Bondage: Inkheart.

      Мёртв. Чон Чонгук мёртв. Это осознание разносится по крови, разрывается внутри посекундно. Хосок замирает. Моряки всё ещё вылавливают плавающих на поверхности мертвецов. Один из них лежит перед королём. Король смотрит на тело и кривится. От ужаса, от боли. Он не верит. Но оставшаяся часть лица и каштановые волосы кажутся чем-то слишком родным и знакомым. И доминанта мутит от одной только мысли, что это в самом деле его брат. — Разденьте его.       Мужчины, что так же неприятно морщатся от вида человека, явно нарвавшегося на пушечное ядро, спустя несколько мгновений приступают к выполнению приказа. Они начали операцию по спасению вот уже как семь часов, но всё ещё собирают погибших, и только недавно выловили самую ужасную из всех находок — тело судорожно любимого королём саба. Чон-старший смотрит мрачно, глаза его ничего не выражают. Весь он словно бы вдруг тьма. Весь он гнев. Кулаки сжимает с силой, с места не двигается и глаз не отводит. — Переверните.       Приказы короля сухие и безжизненные. И когда моряки снимают остатки одежды с саба, то аккуратно переворачивают его на живот, словно бы он, весь израненый, без руки, с множеством колотых ран и отсутствующей половиной головы, всё ещё может быть жив и спасён. Когда правитель отмечает разросшиеся по спине шрамы, он, казалось, и без того до предела мрачный, превращается в чёрную бездну. Нет, его лицо не меняется, это что-то совершенно не внешнее. Оно идёт из глубин души, но чувствуют это все. Чувствуют и головы виновато вниз опускают, будто бы к смерти готовясь. Что она наступит, не сомневаются. Их надежда, их яркое беспощадное солнце вмиг окрашивается в могильный чёрный.       Хосок верить не хочет. И всё же перед ним лежит его родной брат. Хосок верить не хочет. Смотрит на тело — умирает. Он должен был ему весь континент подарить, он Чонгука хотел на трон мира посадить, чтобы плечом к плечу, чтобы только лучшее. Но вот он лежит, уже неживой. Хосок всё ещё не верит. Губы кривит, смотрит. Чон Чонгук должен был править, Чон Чонгук должен был жить. Чон Чонгук не должен лежать перед ним разодранный снарядом пушки. Хосок не верит. Но Чонгук лежит. Доминант лишь смотреть и может. Смотреть и пытаться хоть как-то это секундно пережить. Не получается.

Чон Чонгук мертв.

      Мёртв. Мёртв. М ё р т в. Одно единственное чёртово "мёртв" роится в голове ненасытными злобными пчёлами. Те жалят и умирают, умирают и жалят. Чону кажется, тело от этого яда распухнет и взорвётся вот-вот. Стоит, смотрит и не понимает: почему, если Гук перед ним бездыханным телом лежит, его собственное сердце колотится до сих пор. Так ведь не может быть, так не бывает.       Он перед отплытием ему защищать всю жизнь обещал, он его в лоб на прощание целовал, он счастливого пути желал. И через спустя несколько часов его потерял. "Так бывает разве?" — у себя спрашивает. Ответ не слышит, младший перед ним переломанный и израненный весь лежит. Весь мир сужается до одного единственного мира. Он молит всевышних о помощи, он молит Чонгука, чтобы тот вдруг ожил. В ответ лишь молчание получает. Мужчина не знает, сколько так стоит. Кажется, вечность.       Через какое-то время звуки становятся чуть ярче и заметней, медленно прорываясь сквозь чугунный занавес сознания, и Хо даже слышит собственное дыхание, хоть до этого момента и сомневался в том, что дышал. Холод множеством мурашек расходится от сердца к кончикам пальцев. Король медленно закрывает глаза и всё ещё не верит. Ему, верно, нужно сказать что-нибудь. Отдать приказ или отпустить. Ему сказать нужно что-то, но больше не выходит. Когда вновь раскрывает глаза, то ещё долго смотрит на брата, вот он, думает, лежит в жалких сантиметрах. Смотрит и пытается восстановить последовательность мыслей. У него в голове вакуум, перемежающийся с посторонними звуками и путающийся с воспоминаниями.       Вот Чон Чонгук был в его руках. И вот его нет. Вот Чон Чонгук спустя недели самозаточения с ним отобедать соглашается. И вот он мёртв. Вот Чон Чонгук себя поцеловать позволяет, но сам не отвечает. Вот Чон Чонгук обладать собой разрешает, и прямо в его руках разваливается весь по кускам словно бы. Но всё равно живёт. Вот он требует власти. Живёт. Вот он над Хосоком нависает. Живёт. Вот Чонгук понимающе кивает на просьбу поехать с Сынхёном. Живёт. И даже там, где на корабль вступает, говоря, что вернётся он, чёрт, ж и в ё т. Тогда почему же теперь он мёртв, если жил даже там, где никто ещё не выживал. Хосок не верит.

Хосок не хочет.

Хосок не может.

