Bondage: Inkheart.

      У Пак Чимина были и ум, и сила, и власть. У Пак Чимина было всё. И только временем природа его обделила. Пак Чимин, сколько себя помнил, мечтал стать самым лучшим из всех королей, и, путешествуя по торговым путям, долго рассказывал присматривающим за ним торговцам о том, как прекрасно будет его королевство. В государстве его мечты люди не знали бы ни страха, ни голода. В государстве его мечты люди познавали бы мир и несли в него свет. Чимин мечтал и думал о многом, но никогда не мог даже представить себе, что станет сам лично рушить собственную мечту, почти воплощённую в жизнь. И более того, ему в голову ни разу не приходило даже мысли, что в собственном королевстве мечты ему не будет места.       Чтобы достичь света, нужно опуститься во мрак. Чимин всегда над этой мыслью смеялся, но теперь методично заставлял собственных горожан ненавидеть себя и бояться. Удачно распущенный слух о том, что в самом деле Чон Чонгук не болен и тем более не отдыхает во дворце, где родился и вырос, а находится у Чон Хосока, был услышан не только истинным сабом. Эта новость обуяла королевство пожаром, и уже тогда в сторону Пака пустились первые намёки на ненависть и презрение. Старые мать с отцом были в ужасе и, тем не менее, не смели вмешиваться: это место было больше не их королевством, и в глазах собственного сына они увидели столь жуткую решимость, что поняли — им не остановить его даже ценой своих жизней. А потому тут же отплыли на одном из кораблей на иной континент, не желая наблюдать, как их единственное чадо, новый король огромной империи, опускается до унизительной кровавой тирании.       Доминант любил своих родителей, и всё же, когда те всходили по мосту на корабль, он заметил в глазах матери сожаление. Паки никогда не славились крепкими семейными узами. Королева просто растила будущего Короля, а в случае смерти Чимина в детстве родила бы нового. Паки никогда не славились крепкими узами, и потому знал, как нужно трактовать это сожаление. Его мать печалилась о том, что её сын смог вернуться сам от похитивших его в малолетстве каннибалов. Королевство было её домом, и это место она чтила выше и любила больше родного сына. А потому в её глазах таилось горе по участи, что нёс ее сын её дому. А потому в её глазах таилось сожаление по тому, что Пак Чимин был жив.       Лицо же бывшего короля не выражало ничего. Ничего, кроме полного разочарования и последующего равнодушия. Этого места и этого короля больше не существовало для старого мужчины, а потому он не обернулся на прощание, и его глаза не выражали никаких сожалений. Казалось, он лишь презрительно и холодно скривился от омерзения, когда его королева позволила отразиться на её лице грусти и жалости. — Подыхаешь сам, так хоронил бы себя, а не королевство. Люди не должны платить за твои богомерзкие грехи, — хоть старый мужчина и не соизволил даже повернуться, он брезгливо кинул свои сухие слова куда-то в воздух. В них, точно так же, как и на его лице, не было ни желчи, ни досады. Они были абсолютно пусты.       Чимин этим словам смог лишь улыбнуться. В отличие от собственного отца, на его лице в эту секунду была и досада, и желчь. И пусть он не был удостоен взгляда, однако он всё равно почтительно склонился перед ними, хоть и не сказал родителям ни слова. Это было его прощание с ними. Это было их прощание с ним. Все трое они понимали это более чем прекрасно, но едва ли кто-либо из них чувствовал печаль расставания. В конце концов, его родители впервые похоронили его ещё в детстве, когда несколько каннибалов похитили и держали его у себя в течение нескольких месяцев, тщетно надеясь на выкуп. В конце концов, его родители похоронили его во второй раз теперь, когда узнали о лепре и уготованной его народу судьбе. Паки никогда не славились крепкими семейными узами. И всё же его мать посмотрела на него ещё раз, уже с корабля. Чимин более не видел ни её лица, ни тем более взгляда. И всё же он надеялся, что она оплакивала своё королевство, а не своего чудовищного сына. Так было бы лучше и проще. Для неё, для него, для всех них.       Чтобы достичь света, нужно опуститься во мрак. Пак делал это с отвратительной даже для себя решимостью и стремлением. Теперь всё, чего он касался, пачкалось несмываемой мазутной тьмой его души и планов. Теперь он был болен, а его единственным страхом было то, что он не успеет завершить своего дела прежде, чем закроет глаза в последний раз. Боль, разрывающая его тело за его собственную жестокость, нарастала с каждой секундой всё больше, и доминант надеялся лишь на то, что Квон Джиён сдерживает своё обещание и даже после раскрытия своей истинной поразительной личины продолжает давать Чонгуку тот отвар. Неважно каким способом. Сероволосому оставалось лишь верить, что этот человек, каких бы он ни придерживался взглядов на жизнь, всё так же, как и прежде, держит своё слово. Потому куда страшнее прощания с родителями, которые, он надеялся, разочаровались в нём достаточно, чтобы возненавидеть, была одна лишь мысль, что Чон Чонгук узнает о нём правду.       Пак Чимин был страшным лжецом, и теперь в самом деле не знал, чего же он хотел больше: чтобы Чон Чонгук нашел его настоящего и спас от собственной лжи, позволив хоть с секунду улыбаться искренне, или же, чтобы он никогда ничего не узнал. В любом случае, оба эти расклада ужасно пугали доминанта, и едва ли он смог бы сосчитать то количество раз, которое порывался остановить собственный план. Так же, как и едва ли он смог бы вспомнить, сколько раз приказывал себе заменить хрупкое в своём отчаянии "Останови меня" на "Покинь меня". В любом случае, ему уже было не спастись от этой боли. Он был заперт в собственном аду. Он с каждым днём спускался всё ниже и ниже в свои тёмные подземелья, не смея показывать страха. И всё же, порой, теперь, когда в его замке не было места лишним и дорогим людям, все ставни и двери были закрыты, а штат слуг был сокращён до необходимого минимума, можно было услышать, как Пак Чимин сгнивает изнутри. — Однажды ты простишь меня, — шепчет себе под нос король. Уговаривает. Кажется, прежде всего себя. — Однажды ты поймёшь...       