Bondage: Inkheart.

— Давно не виделись.       Чимин стоит на расстоянии двух метров, смотрит словно бы вскользь. В нём всё от голоса до взгляда — изморозь. "Давно не виделись", — говорит, Чонгук под этими словами рассыпается. У него сердце не бьётся, он глаз от доминанта оторвать не знает как. Старший находится рядом с десяток секунд, Чон уже может поклясться, что слышит, как непробиваемые сплавы характера со скрипом гнутся в нём. В нём эмоций столько в один миг, что тошнит, саб кулаки сжимает до побелевших костяшек, как стоять рядом, как дышать воздухом одним не знает. А Пак Чимину это всё тот же чёртов холод и "давно не виделись".       Гук лишь взгляд отводит. Думал, что вернулся к себе прежнему. Думал, времени, что они порознь были, чтобы вырасти, хватило. Склоняется перед ним, губу нервно поджимая. И совершенно теряет из виду тот момент, когда Пак мимо него проходит. У саба точно плоти кусок выдрали. Он ничего не понимает. Но доминант его уже Ким Намджуну руку жмёт, на него самого внимания не обращает. — Так ты и правда жив. Чудесно. Так вот о чём говорил Джиён, когда сказал, что с Её Величества Лалисы можно будет снять её бремя. Что ж, теперь мне стала понятней причина того, почему Дракон согласился мне помочь. Это должно сработать, если всё будет так, как мы предполагаем.       Он сухо справляется о положении королевства, что-то говорит про детей и, так как только он один может, игнорирует критические повреждения в Чон Чонгуке. У того же всё вдруг взрывается. Внутри и перед глазами. Жалкий месяц счастья перед глазами проносится. И даже так чертовски счастливым себя чувствует. Он в самом деле готовился к этой встрече. Он её в голове своей прокручивал тысячи раз. Всё равно не готов оказался. Потому что мир вдруг снова начинается и заканчивается Пак Чимином. Тот для Чонгука единственно неизменным является.       Гук столь долго себя восстанавливал, а его, точно мясо пушечное, под расстрел пустили. Изничтожили одним взглядом единственным. Испепелили одной невзаимностью лишь. У младшего на языке "я скучал" кровавое оседает. Он давится им раз в секунду и себя всё уговорить пытается, что привыкнуть стоило, что он этого ожидал. Ожидал, а значит ни боли, ни обиды жгучей чувствовать не должен. Но прогорклое разочарование дерёт глотку, пеплом внутри кружится. Саб запах гари ощущает и с трудом признаёт: это он сам сейчас догорает. Потому что век пройдёт, ничего не изменится — Пак Чимин был и останется болью.       У младшего мыслей столько было и планов. Теперь лишь стоит на месте, гвоздями прибитый точно, на месте распятый. Намджун его окликает, в сторону повозок кивает, в путь готовиться говорит. Чон запоздало кивает, вся спесь и уверенность за секунду жалкую испаряются. И только наблюдать себе за старшим позволяет. Тот как обычно статен. И разве что одет совсем не по погоде — почти всё тело закрыто, единственным участком открытой кожи лицо является. Это саба хмуриться неприятно заставляет. Ему хочется спросить столько всего. Ему снова расписать своими чувствами хочется всё вокруг, в надежде, что хоть так его Пак заметит. Молчит. Взглядом впивается в любимые губы, в вечный холод глаз. Изучает лицо будто бы по новой, запомнить хочет точно, и, чёрт, даже столь беспристрастным его любит.       "Я тебя люблю знаешь как?" — чуть не спрашивает. Молчит. Потому что Пак Чимин не знает. Молчит. Потому что от него хочется всё что угодно с ответом "да" услышать, но лишь на отрицание нарывается. Молчит. Потому что и сам не уверен, что знает, насколько чувства эти в нём сильны. "Я с тобой до конца буду, можно?" — давится мыслями своими же. "Ты меня не продавал ведь, а если и продавал, то плевать", — на гордость себе наступает. Лишь бы только ближе, лишь бы услышал, лишь бы связь ощутить дал.       