      В горле неприятный комок из гремучей смеси чувств. Ему очень хоть шаг сделать нужно, но тело кажется неподъёмно тяжелым. Настолько, что дом не пытается даже. Хмурится. Голова кружится настолько, что всё произошедшее едва ли не списывается на долгий кошмар. Губы расплываются в лёгкой улыбке. Он всё ещё смотрит на разодранное тело, но что-то внутри его успокаивает: Чонгук непременно вскоре вернётся. Он обещал же. Хо верит ему. Чонгук вернётся. Повторяет себе, подождать себя умоляет, держаться ещё хоть недолго. Чон Чонгук вернётся. Старший снова будет с ним мягок и аккуратен. Он снова будет учить Чон Чонгука дышать, когда дышать больно, он снова будет учить двигаться, когда сделать это невозможным кажется, он снова будет показывать, как вернуть самого себя. А младший лишь вновь и вновь будет слушать, внимать и повторять. Он будет язвить и дарить колючие взгляды. От его улыбки будет пахнуть ненавистью, такой же, какую ему Хосок за смерть Элиотт дарил. Он уже хочет вновь закрыть глаза, но только тогда вспоминает, кто именно перед ним мёртвым лежит.       Жмурится от тупой тяжести в голове и мышцах, в реальность вернуться пытается. Там, в реальности, всё неизменно. Холодный ветер порта и дымящийся горизонт. Там, у неба, перерезана глотка — королевским красным всё заливает. Хосок на руки свои смотрит и не знает, те правда в крови или кажется только. Реальность бьёт наотмашь. Чону кажется, с того мгновения вечность прошла, но на деле не больше минуты. Он на брата смотрит, не слышит сам, как просит безжизненно подготовить церемонию захоронения. Каждая проведённая рядом секунда дырявит сердце. Его небо топит, он ко дну идёт, глаза режет прямо поперёк сетчатки — и славно, он видеть этого не хочет больше.       Несколько последующих дней превращаются в бессмысленное размазанное пятно. В них каждый день начинается с фантомного присутствия брата рядом и заканчивается его реальным отсутствием. Король тысячи раз отпускает его невредимым и столько же раз встречает обезображенным трупом. Несколько дней растягиваются в одну длинную секунду, где брат ещё жив, а доминант всё ещё чувствует себя победителем. Он хочет остаться в том мгновении навсегда. Но он всё ещё король и уже никак не волнующая его война не перестаёт маячить угрозой перед глазами.       Его будит Марк. Он смотрит безэмоционально, но понимающе. Это делает всё ещё более гадким. Марк преклоняется и просит пройти за ним. Они подготовили церемонию прощания, хоть на ней и присутствует лишь малая часть знати этого королевства. Хосок безэмоционально смотрит на людей в парадном чёрном и думает лишь о том, что раздутая лживая грусть в глазах всех этих людей достойна смерти. Он не слушает ни одну из скорбных речей, ком гнева проглотить пытается, смотрит лишь на гроб и давится. Потому что чёртов Чон Чонгук, точно в насмешку, окружен по-королевски красными цветами, и даже несуществующая теперь половина лица скрыта, словно бы её лишь прикрыли алыми бутонами. Рядом с ним гроб второй, в нём выловленный чуть позже Чхве Сынхён. У того так же жуткие ранения. И всё же повезло больше. Король вдруг вспоминает Квон Джиёна, и смерть эта странной насмешкой на губах растекается. — Вам письмо, — Марк склоняется, протягивая конверт и один единственный цветок, заставляющий сердце Хосока судорожно сжаться.       Ему в ладонь укладывается нежный и одинокий бутон белой розы, короля он хмуриться заставляет. Конверт разрывается неровно, нервно и резко. Там написано совсем немного, но пары строчек остаётся достаточно для того, чтобы тьма породила самую чистую из существующих ненависть. Чон Хосок отныне никогда не забудет своего внутреннего холода. Чон Хосок никогда не забудет, как сжал беззащитно хрупкие лепестки принесённого цветка в собственной ладони и зародившегося внутри него нового безумия. Хосок больше никогда не забудет того, что его брат мёртв. "Шах. Песенка началась, а потом закончилась. Проигрывает тот, кто мёртв. Я всё ещё жив, а ты? Непохоже."       Доминант комкает в руках и розу, и письмо. Он от разгорающейся внутри ненависти трещит по швам буквально. Ненависть пузырится лавой, к глотке подкатывает. Глотку дерёт, в глазах темнеет. Письмо не подписано, но вязь букв превращается в слова, что звучат в ушах слишком едким и знакомым голосом. Он знает этот почерк, он знает этого человека. И посекундно представляет себе теперь, как из Дракона выдавливать его яд будет.       Квон Джиён зашел слишком далеко, и теперь вопрос его смерти прежде всего вопрос времени. Хосок глаза закрывает и чувствует, как горло это сжимать будет, как жизни лишать будет. Тот "всё ещё" жив и непременно об этом пожалеет. Саб говорил, что Чон не его смерть, король это оспорит несомненно. И если песенка началась, он её непременно оборвёт самым гадким способом. — Марк, — голос преисполняется какой-то невероятной в своей силе ярости. — Прикажи направить все силы на поиски этого чёртового Дракона. Переверните этот город, выпотрошите красные улицы, залезьте в каждый бордель и дом. Разрешаю любые меры. Режьте, ломайте, рвите, но притащите этого ублюдка сюда живым. Я хочу быть уверен, что прежде чем этот сукин сын сдохнет, он испробует на себе всё, что у меня есть. — С-слушаюсь, Ваше Величество, — голос саба слабо подрагивает, тот склоняется, когда чувствует, как король вытаскивает из его ножен меч. — Куда вы? — Марк позволяет себе один единственный вопрос и вспоминает вдруг, что такое ужас и страх. Доминант замирает лишь на секунду, медленно переводя взгляд с меча на слугу. Он смотрит на саба, и в глазах его бушует ненависть. Всепоглощающая, неустанная. — Мне поставили "шах". Теперь, выходит, мой ход.       