Доминант сидит на полу одной из комнат, подбирая под себя ноги и корчась от боли. Лепра поразила его левую руку, большую часть спины и теперь неотвратимо подбиралась к шее, второй руке и ногам. Жуткие пятна разрастались всё сильнее. Он в самом деле уже не чувствовал прикосновений к пораженным проказой участкам кожи. Но каждая его клетка, жилка, частичка души, всё в нём посекундно плавилось от нестерпимой боли изнутри. Порой он харкал кровью и сутками напролёт лежал в кровати, не в силах даже самостоятельно приподняться на локтях. Волосы его стремительно теряли свой блеск, а кожа принимала неприятный оливковый цвет. Он выглядел до отвратительного слабо и немощно, но заставлял своего лекаря поднимать себя. Позже остатки прислуги, которым теперь запрещалось покидать замок и говорить с другими слугами, наносили ему грим и одевали его в несколько слоёв одежды. Когда ему не нужно было покидать дворца, он велел закрывать вуалями и собственное лицо, и лица прислуги, чтобы никто из них не заразился как можно дольше.       Теперь каждый его день был полон всё большего и большего ада. Тех слуг, что заразились раньше и были не столь сильны к переносу болезни, предавали огню и после закапывали пепел на территории дворца. Они умирали раньше Чимина и имели меньше воли к жизни. Король не мог позволить себе роскоши в виде преждевременной смерти. А потому ко всему прочему заставлял слуг приматывать меч к его пораженной руке и сражался с желающими умереть своей раненой рукой. Его тренировкам и выдержке мог позавидовать любой, но никто не завидовал. Все просто молча признавали — учиться держаться на коне за счёт одних только ног, когда каждая ночь может оказаться последней, было достойно уважения и восхищения, ведь у чёртового Пак Чимина это получалось. Он часами тренировался на коне, заставляя того то набирать, то сбавлять скорость, а то прыгать через препятствия. Король часто падал, но не позволял себе использовать рук и снова начинал тренировку, не желая сбивать темпов. А так же не позволяя слугам хоть на секунду подумать, что все его занятия — лишь способ отвлечь себя от ужаса и страха, которым были наполнены его тело и душа.       И всё же, он был не один. Его отказывался покидать его верный друг-лекарь, а Лалиса едва не через день писала ему взволнованные письма, где рассказывала о том, сколь чудесны детишки Ким Сокджина, как сдержана и приятна их мать, и что ему не о чем беспокоиться, ведь сама она тоже чувствует себя отлично. Лалиса писала огромные письма. Она говорила ни о чём и вместе с тем обо всём, позволяя королю отвлечься ещё на немного. В ответ Чимин надиктовывал писарям слова о том, что юной королеве так же не стоит о чём бы то ни было волноваться. Между словами он захлёбывался собственной кровью и болью, однако выглядел всё так же сдержанно, не позволяя проказе взять над собой верх. Он был ей благодарен за ту заботу, что она вкладывала в свои строки. И всё же, когда он оставался один, ему казалось, будто бы он сходит с ума.       Он был готов лезть от нечеловеческой, сводящей его с ума боли на стены, но никогда не имел права этого делать. И это казалось ему даже немного смешным — он был король, и люди думали, будто бы это значит, что ему было позволено всё, что заблагорассудится. Но он был король, и в самом деле это несло за собой лишь огромную тяжесть ответственности и бесконечное множество запретов. Он был король, а значит не имел прав. И, думается ему, знал бы кто эту сторону правления, едва ли у того возникло бы желание занять его место. Ведь быть королём значило отвечать за всех и всё, принимать каждое, каким бы оно ни было тяжелым, решение и вести королевство к свету, даже если это значило, что прежде его придётся опустить в невиданный прежде мрак. Он должен сделать это, даже если каждый из жителей, несмотря на то, сколько пройдёт времени, будет ненавидеть его до белых костяшек, до крови, оставленной на ладонях прорезями от ногтей, до цветных пятен перед глазами и зубовного скрежета. Ведь быть доминантом и королём не такие уж и отличающиеся друг от друга задачи и роли. А потому Пак Чимин собирался разбить сердце всем любившим его подданным и собственному сабмиссиву.       Всё чаще боль была всё невыносимей и сильней. Спустя несколько месяцев, Чимин понял ряд отвратительных вещей. Первой из них было то, что он медленно, но верно начинал терять зрение. То постепенно слабло. На одном глазу всё было хуже, чем на другом. Самые ужасные предположения Квон Джиёна и Тэмина, его личного лекаря, о его здоровье подтверждались. Он умирал медленно и мучительно. Второй отвратительной новостью было то, что Тэмин теперь так же был заражен, хоть и всячески пытался это скрыть. Третьим было жуткое осознание, что заражен им был не только лекарь — чёртова лепра поражала всё живое, и ластящийся к ногам благородный Шуга не стал исключением.       Больных лепрой, как только устанавливали диагноз, хоронили и отпевали живыми, досрочно ставя на них клеймо мертвецов, а после отправляли в лепрозории, где больные мучились до конца своих дней, без помощи, но и без риска заразить кого-либо ещё. Теперь Чимин в самом деле понимал, насколько жестока его болезнь. Пума, его вечный спутник, впрочем от него не отходила. Животное страдало вместе с ним и отчего-то совершенно напрочь отказывалось покидать своего хозяина. Дорого переливающаяся гладкая шерсть теперь была покрыта неприятными проплешинами и жесткой сединой. Шуга тяжело дышал, но всё так же преданно лежал вместе с Чимином на кровати, утыкался теперь всё чаще сухим и горячим носом в столь же безобразную, как у него самого, кожу и не переставал приглушенно мурчать. Шуга более не был бодр или придирчив. Он тоже был слаб и, кажется, слеп. Но словно бы желал разделить эту боль со своим хозяином.       И вот уже теперь сам Пак преданно сидел возле него на полу. Он мягко оглаживал его и трепал за ухом, всё так же прижимая ноги к груди. В камине горел огонь. В Пак Чимине и Шуге пылала агония. Но в этот пасмурный день всё было иначе. Некоторое время назад у Шуги отказали задние лапы, а король не смог найти в себе сил покинуть его. Он кормил его с руки и сам, задыхаясь, подтягивал к себе ближе. Пантера же более не имела сил даже шипеть от своей боли, а потому лишь с благодарностью принимала заботу своего хозяина. И лишь жалась в ответ, когда доминант, бережно прижимая к себе, выводил её на прогулку. Однако, в этот день они не гуляли. Шуга, уложив морду на ногу короля, точно так же, как и он, смотрел на огонь камина. Чимин не знал, о чём думает его выросший друг, но надеялся, что тому не столь больно, как самому Паку.       