Чонгук умирает раз в десять секунд, пока Пак находится в зоне видимости. Умирает и возрождается на несколько мгновений, чтобы вновь до пепла сгореть. Он собственное безумие физически ощущает почти что. И пусть Ким Намджун, тот, что преданности непреложной образец, смотрит на Гука с намёком на непонимание, протягивая какой-то отвар, Чону плевать. Он напиток этот проглатывает, неприятного вкуса не ощущая. И лишь с ещё большей жадностью на своего доминанта смотрит.       Он всю дорогу глаз с него не сводит, задыхается, но только Чимином жить и продолжает. Едва не на смерть биться готовится каждый раз, когда тот в отдельный экипаж садится. Он ведь так жизни саба лишает. Всю дорогу Пак молчит, игнорирует каждый взгляд, лишь с Джуном и Сынхёном разговаривать соглашается. Они обсуждают войну, что началась в ту секунду, как Король добрался до Ютты, распределяют дальнейшие действия и говорят о шестнадцатом июля, что наступит не более, чем через неделю.       Чонгук причин не знает, но поездка кажется ему одним смазанным пятном, где он помнит либо Пак Чимина, либо ничего более. Чай, которым его поят, на вкус гадкий. Младший его раз за разом проглатывает. И вместе с чаем проглатываются одни и те же: "Я скучал", "Я тебя люблю, знаешь как?", "Я с тобой до конца буду, можно?", "Ты меня не продавал ведь, а если и продавал, то плевать". Сильным быть пытается, у него не очень-то и получается. Потому что с Чимином никогда не получалось. Хочет показать, что сердца у него нет и не нужно, но то от тоски раз за разом само отрастает. Только чтобы от равнодушного взгляда сгореть, разумеется. И снова отрасти. Хочет показать, что крылья на месте, и никто на их наличие не повлияет — те сбрасывают тут же окровавленные от переломленных артерий перья, оставляя от себя лишь уродливые ветки и куски души младшего. — Делай что хочешь, только не мешай, — говорит король вторую свою холодную и пустую фразу, когда Чонгук всё же пытается объяснить причину того, почему он непременно должен находиться с ним на войне.       Говорит и отходит. Точно от чумы сбежать пытается страшной. Точно Чонгук чума эта и есть. Говорит и скрывается в комнате, когда они останавливаются в одном из городов. Скрывается и Намджуну приказывает никого к нему не пускать, кроме слуги. Слугой оказывается Генриетт, и Чонгук давится этим знанием, потому что Генри выполняет приказы, скрываясь в комнате короля и подолгу оттуда не выходит. А когда выходит, то на вопросы не отвечает, лишь рукава одежды одёргивает, взгляд отводит, поклоняется неловко и исчезает. Чонгуку рвать и метать хочется, напомнить, что это он рыжему мальчишке господин. Но чувствует ком неприятной вины, что тогда его оставил в лесу. И не лезет, хоть тот, кажется, цел и невредим.       Шестнадцатого июля они достигают столицы. Шестнадцатого июля Чимин смотрит куда-то на горизонт и говорит, что теперь война началась официально. Он позволяет себе дерзкую усмешку, и Намджун уверяет его, что до Чон Хосока эта чудесная новость донесётся не ранее, чем через три дня. Уверяет, спешивается с экипажа первым, позволяя увезти повозки дальше по маршруту, и спешит осведомиться о состоянии Квон Джиёна. Чонгук отмечает нешуточное напряжение в мужчине, что мрачнеет прежде, чем они скрываются из виду, и устремляется куда-то меж длинных рядов домов. И пусть Чонгук никогда не видел столь тихого начала войн, он был способен различить это напряжение, эту эмоцию в ком угодно. В нём самом жили точно такие же.