Это солнце и правда стало чернее любого чёрного. Слуга понимает это окончательно в ту самую секунду, когда видит, как лицо Короля разрезает неправильная, почти безумная улыбка. Безумие это опасно смешивается с ненавистью. Там внутри рождается новое истинное чудовище. Оно пугает одним своим существованием. Чудовище злобно рокочет и обещает смерть любому, кто посмеет его окликнуть. У Чудовища острейшие ряды клыков, у Чудовища жуткие когти. И сомневаться, будто бы то не дотянется — умереть на месте.       И никто в самом деле не рискует помешать, даже если не знает, что произошло. Каждый чувствует, как взгляд короля всё вокруг превращает в кострище. Каждый чувствует, что чуть покачивающийся из стороны в сторону король отныне чёрная прожорливая бездна. Нет, каждый не чувствует это. Каждый это знает. На уровне инстинктов. А потому и отходит в сторону, не желая стать частью нового кровавого пути. Ведь на пути этом лишь безумие, ненависть, ярость и погибель. И кто на путь этот вступит, тот страшному Чудищу станет кормом.       Хосоку же лишь горло опаляет. Гарь оседает на языке. Он едва чувствует, как движется. У него в голове чередуются лишь два имени, одно любимо, но мертво, второе "всё ещё" живо, но ненавистно. У него в лёгких пепел собственной души. Чудовище родилось и теперь требует крови. Оно в нём точно ищейка, и доминанту плевать на всё, что существует вне его личной ненависти. У Дракона от рождения сердца не было, если он слова эти Чону написать посмел. У Дракона от рождения сердца не было, если он в пылу своей извращенной мести поступил столь жестоко. У Дракона от рождения сердца не было, если решил убить и Чонгука, и собственного доминанта. И Хо себе обещает, что слова эти в глотку чёртову сабу запихает, он с ним ещё более бесчеловечно поступит, он подарит этому ящеру самую жуткую из всех возможных смертей. Ведь пусть не от рождения, и всё же...

У Чон Хосока сердца тоже больше нет.

***

      Шлепки, запах алкоголя, секса и табака. Намджун болезненно сильно вжимает свитча в кровать и глаза прикрывает, двигаясь ещё рваней, чем прежде. Он никогда не умел создавать, но отлично рушил. Он никогда не умел спасать, но отлично помогал на пути саморазрушения. И не то чтобы это было столь необходимо, но Джиён предложил, а Ким оказался не столь благородным, чтобы отказывать. И именно поэтому они теперь делили одну на двоих кровать. Квон спрашивал, каким его хочет видеть Нам, и чтобы тот факт, что они решили использовать друг друга для снятия напряжения, младший представляет себя клиентом. Это очевидно неправильно совершенно, и всё же. — Каким ты хочешь видеть меня сегодня? — спрашивает Джиён, прежде чем начать избавляться от одежды.       И это цинично, но Намджун начинает понимать, отчего люди, однажды переспавши с Квоном, готовы платить ещё и ещё, до тех пор, пока в их карманах не останется и гроша. Джиён в постели невероятен. Он выгибается так, что это кажется невозможным, он умело ласкает и позволяет делать с собой всё что угодно, если таковым является желание клиента. Он говорит "возьми меня", и отказать почти невозможным кажется. Он говорит "глубже", и доминант с цепи срывается. Джун с черноволосым груб и едва ли не жесток. И это оказывается именно тем, что необходимо им обоим.       Грязный секс без прелюдий. На столе, у стены, в кровати, у самой двери перед выходом или по возвращению. Неважно. — Каким ты хочешь видеть меня сегодня? — спрашивает Джиён. Спрашивает и одежду с себя стягивает.       Близость без чувств не казалась чем-то непривычным или неправильным. Отсутствие чего-либо, кроме страсти и жара, образующегося во время их временного союза, делает всё проще и легче. Они просто раздирали друг другу глотки, оставляли на телах ссадины и засосы. Их секс куда больше был похож на сражение. Намджун вдалбливался с остервенением, Квон в отместку порой раздирал ему спину. И если в этом теле когда-то существовали ангелы, им оно пришлось не по вкусу. Они бы задохнулись, перегорели, превратились бы в пепел или в яду утонули. Там остались лишь перекроенные в извращенной нужде демоны, искушение и грязь грехов. По крайней мере, именно это столь усердно пытается показать старший. — Каким ты хочешь видеть меня сегодня? — спрашивает Джиён, когда принимается расстёгивать рубаху.       Намджун почему-то каждый раз молчит. Лишь так же раздеваться принимается. И всё же Джиён спрашивает. Спрашивает, ждёт несколько бесконечных секунд, а потом выбирает сам. Намджун молчит и взамен сокращает продолжительность ночи до нескольких часов. И не то чтобы он не знал, каким хочет увидеть Дракона. Вовсе нет. Просто боялся, что этот ответ окажется губительным для них обоих. А потому, когда Джиён спрашивает, Ким лишь точно так же начинает раздеваться.       