Они сидели так долго, Чимин не имел желания уточнять время, что он проводил со своим благородным спутником. Он всё продолжал и продолжал его гладить. Шуга тихо поскуливал от боли, но продолжал лежать рядом. Ничто не нарушало их покоя. Пантера и её жестокий для всех хозяин смотрели на огонь и держались друг за друга. И как бы Пак не хотел, окидывая израненное болезнью тело Шуги, он невольно то и дело представлял себе ужасающую картину, где вместо пантеры точно так же лежал Чон Чонгук. Это заставляло дрожать руки короля. И тогда он снова и снова начинал мягко трепать животное по голове, медленно оглаживать изящное тело хищника и непременно возвращал взгляд к пылающим точно, как они, поленьям в камине.       Вдруг Шуга чуть приподнялся на передних лапах и с болезненным рыком попытался взобраться на руки к своему королю. Этот жест показался Чимину столь отчаянным и искренним, что он сам подтащил хищника к себе и аккуратно его обнял. Пантера благодарно уткнулась ему в ладонь и теперь совсем неуклюже свернулась в родных руках, доверительно прикрывая глаза. Сердце этого зверя билось так громко, но слабо, что Пак Чимин не смог сдержать боли на своём лице. Он прижал Шугу ещё чуть ближе к себе и судорожно выдохнул, чуть покачивая его здоровой рукой. Впервые за долгое время боль душевная начисто перекрывала физическую. Его благородный друг прощался с ним, чувствуя свой близкий и неизбежный конец. Он дышал глубоко, но всё медленней и тише. В нём больше не было сил на какие-либо звуки. Всё, что в нём было, он, казалось, направил на ещё один прощальный взгляд. Шуга смотрел с грустью и преданностью, но словно бы всё ещё пытался поддержать своего хозяина. Он лизнул ладонь Чимина широким шершавым языком лишь раз, после вновь утыкаясь в неё и закрывая глаза в последний раз.       Пак Чимин не сдерживал слёз. Не смог бы, даже если захотел. Они сами текли по его щекам, когда он ощутил, как тело Шуги в последний раз напряглось и после тут же расслабленно обмякло в его руках. Король больше не ощущал слабого горячего дыхания, прежде опаляющего его ладонь. За один короткий миг в душе стало жутко пусто. Пак Чимин потерял нечто большее, чем дорогой подарок — Пак Чимин провожал в последний путь одного из самых преданных ему друзей. Надрывный всхлип разорвал тишину комнаты. Доминант всё ещё судорожно прижимал тело пантеры к себе. Это гордое и своенравное создание предпочло преданность ему жизни.       Громкие несдержанные всхлипы отражались от высоких стен и рвали тишину в клочья. Пак Чимин прижимал к себе Шугу столь крепко, словно бы надеялся, что это вернёт ему жизнь. Его последний спутник и оплот странной надежды встретил свои последние секунды в его же руках. Лицо Чимина исказилось в гримасе жуткой боли. Он никогда не умел терять то, к чему прикипал. А потому теперь горько рыдал от осознания, что отныне мог сеять лишь смерть. Он оплакивал Шугу и злую судьбу, что была ему уготована. Он был зол на то, что ничего не могло быть иначе, и впервые казался себе настолько бессильным. — Кто-нибудь... Спасите...нас... — дрожащим голосом, зарываясь в шерсть пантеры, шептал доминант. - Хоть кто-нибудь... хоть как-нибудь...спаси...       В секунду, когда Шуга перестал дышать, Пак Чимин почувствовал себя как никогда до этого одиноким. Действительно одиноким. Он прижимал к себе Шугу, и всё никак не мог отделаться от ужасающего миража, где вместо Шуги в его руках лежал умирающий Чонгук. И это пробивало его всё больше. Это лишало его даже права на позорную мысль отказаться от плана. Он мог лишь плакать, точно маленький ребёнок, переживающий самую ужасную потерю. Плакать, прижимать к себе своего теперь уже мёртвого друга и гладить его дрожащими пальцами здоровой руки.       Когда слёзы его почти иссякли, он через силу и боль кое-как смог подняться на ноги, не выпуская Шугу из рук. Он шел по тёмным из-за пасмурной погоды коридорам, освещаемым слабыми огнями свечей. Он не скрывал своих слёз и так редко не считал их постыдными, неся на себе преданного до последнего вздоха зверя, с душой и характером какими мог похвастаться не всякий человек. Слуги смотрели на своего короля с болью в глазах, но не смели отводить взгляда. Все они, как могли, отдавали своё немое уважение погибшему благороднейшему из животных.       Чимин видел чертовски плохо, куда больше из-за слёз, нежели из-за болезни. И как бы ему не было сложно, он всё нёс и нёс Шугу на своих руках. Точно так же, как никто не мог посметь отвести взгляда от того, с каким невозможным трепетом король нёс зверя на своих ослабших руках, никто не смел отвернуться и от огня, что отчищал душу Шуги от страшной болезни. Пак не смел тоже. Этот огонь был точно таким же, какой горел в его камине и каким он сам полыхал изнутри. Он — король, что чтил рациональное выше эмоционального, оплакивал изящного и верного хищника, спутника, друга. И всё больше с каждой секундой погружался в то тёмное, что более не позволило бы ему даже мечтать о долгих объятиях Чон Чонгука или отступиться от придуманного им же плана. Слишком уж страшна была его судьба, чтобы он посмел хоть на мгновение представить себе, чтобы он допустил своего саба до этой правды. — Когда-нибудь ты меня поймёшь, — повторял он себе в тиши, тайно надеясь, что Чон Чонгук никогда ничего не узнает. Эта болезнь была жестокой расплатой за его ложь и гнев. Он смотрел на уносящий боль огонь и никак не мог пережить своей собственной. — Когда-нибудь...когда моя слишком разросшаяся ложь наконец меня поглотит.       Доминант говорит это куда-то в пустоту, словно бы одновременно со всеми своими противоречиями надеется, что его слова будут услышаны тем, кому они посвящены. Он чувствует себя далёким и одиноким. Потерянным и потерявшим. Пак Чимин от рождения имел так много всего, что можно было подумать, будто бы у Пак Чимина всё. Однако, все, кто так думал, ошибались. У Пак Чимина были ум, сила и власть. Но вместе с тем, у него не было одной единственной вещи, обесценивающей всё остальное. У Пак Чимина не было времени.