***

      Взмах меча разрезает воздух, вместе с тем очередной раз задевая кожу. Дыхание тяжелеет, а руки чуть подрагивают. Пальцы до побелевших костяшек впиваются в рукоятку меча, чтобы нанести ответный удар. Ни у кого нет ни единого права на поражение, а потому им остаётся лишь принимать выпады, чтобы контратаковать.       Джиён отскакивает в следующий момент, тихо шипя от боли, и лишь чудом успевает отбить удар доминанта. Ему приходится вложить в собственную оборону львиную долю силы, и в какой-то момент кажется, даже металл бастарда обещает переломиться. Мужчина чуть отскакивает в сторону и вновь выставляет меч для защиты. Хосок загоняет его в глухую оборону, и свитчу не остаётся ничего, кроме как парировать, уворачиваться или принимать на себя удары, если они кажутся не столь критичными.       Этот ад длился уже почти месяц, и, откровенно говоря, Чон был пугающе силён. Его не страшили собственные раны. Казалось, он был движим лишь одним своим желанием — изничтожить Джи, и это неплохо ему удавалось. Слепая ярость Хосока лишала его защиты, но вместе с тем делала его поразительно сконцентрированным во время сражения. Король пропускал множество ударов, но не обращал на последствия ни малейшего внимания, продолжая напирать. Квону то и дело приходилось переходить на лёгкий бег и попытки скрыться. Раны его не успевали заживать, а дыхание восстановиться, как новый бой уже обещал начаться.       Столица стала похожа на ад. Мало кто осмеливался выйти на улицу, и всё же Дракон не имел права прятаться, ведь тогда король и его слуги начинали потрошить красные улицы, а Воронам становилось всё сложнее и сложнее давать им отпор. И всё же те поддерживали своего лидера, защищали свои дома, пытаясь выиграть хоть несколько часов отдыха черноволосому свитчу. Каждый раз они забирали на себя Орлов, выслеживающих Квона, каждый раз кто-то уходил в последний бой. Кровь лилась рекой, и мужчине уже было сложно сосчитать, скольких он потерял. Каждый день приходили новые и новые цифры. Безликие, сухие. Джиёну это не по вкусу было. И всё же он их считал.       Девять. Тринадцать. Шесть. Девять. Четырнадцать. Пять. Каждый день новое число. Дракон каждое запоминает, в себе хранит, дань уважения им своим боем личным отдать пытается. И потому не прячется. У него права такого нет. Каждый раз в бой новый вступает, бастард от крови отмывать не успевает. Орлам глотки перерезает, крылья им вырывает, с кровью перья смешивает. Те наступают интенсивно. Всё чаще и чаще. В его собственных крыльях дыры прорезают, а потом за это же своими жизнями платят. Только от одного всё избавиться не может никак.       Чон Хосок самим Дьяволом одержим словно бы. Его удары точны, отработаны так, что даже воздух вокруг него отравленным кажется. От него кровью воронов несёт. Он бездна прожорливая, а в глазах его такой мрак, что Квон нехотя признаёт — он перестарался. Тот с катушек всех срывается, барьеры прорывает один за одним, ничего, кроме Джиёна перед собой не видит. И в бой бросается в ту же секунду. Старшему против короля ни рефлексы, ни опыт не помогают. Доминант его оттесняет раз за разом, и с каждым новым боем Дракон готовится, что тот последним для него станет.       Он с десяток раз от него лишь чудом каким-то спасался, в домах мирных жителей прячась. Это выигрывало ему порой несколько дней мучительной боли. Городские его выдавать отказывались, как могли прятали, молчали. Джиёну отплачивали за то, что Воронам простых людей трогать запрещено, и что за нарушение правил этих неизменно наказание приходило. Его прятали у себя и старики, и дети. Мужчины и женщины. Они обрабатывали ему раны, давали одежду и даже оставляли у себя на ночлег, деля с ним стол. Квон всегда уходил тихо, вместо себя оставляя с десяток золотых монет. Потому что долго скрываться было слишком большой роскошью и требовало непомерно высокой платы.       