Он берёт Квона грубо, но тот не жалуется. Стонет, гнётся, как люди гнуться не должны, просит больше и жестче. Старший голову запрокидывает, позволяет себя вдавливать в плоскость, когда сменяется поза, насаживается сам, царапается, кусается и следы зализывает после. Оттянутые волосы, синяки и сбитый темп — грязный секс в забытом Богами доме. Это место давно покинули святые, зато здесь могли сгореть они вдвоём. Джиён раздвигал ноги шире, активно подмахивал, выстанывал грязные ругательства. Нам ему всегда отвечал. Отвечал и думал, что таких как Квон золотом осыпали бы в замке. Таким, как Квон Джиён, созвездия дарят за близость. У Джуна с деньгами проблем не было с тех пор, как он Дракону душу продал, он тогда им обладать мечтал. Теперь он грубо имеет его в собственном доме, и каждый из них при всей страсти оказался вместе с тем поразительно холодным. Отсутствие эмоций было их нуждой. Их союз позволял создать им ощущение шаткой стабильности, их обоих это устраивало. — Ну что, стало легче? — с ироничным смешком каждый раз спрашивал Джун по окончании. — А что, не заметно разве? — около равнодушно каждый раз отвечал Квон, слезая с горячего тела. — Ещё пару раз и к праотцам воспарю. — Воспаришь? Это, конечно, едва ли, учитывая, кто твои праотцы.       Намджун стирает со своего живота сперму и поднимается с кровати. Он смотрит на то, как светает за окном, вспоминает, какой сегодня день и принимается одеваться. Свитч на это не реагирует, садится на прохладный пол и, дотянувшись до портсигара, закуривает. Он скребёт вязь татуировок на шее, касается пальцами крыльев свободы и выпускает в воздух сизое облако. Ким пристёгивает к поясу меч. Смотрит на подготовленное старшим письмо и вздыхает тяжело. Он не знает, что тот написал, но едва ли письмо это окажется длинным и пронизанным жалостью к королю. — Сегодня я уеду. — Знаю, — словно бы самому себе кивает Джи и тяжко вздыхает, когда обнаруживает, что фляга с ромом пустая. — Не выходи наружу без надобности, там неспокойно. Полагаю, меня не будет весь остаток месяца, так что постарайся не умереть за это время, — Намджун ждёт ответа, и старший лишь вскидывает руку в воздух, несколько раз небрежно взмахивая ладонью. Доминант воспринимает это положительным ответом. Собираясь уйти, он всё равно останавливается у двери. — Я ещё зайду?       Спрашивает. Спрашивает каждый раз, вместо ответа тишину проглатывая. Но всё равно заходит и отказа не получает. У них разные звёзды и разные истории, но теперь одни ночи и утро тоже одно. И мир их — лишь ещё одно имя отчаяния, и каждый из них всё ещё сам по себе, хоть друг за друга глотки грызть будут. Они вся своя радость и печаль, они сами себе бесконечная любовь и ненависть к самому себе. В темноте люди выглядят счастливей, чем днём, но, к сожалению, на них с Квон Джиёном это правило не распространялось. То ли оба они не были людьми, то ли в них просто не было счастья. Ким не знает. А потому спрашивает каждый раз и молчит, уходя по истечении отведённых самому себе нескольких секунд. — Ошейник нацепить не дам, а так... — черноволосый замирает на несколько мгновений, словно бы обдумывая, насколько честным ему стоит быть, затягивается и добавляет: — мои двери всегда для тебя открыты.       Джи в глаза себе посмотреть не позволяет, откидывается спиной на кровать и прикрывает лицо ладонью. Выглядит уставшим. Возможно, добровольно разбитым и расплатившимся за собственное правильное решение. Намджун смотрит на него и понимает, почему никогда не отвечал на чужой вопрос. Намджун смотрит и понимает, почему Джиён молчал тоже. Они просто боялись, что ответ окажется губительным для них обоих. И всё же оба выбрали путь саморазрушения. А Ким Намджун никогда спасать не умел и рушил гораздо лучше, чем создавал. Должно быть, потому на честность честностью отвечает тоже. — Собой, — говорит в пустоту, дверь открывая. Не оборачивается. Им это ни к чему. У них друг к другу целое ничего вместо чувств. У них грязный секс без прелюдий и хрупкая иллюзия шаткой стабильности. Квон Джиён использует Ким Намджуна, Ким Намджун использует Квон Джиёна. Просто взаимовыгодные отношения. И всё же он зачем-то поясняет: — Я хотел бы, чтобы ты был собой.       Ответа не ждёт, прочь выходит. Между ними ничего не поменяется. Просто взаимовыгодный обмен. Джун говорит это себе и сам над собой смеётся. Им это необходимо обоим — напоминает. И в капюшон глубже прячется, собираясь в путь. Иногда он ненавидел себя слишком сильно, но ему всё ещё было смертельно необходимо оставаться свободным от свободы, потому что иначе было слишком сложно дышать. Джи идеально подходил для этого.       Он напоминает себе, что всё в порядке, когда смотрит на небо просыпающейся природы, игнорируя чувство вины неприятное. Даже если они не вместе, даже если печаль попытается сломить его вновь, даже если небо снова будет застлано тучами, даже если он будет находиться в нескончаемом сне, даже если он всё время будет подавлен, даже если его крылья никогда не отрастут и однажды он перестанет быть самим собой, Намджун обещает справиться и не смотреть на перемотанное запястье, где всё ещё путается имя Сокджина. Потому что это его правда и его вина. Он его не забудет и, всё же, попытается двигаться дальше, даже если "без чувств" и "просто грязный секс". Всё в порядке, обещает, ведь он — свой единственный спаситель, даже если спасать не умеет, он не умрёт, продолжит идти вперёд бодрой походкой. И пусть внутри вина, пустота, боль и тьма. "Как твои дела?"