***

      Честно говоря, Джиён никогда не соответствовал миру. Он никогда не хотел встретить своего предназначения, мечтая о мире, где положение людей не определяет расположение имени на теле. Он хотел бы жить в мире куда более не предопределённом и сложном, где меток не было бы вовсе и люди бы не могли подавить чужую волю лишь одним единственным словом. Джиён желал мира, где всего лишь скромный набор букв не был способен разрушить чью-либо жизнь, и каждый, кому он рассказывал об этом, смотрел на него точно на сумасшедшего. Весь этот мир молился за рождение в семье властного доминанта, весь этот мир сходил с ума от желания, чтобы их дитя оказалось сабмиссивом знатного человека. И никто из них не желал быть просто собой вне зависимости от столь глупых вещей как метка. Никто не желал быть просто человеком, стремясь к чему-то большему. Сумасшедшим же был он. Квон Джиён. Бастард. Свитч.       При всём при том, этот мир вовсе не казался ему чем-то сложным. Нет. Просто Джиён никогда ему не принадлежал. Всё происходящее в нём он видел словно бы со стороны. Все люди вокруг двигались по определённому пути, встречались, влюблялись, ссорились, расходились, умирали. Люди находили своего нижнего или верхнего, приказывали или подчинялись. И все до одного принимали это данностью, против которой пойти не было даже мысли. Все вокруг него были живы и находились в вечном движении, но умудрялись стоять на месте. Этот мир всегда был чем-то цельным, и только Квон, казалось, был ему не нужен, ведь пока он существовал, весь самодостаточный мир на его фоне превращался лишь в декорацию, работающую по его правилам и на его благо. Он был из тех, кого называли людьми другого мира, однако именно эта отрешенность и прохлада, с которой он смотрел на своё окружение, позволяли ему понять каждое несложное правило и вписаться в безобразную картину лучшим её элементом, идущим своим путём, но всё так же не выходящим за рамки божественных сценариев.       Он смотрит не отрываясь на запястье и не может избавиться от мысли отрубить себе руку прямо сию секунду. Ошейник вдруг неприятно давит осознанием, что он и в самом деле не может его носить. Хмыкает тихо мыслям своим. И руку не одёргивает, когда Ли мёртвой хваткой в запястье цепляется, закрывая имя собственной ладонью. Дэсон смотрит на эту картину с лёгким удивлением. — Как тебе идея сделать вид, что ты ничего не видел? — чуть угрожающе улыбается Джиён, вдруг понимая, что означает поведение сабмиссива. — Сделать вид, что я не видел фамилии твоего саба — одна цена, другая цена — сделать вид, будто я не видел, что ты оказался свитчем, Квон-и, друг мой, — самодовольно и столь же угрожающе в ответ тоже улыбается мужчина. — Сколько? — улыбка становится чуть расслабленной. С этим пиратом всегда можно было договориться. — Если ты дашь мне денег просто так, это будет неинтересно и подозрительно. Купи у меня тот меч, что я привёз. Думаю, тройной цены хватит. — Тройная? Идёт. — Тогда по цене четырёх! Нет, давай шесть! Да, шестикратной плате я буду доволен, — сам себе кивает мужчина, заставляя рассмеяться Дракона. — Я плачу десятикратную цену за твою безделушку. И этого всего, всего, что ты видел, слышал, думал — ничего не существует. Ты не видел его фамилии, ты не видел моей фамилии. — Ох, ну и странный ты сегодня. Все же знают, что ты Квон, правда, Сынри? — лицо мужчины принимает совершенно естественный вид. Джиён остаётся довольным. — Ох, точно, его зовут Сынри.       Дэсон всегда был таким: расхлябанным, во всём ищущим выгоду, быстро схватывающим, и даже при том, что верность его имела материальную ценность, в этой верности можно было не сомневаться. Признаться, Квон был рад, что именно этот пират видел, как прорезались метки. Будь это кто-либо иной, решить эту проблему было бы многим сложнее. Дэсон был квартмейстером, и именно ему приходилось быть тем, кто сглаживал все углы между воронами и своей командой, он секундно разрешал все проблемы и улаживал конфликты между самим Джиёном и Сани — их капитаном. И пусть они не то чтобы конфликтовали, но каждый из них был любителем острых словесных и не только перепалок. Они встречались лицом к лицу более двух десятков раз, и каждый из них неизбежно приводил к тому, что они в шутку пытались друг друга убить. Нет, это не было враждой, это просто было забавой, их небольшой традицией, бесячими играми и прочим другим, чего они не могли объяснить даже сами себе. А потому предпочитали не пересекаться лишний раз вовсе. Впрочем, было бы глупо отрицать, что это было весело. — Скажу сразу, я не стану тебе подчиняться, — вернул его к реальности сабмиссив. — Мне ни к чему это предназначение, так что забудь о том, что ты видел. — Разумеется. И раз уж мы решили сразу всё разъяснить, так же скажу, что и я не нуждаюсь в тебе как в сабе. Примем эти метки данностью, закончим все дела и разойдёмся как в море корабли. Мне ни к чему иметь лишних дел с отпрыском четы Ли.       Джиён устало прикрывает глаза и прячет метку на запястье за тканью, уже чувствуя, как новое тяжелое решение укладывается свежим грузом на его плечи. Он тяжело вздыхает, запрещая себе стереть вечную усмешку с лица. Сейчас он дракон, и права слабости проявлять не имеет. Однако, всё ещё думает, что было бы многим проще, узнай он об этом днём — ночью Квон чувствовал себя слишком уязвимым перед самим собой. С берега дул ветер, и, точно так же как ночь, сейчас он казался особенно остервенелым и промозглым.       Сабмиссив так ничего и не ответил на его слова. Он, кажется, был в смешанных чувствах, и сам Дракон не мог его судить — он прекрасно понимал его. Тот был одновременно доволен тем, что Джиён не имел желания подчинить его себе, но имя и фамилия, очевидно, были вскрывшимся секретом. Это чувство было более чем знакомо черноволосому. Оно было способно выбить из колеи. И, должно быть, не окажись старший свитчем, он бы смог в полной мере прочувствовать всю гамму чужих эмоций. Однако, у Джи не было ни возможности, ни желания почувствовать этого. Его мир уверенно переворачивался с ног на голову, а метка несла новые несчастья, осознания и руины построенных надежд.       Для него, так долго бывшего одиноким, чувства казались чем-то невозможным. И потому теперь он, вероятно, должен был почувствовать облегчение. Но становилось лишь тяжелее. Он посмотрел на Сынри и вдруг подумал о Топе. Тихий смешок сорвался с его губ. Оба они были смуглыми мужчинами с белыми, точно снег, волосами. Их обоих звали Сынхён. И они оба являлись его предназначением. Это, очевидно, было слишком жестоко для Джиёна. А потому смешно.       Смешно по-злому. Сардонически смешно. Квон Джиён был проституткой, теневым главой этого континента и чёртовым свитчем. Его доминантом был благородный король, а его сабмиссивом был грязный пират. И для обоих позиция Дракона была позорной. Теперь всё было просто и ясно. Но не менее смешно и горестно оттого. Подчиняться королю или подчинять пирата. Кто бы мог подумать. Джиён мог. Но не хотел.       Правда, никто его не спрашивал по итогу. И это тоже кажется странно забавным и смешным. А потому, когда Дэсон возвращается с корабля, протягивая черноволосому ножны меча, тот и в самом деле оказывается не в состоянии сдержать смеха. Громкого, честного, такого искреннего в своём отчаянии и безумии. Квон смеётся едва не до слёз, обращая на себя внимание всех пиратов и Намджуна. Глаза Дэ скрыты под чёлкой, но свитч всё равно может различить секунду замешательства на этом вечно улыбающемся лице. — Меч и правда чудесен, — едва успокаивается мужчина, подзывая Джуна и прося передать пирату необходимую сумму. Он проверяет баланс орудия и прячет горькую иронию, застрявшую в его глазах, за довольной улыбкой. — Самое то для меня.       Он цепляет к поясу новый меч, думая, что стоило раньше это признать: нет меча, что подойдёт ему больше, чем этот. Бастард. Одна лишь новая мысль едва ли не заставляет его рассмеяться вновь: этот меч назван бастардом, потому как он и колет, и рубит. Этот меч назван бастардом, потому как не двуручный, и не одноручный тоже. Полутораручный меч, отдельный ото всех. Бастард не подходил под какую-либо определённую категорию мечей и оттого был таков. И правда похоже на Джиёна. Он тоже не подходил этому миру. Один в своём роде, но оттого места ему не было нигде. Меч, что подходил и искусным бандитам, и голубокровым королям. И доминант, и сабмиссив — ни доминант, ни сабмиссив. Ему не было места нигде, но всё же он существовал.