Тело, без того израненное, подвергалось новым атакам и новым битвам. Хосок не сдерживался никогда. Напирал со стальной решимостью. Он был Надеждой этого королевства, но вот надежда лишилась надежды, и сама существовать перестала. Он был ярким Солнцем, но вот Дракон его в чёрный окрасил, и то стало ещё более беспощадным. Квону теперь пожинать плоды остаётся лишь, что до хлопьев обжигающих белых, едва ли не снежных испепелены. Его просили остаться и остановиться, себя на погибель не отправлять. Джиён лишь улыбался привычно, небрежно взмахивал в воздухе ладонью и уходил. — Если буду лишь прятаться, смогу выиграть нам не более недели, но если буду давать отпор, быть может, прежде чем он меня раздавит, я успею выполнить свою часть плана.       Джиён всегда улыбался и при встречах язвил, ещё более Чона раззадоривая. Щурился, точно слепая лисица, вернуться не надеялся. Потому что Хосок уже не живым был, хоть и двигался. Бездна прожорливая по сути есть лишь чёрная дыра. Это земли неплодородные или отсутствие дна вовсе. Чон сам себя жаждой крови изничтожал и чуть что с места срывался, желая Квона в фарш перекрутить. Свитч не смог бы победить обороняясь, и всё же это было всё, что ему оставалось. Из раза в раз отбиваться, останавливать меч мечом и ждать, когда король начнёт использовать и второй тоже. Чон Хосок прежде был одним из тех, кого называли истинными мастерами меча, и теперь Дракон едва ли даже в мыслях смел оспорить это звание.       Уши его забивал звон стали и собственное громкое и грузное сердцебиение. И всё же, порой он также умудрялся вывернуться, выкраивая себе время для нескольких неглубоких ран. Его игра была опасной, однако, он не имел права отказаться от участия, ему оставалось биться и считать дни. Дни и жертвы. Жертв было неприятно больше, и они всё ещё оставались безымянной грудой цифр. Девятнадцать. Один. Двадцать два. Пять. Тринадцать. Пять.       Свитч опасливо пятится и вновь уворачивается. Его оттесняют столь беспощадно, что ему рассмеяться остаётся только. Хосок наносит следующий удар, в этот раз вонзая меч в плечо. Мужчина вскрикивает от боли и тут же старается увеличить дистанцию между ними. Рука кровоточит, как и все прочие оставленные королём отметины, Джиёну кажется, он сам едва ли не пенится изнутри. И всё же улыбке с лица пропасть не позволяет. В конце концов, уставши ждать, пока дом очнётся от своей боли, предложил начать игру. В конце концов, он не отрицал, что "мат" поставить могут именно ему, нет, он был к этому готов. И, также, в конце концов, он не мог отрицать, что это приносит ему какое-то своё собственное удовольствие.       Драться с противником, превосходящим собственные возможности Дракона, было для него достаточно большой редкостью. И пусть сражения сулили ему долгие мучения, боль и смерть. Он с ними всю жизнь бок о бок прошел, смерть — его мать, она ему и сестра, и любовница, и боевая подруга. Она одна всегда рядом будет, она его никогда не бросит. Джи её не боится. Он к встрече с ней был готов всегда. Главное, прежде свою часть плана завершить. И пусть у него не получится быть единственной жертвой, он сокращает их количество до минимума.       За плечом следует кисть и торс, нога, шея. Хосок в бою неистовствует, всю силу и ненависть в удары вкладывает. Напирает, кружит в своём адском вальсе, Джиёна в жертву своим демонам приносит. Отбивать атаки становится сложнее, когда новые раны начинают накладываться на ещё свежие, но чуть более ранние порезы. Раны открываются одна за другой, их меньше не становится, и лёгкая одышка превращается в полноценную нехватку воздуха. Тело тяжелеет. И даже если он тоже короля невредимым не оставляет, тому всё нипочём, кажется. Квон делает шаг вперёд, а после не менее трёх назад. У него немного перед глазами плывёт, а меч уже едва ли кажется подъёмным. Но лишь челюсти стискивает крепче, чтобы рывком следующим контратаковать.       