— спрашивает сам у себя, разумеется, зная, что ответа не будет. Он в порядке, напоминает себе, и небо над ним прояснилось. Ему не хочется совершенно, и всё же он обещал ещё полетать, а для того смыслами новыми обзавестись необходимо и с болью расстаться. — Прощай, — шепчет. Шепчет, зная, что не забудет. Зная, что всё равно иначе не будет.       Ему ведь теперь о другом думать нужно. Он спасать не умеет, но его защищать учили. По спине проходит неприятный холодок, когда он думает о том, что Джиёна, при всей его силе, придётся оставить одного на столь длительное время. Не то, чтобы они не делали этого раньше, просто теперь столица королевства слишком опасна, и дом надеется лишь, что Дракону хватит рассудка на то, чтобы взять себе кого-нибудь из прочих своих Воронов в защиту. Берёт одного из коней на заднем дворе главного борделя, седлая его и покидая город. Улыбается неприятно. Понимает, что Квон Джиёну не хватит. Рассудка. Настроения. Мотивации.       И ему бы по домам прятаться, но ему нужно на себя Хосока отвлекать. Намджуну сложно представить, что будет, когда Король до конца осознает потерю. Скорее всего, Джиёну не хватит рассудка даже на то, чтобы в это не лезть. Письмо на столе тому подтверждение. Ким кривится неприятным мыслям о том, что покидает город, когда Квон Джиён больше всего нуждается в нём. Потому что Дракон и вовсе сам в пекло полезет, отыграет свою роль идеально. Послужит лучшей приманкой и отличным соперником. Только бы в могилу себя же не свёл. Доминант мысли этой смеётся тоже. Напоминает себе, что старший прежде всего Дракон, а потом уже человек. И так же следом надеется, что всё вовсе не наоборот. Тот ведь сильный, такие как Джи, не ломаются, об них ломают. — Я ещё зайду? — свой вопрос вспоминает и давится им. Это будет опасный месяц для Великого Дракона, ведь на него охоту открыли, и несколько раз доминант останавливается, собираясь развернуть коня и вернуться назад. Слишком опасно, слишком долго без защиты, слишком неудобное время. Намджун останавливался несколько раз, предчувствуя что-то уж слишком разрушительное в своей неотвратимости. И лишь чудом заставлял себя продолжать действовать по плану, запрещая себе думать, что по возвращению зайти уже будет некуда.       Ему эти мысли гнать от себя нужно как можно дальше. Он старшему верить должен, но верность на глаза давит, за ворот назад тянет, в очередной раз останавливая. Доминант уже почти к чертям всё посылает, коня повернуть собираясь, как замирает на месте. Ему назад путь заказан. Черноволосый ему время выиграть обещал, сейчас вернуться — всех под удар подставить. В Дракона не поверить — его подвести. Намджун на это права не имеет. На хмурое небо смотрит и у неизвестно даже ему самому кого просит, чтобы всё прошло гладко. Коня пришпоривает, даже думать себе запрещает о том, что Квон Джиён Чон Хосоку проиграет. Лисы Драконов не побеждают, и если Дракон себя Лисе схватить позволяет, значит это прежде всего выгодно самому ящеру. Он себя этим успокаивает, в лесной чаще скрываясь. Коня на галоп срывает, даже если и сам понимает, что раннее прибытие ему не позволит раньше вернуться.       Намджун останавливается лишь ближе к вечеру, разжигая огонь в лесу и позволяя себе несколько часов дремоты — конь слишком вымотан и нуждается в отдыхе. Ему нужно добраться до Церы — небольшого городка в северной части королевства. Путь до него был недлинным, не более трёх дней пути, и всё же все эти три дня казались Ким Намджуну сплошь адом, сотканным из неприятно плавящегося под кожей предчувствия наихудших событий, что будут ждать столицу. И сколько бы он ни запрещал себе думать о том, что Квон Джиён остался в эпицентре событий абсолютно уязвимым, он не мог этого сделать. Так же, как не мог и ослушаться приказа черноволосого.       Цера тем временем была столь же тиха и аккуратна, как и всегда. Небольшой рыбный городок приветствовал Кима криком чаек на берегу. В этом городе был лишь один бордель, и не стоило сомневаться, что он так же принадлежал Дракону. Местные вороны были уже готовы и осведомлены. Среди них так же находилось несколько столичных мужчин и женщин, отправленных сюда чуть раньше для того, чтобы всё организовать. Ни у кого не было прав на ошибку, каждый здесь дорожил своим миром и делал всё для того, чтобы грядущая война коснулась их, но не задела близких. Они относились к Ким Намджуну так, будто он сам был Дракон, и это казалось даже по-своему смешным.       Два дня. Два дня немого ожидания. Именно столько понадобилось, чтобы пиратские корабли замаячили на горизонте. Именно столько понадобилось для того, чтобы цель прибытия Джуна в Церу наконец добралась до них. И именно столько оказалось нужным для того, чтобы страшный слух о том, что король открыл охоту на Джиёна, обвиняя того в смерти иностранного короля и собственного брата, дошёл до города. Непомерная сумма вознаграждения и щедрые траты ресурсов лишь за одну голову. Их план работал. Дракон сделал из себя отличную приманку. Только вот в напоре Хосока не было ничего для них хорошего. Ведь сколь безумно много он был готов потратить на смерть черноволосого свитча, столь же ужасно разгневан и безумен он должен быть сам. И это так же заставляло доминанта сжимать меч крепче, то и дело оглядываясь в сторону столицы. У него всё ещё не было права возвращаться назад. У него всё ещё не было права не верить Квон Джиёну.       