Квон Джиён был рождён бастардом и оставался бастардом во всём.

      Даже если это касалось его предназначения. И, должно быть, он действительно сошел с ума, раз понимал юмор жестоких божеств. И, должно быть, действительно заслужил носить на своём теле сразу два позорных клейма. Не даром ведь гласили легенды старых подслеповатых стариков с дряхлым голосом, будто свитчи были некогда небожителями, любящими людей столь сильно, что вмешивались в их судьбу, нарушая собственноручно созданные правила, требующие лишь наблюдения за развитием событий. Говорили, будто прежде их хотели спустить в самые пучины кипящего ада, но даже черти чурались страшных деяний вмешавшихся в судьбы людей богов. И потому в наказание за столь страшный поступок остальные боги спускали своих братьев на грешную землю, обрекая за то вечно мучиться от осознания, что нет им теперь места ни на небесах, ни в аду, ни среди столь обожаемых людей. Боги даровали им два имени, но отбирали возможность чувствовать полноценно хоть одного из предназначенных им людей, указывая тем самым, что отныне они будут неприняты даже собственными истинными. Свитчей боялись и презирали, обходили стороной и считали предвестниками самых ужасных из несчастий. Черноволосый в это никогда не верил, но проверять на себе не хотел. Однако, вот ирония.

Свитч. Бастард. Квон Джиён.

      Такие, как он, имели множество имён, и ни одно из них не несло в себе ничего хорошего. Таких, как он, называли лже-доминантами и лже-сабмиссивами. И каждый таких отвергал — никому не нравилось видеть сабмиссива, который мог приказать другому сабмиссиву. Никто не хотел признать доминанта, которому мог приказать другой доминант. Иметь два имени на теле было знаком истинного позора, и Дракон вдруг со смешком подумал, что нет, должно быть, ничего более с ума сводящего, ужасного и вместе с тем смешного, чем иметь два предназначения одновременно и понимать, что именно это обрекает тебя на одиночество.       Эта улыбка не осталась незамеченной Намджуном. И пусть он ещё не знал случившегося, по одному взгляду мужчины он понял, что это случившееся было не иначе как жутким роком, грозящим новые неприятные повороты и события — настолько выразительным в своей скрытой агонии был черноволосый. Когда они удалились к загруженным товаром повозкам, ненадолго прощаясь с пиратами, Ким не мог отделаться от мысли, что чем бы ни было то ужасное, случившееся с могущественным Драконом, отныне всё будет иначе. Он не мог объяснить этого "иначе", однако что-то ему подсказывало, что отныне он и в самом деле будет обязан стать страшным Монстром, что покажет любому неугодному: произошедшее с Квоном — пустяк по сравнению с тем, что станет с его недоброжелателями. Он не мог объяснить, в чём заключалось это "иначе", но повисший на поясе Джи меч отчего-то казался ему насмешкой над старшим.       И точно так же это не осталось незамеченным его покровителем. А потому лидер тут же дал всё понять. Нет, он не показал Киму чужого имени. Но Намджуну хватило глубокого взгляда, брошенного прежде на окровавленный рукав запястья и после переведённого на смуглого беловолосого боцмана. Намджуну хватило кривой усмешки, неловко поправленного другой рукой ошейника и бегло отведённых в другую сторону глаз. Это осознание было и в самом деле пугающим. Меч на поясе Дракона теперь "и в самом деле" выглядел насмешкой. Самой страшной и жестокой из всех. Его роком и новым, но вечным напоминанием о том, кем он всегда был, кто он есть, и кем останется по гроб жизни.

Свитч. Квон Джиён. Бастард.