Удар за ударом — верная подруга всё ближе подкрадывается. Квон в голове отсчитывает дни, что он продержался, и всё пытается раскидать, хватит ли этого времени, если из этого боя он выбраться не сможет. Кровь на языке перекатывает собственную, едва находя время сплюнуть её, и прежде чем в самом деле понимает это, заваливается на один бок. Дышит тяжело, то, как её великолепие Смерть пальцы в его волосах путает, игнорирует. На меч опираясь, встать пытается, руками окровавленными за эфес цепляется, ещё чуть дольше продлить время их схватки старается.       Хосок смотрит на него с немой пустотой в глазах. На лице его не находится места ни радости, ни предвкушению победы. Силы не рассчитывая, ногой под дых пинает. Джи только воздух хватать и остаётся жадно. Меч в сторону отлетает. Свитч смотрит на него, не дотянется — знает. Ему и подняться-то чем-то непосильным кажется почти. Чон одну ногу ему на грудь ставит, давит на кровоточащие раны, тьмой глаз всё заливает. Квон себе кричать запрещает, смотрит глаза в глаза. — Ты говорил, что не я твою песнь начинал, и не мне её, значит, заканчивать. И всё же, — безумный, но вместе с тем абсолютно безэмоциональный оскал разрезает лицо доминанта, когда он вновь приподнимает ногу и вновь с силой впечатывает её в грудь, — сегодня я поставлю тебе "мат".       Джиён хрипит, концентрируя всё своё естество не на звуке — на движении. Всё в нём обращается в инстинкт, драконья натура кровавой усмешке стереться с лица не позволяет. Он не слышит слабого крика и слов короля, лишь чувствует, как второй, всё же задействованный в бою меч в его ладонь погружается. Боль прожигает тело изнутри, свитч всё так же от второго клинка взгляда оторвать себе не позволяет. И именно это позволяет ему второй рукой в лезвие впиться. Хосок на меч давит, стремясь проткнуть Квону для начала глаз. Он медленно шевелит губами. Джиён не слышит слов, в нём всё направлено на попытку не дать лезвию цели конечной достичь. Рука дрожит жутко, Дракон в меч намертво впивается.       У него кровь по руке скатывается. Джиён удивляется — та не чёрная, оказывается. Кровь пропитывает одежду, жжет ладони болью, на лицо капает. В этом давлении вся ненависть Чона, всё презрение, вся боль потери. Лезвие всё дальше опускается, превращая расстояние до глаза в жалкие миллиметры. Черноволосый может поклясться, что мир весь вокруг замирает, время на кончике меча останавливается. Сознание вместе с кровью его покидает. Он ему не позволяет, зубы до эмали едва не крошит, всю силу свою в это сдерживание отдаёт. Смерть шепчет липкое "сдайся", пальцы изящные к глазам тянет, веки закрыть ему пытаясь. Дракон на это фыркает лишь недовольно. Смерть шепчет "дальше легче будет", тишину и покой обещает. Свитч смехом давится собственным. — Вам лучше отступить, Ваше Величество.       Этот голос разрывает пространство. Намджун стоит совсем рядом, но Квон его не видит всё равно. Замешательством пользуется, выворачиваясь. Меч рассекает кожу щеки и уха, зато глаз остаётся цел. Ким меча не убирает, изумлением на чужом лице в своих целях пользуется. Хосок непроизвольно несколько шагов назад делает. Они глаза в глаза друг другу глядят. Ким наступает, лезвие к чужой глотке подталкивает, порез неглубокий оставляя. Он, казалось, столько мечтал об этом. Но теперь не до этого. И кровью век пить не напиться, желание мести жжет глотку, между тем во взгляде остаётся холодный рассудок. Он мимо Джи проходя, меч из его ладони выдёргивает, в сторону его откидывая. Хосок уже в наступление перейти хочет, Намджуну план этот не нравится совершенно, он бы доминанта сейчас на месте выпотрошил, но приоритеты иные, верность снова глотку давит, а потому он лишь воздуха побольше в рот набирает, глаза жмурит и мешочек, что в руке сжимал до этого момента, что есть сил бросает, распыляя по воздуху облака жгучего перца.       