Лодка причалила ближе к вечеру. И, должно быть, именно тогда Джуну стоило понять, насколько опасны бывают не до конца обрубленные связи: вместо двух человек в лодке находилось четверо. И уже только это создавало Киму ряд неприятных проблем. Впрочем, куда более неприятной проблемой было, что незваными гостями стали всё тот же чёртов Чхве Сынхён и его рыцарь Тэян. Лишь представив эту неприятную встречу Джиёна с королём, чья роль уже была завершена, доминант против воли поморщился. Теперь он и сам не знал, что именно окажется опасней для Квона — обезумевший от желания крови Хосок или же не желающий поставить точку в этих обречённых отношениях Сынхён. Остальные же двое были ожидаемыми, а потому быстро взяв себя в руки, Нам тут же смирился с тем, что иначе всё равно уже не будет, и вернул всё своё внимание основной цели.       Чон Чонгук выглядел удивлённым. Он вглядывался в лицо Джуна, следуя за ним и тремя иностранцами. Он не выказывал своего изумления открыто, но всё же с поистине королевским требовательным любопытством ожидал объяснения. Он, казалось, был чем-то раздражен, но терпеливо ждал, пока они смогут остаться в более безопасном месте. Более безопасным местом был дом одного из рыбаков, которому Квон щедро выплачивал за сохранение некоторых из своих тайн. Фактически, этот дом, скромный и тесный, был ещё одним домом Дракона, в котором для привлечения наименьшего внимания жил мужчина, время от времени принимающий у себя пиратов с их грузом.       К их возвращению в комнатах уже разгорался очаг, в котором вскипала похлёбка и вода. Ставни здесь были закрыты, и как только все вошли, Ким тут же накрепко замкнул дверь, ставя у двери деревянный прочный стул. — Так как вас больше, чем я мог предположить, — с нажимом начал доминант, усаживаясь у двери и доставая меч, — мы выдвинемся не завтра, а послезавтра. Нам нужно достать больше провианта и ещё одну повозку. До момента отправления никто не должен покидать этого дома. Я, Сынри и Тэян будем дежурить у двери по очереди. Приоритет — жизнь Чон Чонгука. — Моим приоритетом является Его Величество Чхве Сынхён, — недовольно хмыкнул Ёнбэ. — Разумеется. На корабле пиратов и в своём королевстве, полагаю, должно быть всё именно так, но с того момента, как вы решили действовать вне установленного плана, вы обязаны подчиняться моим приказам. Считайте, что для вас я — воля Дракона. И на данный момент ни ты, ни твой король более не имеют для плана актуальной значимости, а потому, если вы решите поступать, как вам вздумается, я избавлюсь от вас. Нам ни к чему балласт. — Слушайся его, Ёнбэ, — положил доминант свою руку на плечо рыцаря. Он выглядел мрачным, но спокойным. — Он прав. Сейчас среди нас всех самым важным человеком является Господин Чонгук. — Что важнее, — прервал разговор Чон, — я хотел бы узнать, что здесь вообще происходит. Имитация нападения, имитация смерти. Я думал, мы уже направляемся в королевство Пак, раз уж это как-то связано с Драконом, но мы отчего-то всё ещё находимся в королевстве Ким. И я уже молчу, что Квон Джиён не сдержал своего слова. Он обещал мне, что я не покину столицы и смогу... — Проясним сразу, Джи никогда не нарушает своих слов, — бесцеремонно прерывает саба Намджун, серьёзно глядя на парня. — И всё, что тебе обещал Дракон, так это то, что браслет будет доставлен Пак Чимину, а ты во время начала войны будешь находиться на территории этого королевства. Ради этого он весьма перекроил свои планы, и именно по этой причине сейчас я нахожусь здесь, вместо того, чтобы защищать его от твоего обезумевшего братца, — казалось, если прислушаться, в голосе Джуна можно будет различить злобный рык. — В остальном же, до начала войны твоё местоположение остаётся на наше усмотрение, а сразу после её начала и вовсе никак нас не касается. Поэтому, если после начала войны Пак Чимин или Квон Джиён решат, что тебе здесь более не место, ты тут же будешь выведен из боя. Именно на таких условиях эта сделка прошла между Драконом и твоим господином. Вопросы остального происходящего в грядущей войне тебя не касаются. Ты не более, чем сабмиссив Пак Чимина. Советую считать это единственной причиной, по которой ты всё ещё жив.       Это был тот самый Ким Намджун, что казался страшной угрозой, даже если просто находился рядом. Его голос был полон стали, а в глазах звенел лёд. Было видно, насколько его тело было напряжено. Более он не был намерен отвечать ни на чьи вопросы. С той минуты он лишь безэмоционально проглотил свою порцию похлёбки и более не покидал места у двери. Вскоре был потушен свет. И даже так каждый был более чем уверен — за всю ночь мужчина ни разу не сомкнул глаз, неся свой пост. Он казался большой мрачной скалой, неподвижной в своей верности и молниеносной в реакции.       