      Бастард однажды и во всём. Колющий, режущий, не подходящий ни под одну категорию. Понимающий юмор небожителей и отвергнутый даже адом. Не имеющий ни места в этом мире, ни полноценной связи. Получивший сразу два предназначения и теперь очевидно обречённый на агонию одиночества. Джун не представлял, каково это, и лишь понимал, быть ещё более ужасной участью для других будет до отвратительного сложно, потому как очевидно каждый выбрал бы смерть, пусть даже самую мучительную из всех, чем жить, нося на своём теле имена сразу двух пороков. — С этим, кажется, придётся расстаться, — хмыкнул Джиён, оттягивая дорого усыпанный сверкающими камнями ошейник. И впервые младший подумал о том, что Драконам, неважно, будь они богами или людьми, должно быть, точно так же самым страшным кажется прощание с тем, кто их приручил. — Ты мог бы притвориться, что этого не было. Вы с Сынхёном могли бы сделать вид, что на твоём запястье ничего нет. — И жить как вы с Сокджином? — черноволосый сказал это беззлобно, но прямо в эту секунду, даже если бы Квон вложил бы в свои слова весь тот яд, что имел, Намджун всё равно не смог бы на него разозлиться. Он прекрасно его понимал. — Скрывать метку, тихо сидеть фаворитом в его дворце и не высовываться лишний раз, потому что не дай Бог кто-нибудь узнает? Это изначально было глупой идеей. Там, каким бы отличным от нашего королевства не было то место, была бы только погибель. И либо то была бы моя погибель, либо всего того королевства. Да и ко всему прочему, я был так поражен, Сынхён уже точно всё знает. — С чего ты это решил? — Я почувствовал. Это было последним, что я столь ярко почувствовал, — сказав это, Джи вернул на лицо привычную улыбку и скрылся в кабине кареты. — Езжай на другой, я поеду один.       Он захлопнул дверь. Постояв с пару секунд, Ким махнул кучеру, и тот сорвался с места. Ким Намджун впервые не мог отпустить мысль о том, что этот Дракон и вовсе не похож на чудовище. Окинув взглядом корабль пиратов и вспомнив богов недобрым словом, он и сам взобрался в другой экипаж. Как и ожидалось, в ту ночь, утро, день и вечер он более не видел своего предводителя ни в борделе, ни в одной из комнат собственного дома. И пусть доминант знал, где в самом деле находился старший, он так и не решился отправиться в то место. Тот не любил представать перед людьми слабым, теперь же ему явно нужно было время, чтобы подготовиться. Намджун уже понимал, что тот собирается сделать и какие силы пытается в себе найти. Квон Джиён собирался поступить правильно. Квон Джиён собирался посмотреть жестокой правде в глаза. Квон Джиён собирался выбрать путь наименьшего разрушения.       Намджун отчётливо понял это, стоило Дракону вернуться. Всё было обычно, но лишь на первый взгляд. С каждой последующей секундой дому становилось всё очевидней, что мужчина был мрачен и подавлен. Он был собран. И на его лице не было места для улыбки. Не проронив ни одного лишнего слова, черноволосый сбросил лишнюю одежду и прошел к столу, придвинув ближе к себе масляную лампу, он принялся за работу. Казалось, он решил выкинуть из головы каждую мешающую ему эмоцию, что помешала бы ему принять необходимое решение. Его новый меч теперь был рядом с ним. Запястье было перемотано, и свитч профессионально игнорировал эту новую часть себя. Любой другой ворон, что не мог похвастаться близостью со своим лидером, не смог бы заметить ничего странного. Но, к счастью или сожалению, Ким Намджун, по словам самого Джиёна, был к нему ближе всех. Быть может, именно по этой причине он замечал сколь в действительности опустошен и ранен своим новым положением был этот человек. Эти изменения были едва различимыми, и всё же Джун отмечал что-то, то и дело проскальзывающее в движениях и взглядах старшего.       Впрочем, это нельзя было назвать новым состоянием. Нет. Просто Дракон испытал изничтожающие естество чувства силы прежде ему невиданной, а теперь бежал от них, что было мочи, стараясь вернуться в прежнюю свою ипостась, где ничего не мешало мыслить ему холодно и отчуждённо. Квон всегда был одним из тех, кого называли изгоем, он всегда выделялся своим граничащим с безумием равнодушием и морозящей душу прямотой. Он всегда считал себя лишь простым человеком, и ни один из его поступков, сколь бы он ни был жесток, не лишал его права называть себя так. Он всегда считал себя человеком, даже если в глазах остальных представал страшным чудовищем. Сейчас он был намерен стать Драконом для самого себя. И пусть лично для свитча это было наступлением страшных бурь, что под чистую снесут некоторые из его личных принципов, это всё ещё было путём наименьшего разрушения. Путём наименьшего разрушения для всех вокруг, включая их самих.       Нам от этих мыслей лишь тяжело вздыхает, подходя к нагретой печи и снимая с огня бурлящую воду. Он недолго колдует над напитком, разливает кипяток в посуду и ставит дымящийся от собственного жара чай подле Квона. — Всего лишь чай? — Можешь добавить в него своего яду, может тебе так вкуснее будет, — хмыкает в ответ Ким, усаживаясь за стол и так же принимаясь разгребать то множество дел, что было вечным их роком. Он делает небольшой глоток и морщится от горечи трав. — Насколько мы готовы к следующему этапу плана? — как бы между прочим интересуется мужчина, всё же отпивая напиток и даже не морщась от прогорклого вкуса. — Мы наполнили трюмы трёх из пяти кораблей Сынхёна. Большинство людей пока держат живыми, чтобы те не начали разлагаться прежде времени. Мы нашли саба, которого Чон Хосок взял на бал вместо Чонгука, но пока он всё ещё не у нас. — Я полагаю, он редко выходит за пределы замка, да и его пропажа будет подозрительной. Найдите кого-нибудь иного, он нам не подойдёт. — Не уверен, что это будет так уж просто. Найти ещё одного саба, похожего на Чон Чонгука, не самая лёгкая задача. — Значит, ищите лучше, его внешность далека от уникальности. Пусти ищеек ближе к старым землям Чонов, я отправлю письмо Чимину. Во что бы то ни стало, нам нужен любой другой сабмиссив, кроме двойника, что живёт у Хо.       Это становится точкой их небольшого разговора, и мужчина вновь окунается в дела с головой. Он умело простраивает ещё несколько возможных планов действия, время от времени начиная постукивать пальцами по деревянной крышке стола. Намджун ловит себя на мысли, что взгляд у черноволосого такой, будто он отбивает эту мелодию не по столу, а по крышке гроба, но точно так же откидывает эти мысли, понимая, что и сам не смог бы похвастаться хорошим настроением после столь отвратительной новости, с которой Дракон столь привычно пытался свыкнуться.       Намджун сидит вместе с Квоном ещё порядка нескольких часов, отправляясь спать, лишь когда луна твёрдо осваивается в своём небесном троне. Свитч не обращает на это никакого внимания, безразлично и невнятно взмахивая рукой в воздухе, когда дом советует ему немного отдохнуть. Он всё так же продолжает барабанить пальцами по столешнице, устало потирать переносицу и вновь возвращается к своим собственным планам. Джун кивает самому себе на какую-то из личных неозвученных мыслей и всё же скрывается из виду, закрывая за собой дверь в спальню. Очевидно, старшему всё ещё нужно время.       Стоит Джиёну убедиться, что он остался наедине с самим собой, он аккуратно развязывает бинты, подходя к бочке с водой, и омывает запястье лишь для того, чтобы после насухо его вытереть и вновь замотать. Однако, вместо этого он смотрит на руку, где имя новое, никакой радости и надежды в себе не несущее, простирается чернилами словно, и думает, что зря позволил себе забыть: его жизнь — божественная комедия, где он на муки вечные обречён в угоду радости высших сил. Он думал, больно больше не будет. Боги ему на его место указали. Летай вокруг своих владений, сжигай пламенем неверных и не вздумай поверить, что драконам можно любить. Любовь для таких как Джи всегда вещь обрекающая.       