Хосок закашливается тут же, глаза щурит, Ким этим пользуется, свитча, так же кашляющего от перца, несмотря на то, что Джун расстояние соблюсти пытался, с земли поднимает, за собой скорее волочит. Тот руками дрожащими дорожки мокрые с щёк стереть пытается, словно даже если и от перца те — всё равно слабость. По итогу лишь кровь по лицу размазывает собственную. По плечу хлопает слабо, говоря этим жестом, что и сам идти может, шатаясь вместе с ним, за угол очередной заворачивает. Он в ближайших поворотах подземелий останавливается, всё отдышаться пытается, да не перестающие драть глаза вытереть хочет. Намджун почти благородно отворачивается, делая вид, что ничего не заметил. "Не чёрные", — про себя отмечает. Выжидает терпеливо, когда старший дальше двигаться готов будет. — Ну что, теперь обратно пошли, — Джиён делает между словами долгие паузы, жадно вбирая в лёгкие воздух, и, шипя от боли в руке, оставляет на стене кровавый след ладони, когда отталкивается от неё. — Я выронил кое-что... очень... важное... — Ты совсем обезумел?! — Нам шипит злобно, уже схватить за другую руку хочет, но осекается. Свитч смотрит на него в слабом свете прибитого к стене факела. В глазах болезненная поволока и ещё что-то, напрочь перекрывающее все возможные причины для отступления. — Я тебя чуть ли не чудом оттуда вытащил, думал, уже и не успею, а ты вернуться туда собираешься? Неужели так на смерть нарваться хочется? — Там мой...портсигар. В нём среди прочего находит... — кривится весь от боли, замирает, слова с трудом выговаривает, — находится яд, способный меня... убить. Нельзя... оставить его… там.       Джи не отвечает, взгляда отвести не позволяет, а потом, по истечении нескольких секунд, отворачивается всё же, возобновляя свой путь так, словно бы только что выдал доминанту монолог длиною во всю жизнь. Он жутко хромает и несколько раз едва не спотыкается о собственные ноги. Младшему глаза закатить лишь остаётся. — Помрёшь ведь, чёрт, — рычит он, послушно следуя за свитчем. Готовится ловить его в любую секунду, взгляда от израненной пыльной спины не сводит. — Я не просил меня спасать... — Мне не нужно твоего разрешения для того, чтобы спасти тебя, — Намджун вздыхает тяжело, перекидывая руку шипящего свитча через свою шею и придерживая того рукой за талию. Пояснить спустя несколько секунд решается: — Я спасу тебя, даже если однажды ты возненавидишь меня за это, разве не так поступают с членами семьи?       Джиён замирает вдруг, смотрит на Кима удивлённо, доминант лишь раздраженно фыркает, стискивает чужой бок, заставляя Квона болезненно зашипеть, и толкает вперёд, продолжая путь. Всё это вызывает у Дракона тихий смешок, и всё же он чуть расслабляется, позволяя себе опереться на младшего. Слова всё ещё кружатся в воздухе и кажутся слишком большим откровением. Они кое-как добредают до испачканного кровью Джи места, Нам лишь озирается опасливо, когда свитч выпутывается из его рук, направляясь куда-то ближе к одному из домов. Шевелит ногой криво срезанные мечом куски собственной мантии и глухо сваливается на один из стоящих в тени ящиков.       У него страшно дрожат и кровоточат руки, и всё же он умудряется подобрать свой портсигар, тут же выбивая оттуда самокрутку. Та с трудом поджигается, черноволосый затягивается, расслабленно обмякая и прилипая к стене без того перепачканного им дома. Сизые облака воспаряют куда-то вверх. Мужчина обводит пространство вокруг себя помутнённым взглядом, смеётся хрипло. Кажется как никогда прежде уязвлённым отчего-то. - Так-то лучше...       Намджун сжимает от злости челюсти. Как он только повестись мог на это, думает. Сам себе кивает, разумеется, единственный яд, которому Джиён погубить себя позволит — трубочки никотиновые. Недовольство всё своё уже высказать хочет, когда замечает, как крепко свитч портсигар в пальцах стискивает. И понимает вдруг, что яд не в никотине вовсе. Джиёну сам портсигар уже яд. Он его единственный из дому забрал, когда тот, кого он единственным отцом признаёт, во время прошлой войны погиб. Яд назывался страшным словом "сантименты", и даже Великий Дракон не имел против него никакого иммунитета. — Этот яд погубит нас всех, но не знать... этого яда на себе было бы куда ужасней, не правда