Оставив утром пост на Сынри, Джун осторожно вернулся в бордель. Ему нужно было отправить Квону отчёт и договориться о расширении необходимых им объёмов ресурсов. Стоило ему дописать последние слова и запечатать конверт, как гончий воронов сорвался с места, уже через несколько мгновений переходя на галоп. Существование двух лишних пассажиров не сулило, по мнению Кима, ничего хорошего, впятером было труднее передвигаться незаметно, да к тому же, между ними царила не самая приятная аура. И всё же, Намджуну не оставалось ничего, кроме как подкорректировать план передвижения. И потому второй гончий отправился в другую сторону, оповещать Воронов других городов, в которых Намджуну предстояло останавливаться вместе со своим новым грузом.       Когда ближе к вечеру он вернулся к рыбацкому домику, у входа сторожил уже Тэян. Он выглядел несколько раздраженным, очевидно, положение дел совершенно не было ему по нраву, и всё же он не смел ослушаться приказа своего короля. Каждый здесь пытался игнорировать вязкое напряжение, и это так же не добавляло шансов на успех. Однако, всё, что теперь каждый день волновало Ким Намджуна — безопасность, которую он не мог обеспечить Джиёну. Сколько бы раз он ни пытался себя убедить, мысли возвращались обратно в голову. И если бы только Квон не был обеспокоен безукоризненным выполнением данных обещаний, всё было бы проще: Чон Чонгука доставили бы прямиком к Пак Чимину, Чхве Сынхён отправился бы обратно в своё королевство, а сам Пак наконец бы двинулся с процессией в сторону королевства Ким, давая начало концу их долгого плана. Однако, Джи всё ещё держал своё слово, а Чонгук уже находился под защитой Намджуна.       Они двинулись в путь ночью. Их ждал ряд городов северной части королевства, потому как оставаться в одном единственном месте было слишком рискованно. На воронов так же была возобновлена жесткая охота. Это была долгая дорога до Ютты — города, располагающегося одновременно на территории двух королевств. Ютта входила в цепочку множества нейтральных территорий, когда-то объединяющих четыре королевства. Этот город когда-то стал местом примирения Минов и Паков, теперь же именно в этом городе Ким Намджун должен был дожидаться Чимина. Именно с этого города начнётся великая война. Доминант находил это ироничным.       Будь они не обделены временем, Джун непременно дождался бы новостей от Квона, прежде чем двинуться дальше. Но обходной путь до Ютты занимал не менее двух недель, а прямой путь был слишком большой роскошью, и потому дом был вынужден действовать самостоятельно, беря на себя всю ответственность. Их ждали десятки городов и провинциальных селений. Теперь они буквально не имели права задерживаться на одном месте дольше одного дня. Они останавливались и в лесах у рек, и в совсем мелких поселениях, тактично передвигаясь от места к месту. Напряжение лишь росло, но более никто не собирался пререкаться. Они сменялись сторожить Чонгука и Сынхёна каждые восемь часов, беря передышки лишь для пополнения провизии и отдыха коней. И чем дальше Ким Намджун отдалялся от столицы, тем большую тревогу он чувствовал за чёртового Дракона.       С десяток раз они нарывались на бой, и только в эти моменты Монстр позволял своей голове опустеть. Никто не должен был уйти от них живым, и раз уж он не мог находиться возле лидера, он чувствовал себя обязанным безукоризненно выполнять то, что ему поручено. В каждом новом городе им было всё сложнее и сложнее прятаться и не привлекать внимания. Время от времени им приходилось пережидать ночь в местных подземных лабиринтах красных улиц, по которым доставлялся необходимый товар. Джун никогда не понимал необходимости столь огромного множества подземелий, которые вырывались слугами Квона, и всё же был вынужден признать их пользу теперь.       Нет, никто не своевольничал, они послушно передвигались по составленному Кимом маршруту, и даже так группа из пяти человек была достаточно приметной, чтобы собирать на себя лишнее внимание. Неприятное внимание всё чаще оборачивалось кровавой расправой и бегством в очередной лес, где единственной радостью им был тот факт, что сейчас везде царило лето, и потому природа радовала их тёплой уютной погодой, не причиняющей лишнего дискомфорта — они редко могли позволить себе разжечь открытый огонь, ведь вздымающиеся в небо клубы дыма были едва ли не точным указанием их местонахождения. А потому, стоило им чуть погреться или отобедать, как они тут же засыпали огонь землёй и продолжали свой путь.       Они едва ли могли позволить себе безопасный и лёгкий путь. Во всём этом радовало лишь одно - никто не смел жаловаться. И даже ничего не знающий Гук не протестовал. Казалось, он готов был дать фору любому из присутствующих. Он шел с твёрдой уверенностью и сражался не менее остервенело. Однако всё так же говорил, что не принял стороны Чимина в этой войне до конца. Джун его не судил и делать этого не собирался впредь, Чон Хосок всё ещё был его братом, и ровно как Ким не желал бы предать Джиёна, его не желал предавать Чонгук. Впрочем, он был согласен с тем, что его брату пора остановиться, и именно это собирался сделать.       Так же на удивление доминанта, не жаловался и другой, куда более отвыкший от пеших дальних прогулок, сабмиссив. Более того, Сынри умудрялся не терять ни бодрости, ни энтузиазма. Он умело игнорировал буравящие его взгляды Сынхёна, занимал время увлекательными историями об увиденном за горизонтом и даже умудрялся поддержать Джуна, говоря, что даже если их связь с Драконом слаба, он, очевидно, почувствует, если с тем случится что-либо, похожее на смерть. Нам соврал бы, если бы сказал, что это нисколько его не успокаивало. И если бы не уверенность этого пирата в Квон Джиёне, доминант уже давно бы сорвался обратно в столицу. Когда об охоте на Дракона узнал и Топ, путешествие до Ютты, однако, в самом деле несколько притормозило. Мужчина предлагал вернуться хотя бы им с Тэяном. И это имело бы место быть, если бы только не было ещё опасней, чем возвращение их всех вместе.       