Квон Джиён всегда думал, что какой бы ценой та не далась, он всегда выбирал путь свободы, и смешно становится теперь от осознания, что помимо ошейника того, в который он сам полез, он закован был ещё раньше. И он свободен. Конечно, свободен. Но даже у его свободы, оказывается, имеется свой радиус, за который ему ни ногой, ни хвостом, ни крылом не залезть. Его клетка имеет размеры целого континента, но по итогу всё ещё клеткой является, и теперь страшно жмёт и давит, даже шага лишнего сделать не позволяя.       Будь сам себе брат, сам себе мать и отец, сын и дочь. Сам себе друг и первая с последней любовь. И никогда не думай, что цветы, распускающиеся только в пропитанной кровью почве, смогут зацвести в сердце другого светлого и свободного от бойни королевства. Будь сам себе саб, сам себе дом, сам себе и клетка, и человек. А главное не забывать — надежды не строить, моменту не поддаваться и бежать. Потому что погоня за самим собой, прежде всего, побег от самого себя.       Джиён себе на секунду всего, на миг краткий позволил поверить, что в самом деле покинет этот тёмный континент. Джиён на мгновение лишь представил, будто часть этого мира полноправная. Дал себе подумать, мол, вдруг его такого примут на чужом континенте. Но теперь с Сынхёном плыть — себя головы лишить. Теперь с Сынхёном плыть — его позорить. Свитчей ни на одном континенте не примут, он это знает. С мыслью этой на улицу выходит, накидывая на покрытое узорами тело привычную мешковатую мантию и беря с собой в целях самозащиты свой новый божественный в своём значении бастард. Он набирает в лёгкие дым подожженной от камина сигары и всю горечь на табак скинуть желает. Глаза прикрывает блаженно, выдыхая вместе с сизыми облаками собственную душу. Прохлада весны треплет его смольные волосы, забираясь под капюшон, и заставляет невольно поёжиться. — Ты так и не пришел ко мне, — доносится до него голос Сынхёна, забирающего из тонких пальцев сигару и так же закуривающего. — А я ждал.       Доминант смотрит на него сверху вниз, и Джи тут же чувствует себя как никогда прежде неуютно. Желание виновато и послушно отвести взгляд тут же простреливает сознание младшего очередной насмешкой над самим собой — он так отчаянно хотел быть сабмиссивом для Чхве, и понял это, только когда узнал, что является чёртовым свитчем. Рассмеяться бы в голос, но в глотке вместо смеха застревает неприятный ком. Король возвышается над ним, ни слова не говорит, а Джиён себя лишь всё более слабым и немощным ощущает рядом. Сесть бы в ноги, поводок к ошейнику прицепить, а потом руку отрубить попросить. Да вот не выйдет. Больше нет.       Квон и сказать ни черта не может, только смотреть неотрывно на то, как Сынхён затягивается его сигарой. И то с трудом даётся. Внутри переворачивается всё, расщепляется на бесконечно малые частицы. — Почему я тебя больше не чувствую? — Топ спрашивает это как бы невзначай. Дракон впервые сталкивается с почти непреодолимым желанием сбежать. — Кто тот беловолосый? Это было так чётко. Вспышкой в моём сознании. Я увидел какого-то мужчину, а потом перестал тебя чувствовать.       Сынхён говорит это так просто, словно бы это вовсе ничего не значит и ровно столько же его не беспокоит. Квон лишь протягивает ему руку. И дёргается непривычно, когда доминант обхватывает изуродованное новым предназначением запястье своими пальцами. Джиён чувствует себя уязвимым, и в ответ на всё с его губ едва не срывается тихое "только не сейчас" и ещё "уходи". Оно застревает где-то там же, подпирает кадык и мешает свободно дышать.       Как и следует того ожидать, хватка Сынхёна мигом грубеет — его пальцы застывают на нём, будто бы сам дом превратился в каменную статую. И теперь не вырвать, только отрубить. Свитч и не против вовсе, да только рука тогда на веки вечные в ладони Сынхёна вместе с клеймом позорным останется. Дракону от этой мысли не по себе становится. Стыдно и мерзко. Они так и замирают. Квон Джиён глядя на Чхве Сынхёна, а Чхве Сынхён глядя на новое, но уже заранее ненавистное, пусть и точно такое же, как у него самого, имя. Они так век и смотрели бы на это, если бы тихий шорох где-то сбоку не вернул их в реальность.       Там мужчина молодой стоял, точно громом пораженный. В лица короля и главного беглеца вглядывался. И самым ужасным уже в следующее мгновение Джиёну показалось вовсе не то, что их обнаружили вместе друг с другом. Куда страшнее был глухой вскрик, что посмертно сорвался с губ невинного мужчины. Куда страшнее была возвышающаяся фигура Чхве Сынхёна над этим уже очевидно мёртвым человеком. Это было столь неожиданно, что показалось свитчу хлёсткой пощёчиной. — Так просто, — сорвался Джи на глухой и тихий, но от того не менее горький и ядовитый смех. — Ты его убил. Так просто взял и убил. Хахаха, — Квон никак не мог перестать захлёбываться накрывшим его отчаянием. — Я даже не успел подумать о том, что это конец, а ты уже его убил! А он ведь просто проходил мимо и увидел нас! — это было похоже на сухую истерику или, быть может, именно ей и было. Джи не знает. Просто смерть невиновного и незнакомого им обоим человека вдруг выбила его из колеи и показалась ему чем-то отвратительно смешным, при учёте того, кто именно его убил. — И в самом деле... Святых не осталось. — Так и есть. И так будет с любым, кто хоть сколько-нибудь будет тебе опасен. Отныне и навсегда. Я убью любого, будь он врагом или другом, если того потребует ситуация. Даже если их будут сотни или тысячи.       Перед ним стоял совершенно незнакомый ему Чхве Сынхён. Только теперь Дракон осознал, насколько сильно Чхве погрузился в мрак этого королевства. Белоснежно чистый и светлый, теперь он был перепачкан, а лицо его не украшала улыбка. Следующим осознанием на плечи Джиёна легла смерть ни в чём не повинного незнакомца — в столь стремительном очернении было виновато вовсе не королевство. Чхве Сынхён был испачкан Квон Джиёном. И оттого всё вокруг более не казалось ему чем-то смешным. Только гадким и мерзким, подозрительно пахнущим чувством вины со смесью новой решительности. Теперь черноволосый был убеждён в своих мыслях и именно то стало для него последней из необходимых для действия причиной. Теперь Джиён не улыбался тоже. — Нет. Так больше не будет никогда и ни с кем. Я не нуждаюсь в защите и ещё... — И ещё ты хотел сказать, что не нуждаешься во мне, так? — с едким смешком закончил за него доминант. В его взгляде что-то было слишком неправильным и слишком правильным одновременно. — Ты хотел сказать, что не поплывёшь со мной и что это конец. Я это уже понял. — Когда? — против воли спросил у него Джиён. Он не знал, зачем он это спрашивает, и тем более в самом деле не хотел слышать ответа. "Не надо". — Первый раз, когда я сказал об ошейнике, ты смотрел на меня, как на злейшего врага, — доминант всё продолжал говорить. Подойдя ближе, он поднял с земли выпущенную им из рук сигару и вновь её закурил. — Уже тогда ты подумал, что эта идея обречена, не так ли, Джиён-а? — Это не ответ на мой вопрос, — Джиён наконец встал с ящика, на котором сидел до этой секунды. Он слышал каждую пугающую в своей жесткости интонацию своего верхнего. Он понимал, что днём или двумя позже всё равно бы сделал это, но то, что это происходило так неотвратимо стремительно, рвало его на куски. Нет, он совершенно точно не хотел знать, когда сам Сынхён понял, насколько была обречённой их связь. И всё же ждал ответа, хоть и всё в нём молило о пощаде.

