазах этого мужчины. Ким вдруг порадовался мысли, что их врагом является всего лишь Чон Хосок, потому как тот был равен Квон Джиёну в своей власти и силе. Доминант не смог сдержать облегчённого вздоха от осознания того, что Левиафан смог найти общий язык с Драконом, ведь теперь они всегда находились в долгу друг перед другом, и найти действительно вескую причину для отказа в сотрудничестве было достаточно сложно.       Порт встретил их холодным морским воздухом. Он был самым отдалённым и труднодоступным из всех, а в связи с участившимися конфликтами между королевским орденом рыцарей и воронами, в столь глухую ночь лишь безумцы и страшные монстры могли позволить себе прогулку в этом месте. Джиён спешился на мостовую и проследовал за встретившим их человеком. Его звали Дэсоном. Он был правой рукой капитана и достаточно старым знакомым Квона. — Ох, малыш Намджун, да ты прилично вымахал, — расхохотался он чуть пьяно. Ким хотел бы заглянуть в его глаза, но те всегда были закрыты густой чёлкой. Он всегда говорил, что это помогает ему от сглаза. У Намджуна на этот счёт было совершенно иное мнение, потому как он считал, что достаточно затруднительно сглазить человека, у которого как минимум на один глаз меньше положенного. Впрочем, в причудах проклятий он никогда не разбирался. Мужчина огляделся по сторонам. — А где Тэхи? — Вот уже месяца полтора как изучает Пояс Толомея**, — будничным тоном оповестил его Джи. — Ох, чёрт, а я ведь привёз его сыну отличный меч, — ничуть не грустно сообщил Дэсон. — Не хочешь перекупить его у меня? — В гробу я видал выгоду делать у тебя покупки, ты втридорога дерёшь всегда. У меня от твоих отличных мечей подземелья по швам трещат, — беззлобно усмехнулся черноволосый.       Когда они подошли к пришвартованному кораблю, Дэ дал отмашку, и экипаж один ящик за другим начал разгружать судно. Они то и дело переговаривались. Несколько воронов, включая Намджуна, следили за качеством товара, что прибыл им в этот раз, и пересчитывали его, указывая куда можно всё сгрузить. Люди всё носились туда и обратно, пока мужчины продолжали беседу. Квон кратко очерчивал план действий и предлагал им укрыться в одной из выкупленных пару-тройку лет закрытых бухт дальше по северной линии берега. Пират то и дело цеплялся взглядом за чужой ошейник. — Выглядит дорого, — всё же не выдержал он. — Чей ты теперь будешь, Чёрный Дракон? — Чхве Сынхёна — короля из другого континента, — чуть усмехнувшись, ответил черноволосый. — Чхве? Быть не может! — Дэсон громко рассмеялся. — Да ты никак с самим Цербером породнился через её мужа! — Мужчина всё никак не мог перестать от души хохотать, но, когда увидел не совсем всё понимающий взгляд Джи, тут же поспешил пояснить: — Ты разве не знал? Её Величество Ли Черин уже более десятка лет является королевой Чхве Сынхёна. Чудесное, слышал, королевство. Однако вот проблемы везде те же. Ты знаешь чету Ли, все на руку не чисты. Королевство Чхве рассматривало для женитьбы только не имеющих предназначения, вот Госпожа Черин и пробралась. Её и не подозревает никто. — Госпожа Ли, конечно писала мне весточку о том, что заняла достаточно увлекательный и высокий пост в одном из королевств своего континента, но кто бы мог подумать, что настолько, — рассмеялся Джиён, уже мысленно представляя лицо доминанта, если бы он узнал, что его королева является третьей главой Плеяды. Это казалось ему в самом деле забавным, и он даже мельком подумал о том, чтобы однажды сообщить ей эту небольшую новость, потребовав за молчание оказать какую-нибудь особенно значимую услугу. — Этот мир кажется мне всё теснее и теснее.       Квон продолжал обмениваться с Дэсоном прочей важной информацией, когда в их сторону направился один из пиратского экипажа. — Выгрузка закончена, все подсчёты совпали, — отчитывается он. И у Джиёна вдруг мир кругом идёт.       Голос мужчины разрезает пространство как-то совсем неправильно и иначе. Квон упирается в него взглядом, неосознанно путаясь в коротких снежно белых волосах. Тот смотрит на него точно так же. И точно так же верить отказывается. У Квона всё внутри как-то неправильно переворачивается и жжется. Он взгляд с раскосых сумрачных глаз переводит ниже и молится почти что, чтобы неправдой всё оказалось, блажью. Прохладный ночной ветер задувает под свободную рубаху беловолосого пирата, оголяя ключицы. Там кровью неприятно прорезается имя. Дракон сглатывает чуть нервно, переводя взгляд на Дэсона. — Кто это? — Наш новенький боцман, — чуть осторожней и тише чем обычно произносит пират.       У черноволосого лишь одно единственное "этого не может быть" в голове крутится, пока он судорожно и, вовсе не скрывая раздражения, пытается оголить руку. Губы прикусывает едва заметно и шипит себе под нос проклятия в адрес Богов, что смеются там наверху как никогда прежде. Глаза прикрывает, дыхание восстановить сбившееся пытается. — Чёрт! — всё равно не удерживается он от громкого разносящегося по ночному порту многослойным рычащим эхо — на руке, точно проклятие страшное, новая вязь букв. — Да ты никак всё ближе и ближе к Церберам, — смеётся Дэ, рассматривая перепачканное чужим именем запястье. — А я и не знал, что тебя так зовут.       Вокруг букв кожа вспухшая и красная. Джиён никогда судьбу свою встретить не хотел и всячески надеялся остаться до конца своих дней простым человеком. У него внутри что-то трещиной тонкой расходится — начало саморазрушения, не иначе. Через неё воздух продувает изнутри всё нутро распирающий, свистом разносится на многие километры вперёд. Свист этот тянется однородным монотонным звуком, искажая все прочие во что-то некрасиво-непонятное, и мажет по ушам неправильными тональностями. У него там внутри полное отрицание своей сути и неприятие себя как такового впервые или снова — неважно. Джиён никогда этого не хотел, и, вот ирония гадкая, Боги по этому случаю обеспокоились тем, чтобы наградить его сразу двумя. Он ещё раз взгляд переводит, словно бы надеясь, что это хоть как-то поможет. Но нет — метка на чужих ключицах чёткая. Такая же, как у него самого. Дракон читать ни буквы не желает, вмиг понимая, что к чему. У мужчины напротив Ким Джиён по ключицам разметалось. У него по запястью сардонически въедливое, не иначе как плевком в душу, чтобы Богам посмешнее — Ли Сынхён.