Сынри тогда на предложение это лишь рассмеялся. Он, казалось, понимал, отчего столь рассудительные люди, как Ким Намджун и Чхве Сынхён так сходили с ума. Возможно, именно это его и смешило. И всё же, он, как никто другой, верил, что Квон никогда бы не отправил своего Монстра от себя столь далеко, если бы справиться одному ему было бы не по силам. Саб просил всех успокоиться и всё напоминал, что когда-то свитч жил и без их помощи. В этих аргументах было много "но", которые можно было бы оспорить, и всё же Намджун всё ещё хотел верить в своего лидера, а Чхве Сынхён хотел, чтобы Дракон верил в него. Находиться втроём вместе столь длительное время казалось едва ли невыносимым. Но они всё так же двигались вперёд до тех пор, пока Горы Ютты, наконец, не замаячили перед их глазами.       Стоило им добраться до границы этого города, каждый из них почувствовал облегчение и вместе с тем тяжесть нового груза. Их уже ждали Вороны, этот день был первым с момента отбытия, когда каждый из них смог позволить себе полноценный отдых. В Ютте люди не были озабочены ни охотой на Дракона, ни охотой на Воронов. Это был мирный город, полный какой-то своей внутренней красоты, приятных запахов специй, выпечки и мёда. Намджун наконец мог снарядиться в поход за провиантом в обратную дорогу. День начала войны был всё ближе, и это значило лишь то, что вскоре к ним присоединится Пак Чимин. — Могу ли я поинтересоваться? — Тэян, пошедший на рынок вместе с Намом, разглядывал прилавки, пока они проходили мимо того, что им не нужно. — Какова причина твоей столь активной агрессии в сторону моего короля? Помимо того, что он решил остаться здесь до окончания войны, разумеется. — Не пойми неправильно, — равнодушно ответил Ким, вкладывая в руку одной из торговок необходимое количество монет и загружая нескольких баранов в повозку, — это не более чем вопрос безопасности моего лидера. — И всё же, раньше ты был терпимей по отношению к нему. — Раньше он являлся частью плана и доминантом Джиёна. Я повторю ещё раз — не пойми превратно, нас с Квон Джиёном не связывает ничего, кроме моей по отношению к нему преданности. Я не претендую на него... — на несколько мгновений мужчина остановился, думая, как лучше сформулировать свои слова, после вновь возвращаясь к выбору провианта, — в эмоциональном плане. Однако, я могу назвать Джи своим господином, и как его личный пёс, я порву глотку любому, кто потревожит его спокойствие. Не то чтобы оно так уж беспокоило меня, просто таков мой долг перед ним.       Тэян чуть понятливо улыбнулся и кивнул, казалось, он понимал, о чём говорит Нам, и его собственное напряжение тут же несколько ослабло. Намджун продолжал ходить от прилавка к прилавку, закупая всё то, что может им понадобиться. И старался не думать о том, какова доля лжи спрятана в его собственных словах. Ведь эта ложь прежде всего предназначалась ему самому, потому как существовал ряд вещей, которые Ким никогда бы не смог игнорировать, и как бы он не плевался ядом в сторону Квона, тот всё ещё был единственным человеком, которого он так ненавидел и которому вместе с тем был столь благодарен. Квон Джиён был единственным человеком, после Ким Сокджина, способным вызвать в нём настолько широкий спектр эмоций, что сколько бы мужчина не старался, ему едва ли удалось бы до конца понять всё то, что он чувствует по отношению к нему. А потому было проще думать, что у него и вовсе нет эмоций.       Они как раз почти закончили необходимый им список, когда один из молодых воронят подбежал к ним, даря беззубую улыбку на перепачканном лице и протягивая небольшой клок бумаги. — Господин, Господин, это вам! — звонко оповещал их мальчишка. Он с любопытством разглядывал Намджуна, словно бы ожидая чего-то. Дом, прочитав короткое оповещение о том, что король, наконец, точно так же прибыл в Ютту, смог чуть расслабленно вздохнуть. Он потрепал мальчишку по без того торчащим во все стороны волосам и протянул ему небольшой мешочек с монетами. — Храни вас Великий Дракон! — воскликнул звонко мальчишка и, спрятав мешочек за ворот, тут же бросился наутёк.        Намджун не мог сдержать лёгкого смеха. Этот мальчишка вдруг напомнил ему о том, для чего он всё это делает. Сжав в руках клочок бумаги, он посмотрел на небеса. Пусть в его жизни было не столь много моментов для улыбок, он не выглядел ночами счастливей, чем днём, и был слишком далеко, чтобы защитить, он всё ещё обещал себе быть в порядке. Тэян, стоящий рядом, терпеливо ждал, пока его спутник, наконец, объяснит причину столь сильного облегчения на лице доминанта. У Джуна не было причин не отвечать. — Пора возвращаться домой.       И пусть он всё ещё немного волновался, всё шло так, как должно было идти. Никто из присутствующих вокруг ещё этого не понял, и всё же Пак Чимин прибыл в Ютту, а значит только что неофициально началась их война.