"Остановись".

— Не ответ, но причина. Ты с самого начала думал поставить точку, ты с самого начала даже не думал уплывать. Даже когда дал надеть на себя ошейник. В тебе всегда было что-то не так, когда я говорил про свой дом и про то, что он станет и твоим тоже. Ты просто искал причину, — в голосе Чхве застыла ледяная насмешка. — Так и есть. И всё же... — Джиён слышал, как в нём умирают киты. Нет, это была не связь. Это был её разрыв. Слышать голос не таким, каким он привык его слышать, видеть взгляд не такой, к какому привык. Квон Джиёну было чертовски страшно. И он вовсе не был уверен, что соберёт себя уже хоть через секунду.

"Зачем тебе это?"

— Когда я увидел твой взгляд, мне уже всё было ясно. Ты выглядел ошарашенным и неподготовленным, но потом вдруг всё встало на свои места в твоём взгляде. И ты вмиг стал иным. Таким, каким выглядишь каждый раз, когда собираешься поставить точку в любой неприятной для тебя теме. — Выходит, всё это время.. "Прекрати". — Я ждал, пока ты это скажешь, — вновь и вновь он заканчивал то, на что у великого Дракона не хватало духу. — Удивлён, что ты откладывал это так долго. — Чудесно, ты прав, — сухо выдавил из себя Квон. Это было совершенно не так, но было к лучшему. По крайней мере, именно в этом свитч пытался себя убедить. На лицо легла маска. Одна из сотен тысяч его масок. Джиён не хотел думать, что все до последней уже были разгаданы Чхве Сынхёном. — Теперь мне нет нужды искать слова. Ты и так всё понял.

"Хватит, прошу."

— Можно подумать, ты не продумал их заранее, — очередные столь простые и правдивые слова вспарывают свитчу кожу и вспахивают душу. — Действительно, — маска, впрочем, остаётся нетронутой. Посмотрев в глаза Сынхёну, Джи вынул из ножен бастард, поднося его к своему горлу и поддевая ошейник. Всё это нужно было закончить поскорее. До того, пока не посыпется и самое, что в нём было прочное. Одно резкое движение подводит всё к точке. Квон чувствует, как шее становится пусто и свободно. Она саднит, не задеть кожу было невозможно, а потому свитч чувствует, как его ключицы и плечи медленно заливает его собственная кровь. Нет, эта рана была не такой уж глубокой. Во всяком случае, едва ли её можно было сравнить с тем, что он этим движением сотворил со всем своим внутренним миром.

"Просто заткнись."

— Даже так? — Сынхён пытается натянуть на своё лицо улыбку. Получается криво и некрасиво. — Именно так, — Джиён не хочет задумываться, отчего все так старательно делают вид, что им не больно. Тем более не хочет задумываться о том, что в самом деле больно было только ему самому. В конце концов, рано или поздно это должно было произойти. И всё же это было слишком неправильно и внезапно, пусть и лучше для всех. Им иначе слишком опасно. Им вместе просто нельзя. А потому Дракон лишь просто кидает оборванный изнутри ошейник своему уже не своему доминанту. Тот без труда ловит и крепко в руке сжимает. "Мне жаль." — Чудесно. В конце концов, я ведь никогда не был для тебя кем-то большим, чем просто "Топ", правда? — Разумеется, — Квон думает, что это удар как минимум в висок, как максимум ниже пояса. Так нечестно и слишком жестоко. Но всё равно соглашается, даже если всё в нём от этого странно и неприятно лопается. Его топит.

"Нет, чёрт, перестань."

— Но даже так, что-то у тебя ко мне было.       Сынхён не спрашивает, утверждает. И Джиён ничего не говорит в ответ, потому что не отрицает. В этом никто из них не сомневается, они оба уверены в этом. Знают. Потому что было. Было, есть и будет. Это каждый из них знает тоже. Джи скрывает лицо за низко натянутым капюшоном мантии, впиваясь пальцами в дверную ручку. Он дрогнуть права никогда не имел, сейчас не имеет и подавно. Ему хочется сказать так чертовски много, ему хочется оставить в своей памяти хоть ещё один взгляд. Но дом играет совсем не по правилам: он приходит ночью, когда черноволосый чувствует себя уязвимей всего, а потом так безжалостно его добивает. И потому, ему хочется сказать так чертовски много. Но Квон выдавливает из себя лишь одно короткое: — Прощай.       Они вдвоём, точно грустные Пьеро, что играют по чужому сценарию, и будто бы сбились с пути. Джи на свой путь теперь вернуться собирается. А потому говорит это сухо, стирая из голоса любой намёк на эмоции, но отчего-то выходит всё ещё слишком честно. Не поворачивается больше и ответа не ждёт. Дверь открывает. Сбегает. Хотел бы быть остановлен, да даже думать себе об этом запрещает. Это его выбор, его решение. Это его смерть. Потому что из двух зол большее выберет только жадный глупец. Он жадным никогда не был, да и глупцом тоже. Кровь остановить надо бы. Та топит снаружи, точно так же, как его топит изнутри. Собственные отчаянные слова складываются в ещё одну неозвученную, отчаянную и непонятно кому предназначенную мысль:

"Прости."