ли... Джун~а? — Квон усмехается тихо, говорит через силу, слабо слишком и честно. Выпускает из себя сизые облака и тушит самокрутку, пряча её обратно в портсигар. — Ну, пошли... чего встал? Или хочешь... чтобы нас Хосок... нашел? Совсем обезумел что ли, я же... ранен... — глаза прикрывает, память об отце отпускать всё равно не позволяет. — Знаешь, если честно... — начинает он серьёзно, словно бы скажет сейчас невиданную прежде этим миром мудрость, — тебе придётся... тащить меня на своих руках... — попытку выдавить улыбку выдаёт за саму улыбку, попытку вновь поднять отяжелевшие веки выдаёт за полноценный взгляд. Не договаривает, Джун на себя его тянет, чувствует лёгкую дрожь в чужом теле и крепче сжимает. На плечи его свои взваливает и поднимает, чувствуя, как кровь медленно пропитывает спину. Среди прочих хрипов Дракон всё ещё пытается шутить. — Нечего искать у неба ответа, за что тебе всё это... а то я сейчас подумаю... что я наказание какое-то... — шепчет на грани слышимости. — Заткнись. Просто заткнись, хоть на несколько минут, ладно? — Намджун голос в сталь превратить пытается, путь наикратчайший ищет, крепче израненные ноги руками стискивает, подкидывает, чтобы удобней, бежать пытается. — И подыхать тоже не смей, слышишь?       Рычит сердито, ответа не получая, в ближайшую дверь стучит, не говоря лишних слов, вглубь проходит, просит хозяев доставить по адресу письмо, чистой воды и ненужных тряпок. Те кивают тихо, с ужасом разглядывая состояние мужчины на спине доминанта, всё, что есть только предоставляют, опасливо на дверь косятся. Джун промывает раны, с огромным трудом кровь останавливает и надеется лишь, что раз дышит ещё, значит всё будет в порядке. Раны перевязывает тем, что под руку попалось, спутанные и слипшиеся от крови волосы мочит, с кожи пот то и дело выступающий стирает. К вечеру у дома, в котором они скрылись, повозка останавливается, Намджун платит щедро и подбирает Джиёна на руки как можно мягче.       Ему вопросов по возвращению никто задать не осмеливается, Намджун мрачен и пуст. Сынхён смотрит на чужие раны с ненавистью, Сынри с опаской. Ким у кровати свитча садится, смотрит в тишину полным стали взглядом. — Жить будет, — сухо рвёт воздух доминант. И тем не менее никого не подпускает. Сидит грозным сторожевым псом, меч в руке сжимая. Чхве порывается сделать шаг вперёд, Джун его останавливает, меч направляя в сторону иностранного короля. Тот делает ещё шаг и тут же слышит тихий рокот: — Следующий шаг я буду расценивать как акт агрессии. Мой Господин ещё в вашу прошлую встречу дал понять, что не желает иметь с вами контакта. И до тех пор, пока он не очнётся, никто, кроме меня, к нему не подойдёт.       Сынхён смотрит на доминанта с презрением, на Джиёна перемотанного взгляд переводит и, кривясь, всё же отступает. Но не уходит. У стены противоположной точно так же садится. — В таком случае, я дождусь, пока он очнётся, здесь. Это будет достаточно безопасным расстоянием?       Чхве почти что рычит. И весь его светлый облик окончательно осыпается ему же под ноги. Открытый этому миру король в бездну тёмную шаг делает. Точно так же, как и Джун, меч в руках держит. Всем своим видом напоминает, что святых не осталось — он последним был и больше им никогда не станет. Одним взглядом клянётся младшему, что когда его свитч очнётся, он Нама на кусочки порежет, изничтожит. За то, что послушался и одного его оставил. За то, что спас только в этот раз. За то, что имел возможность рядом быть, когда сам Чхве не мог. За то, что Чонгука, а не Джиёна приоритетом поставил. И за то, что верный до зубовного скрежета, тоже убьёт. Потому что только он один с Квоном быть должен. И если Квон Джиёну рядом цветок кровавый нужен, сам им станет.       Чимин на это смотрит со стороны и только вздыхает тяжело, думая, что Квон продешевил явно с платой, когда помогать соглашался. И вместе с тем поражается стойкости. Намджун смотрит на него пронзительно, Пак без слов просьбу удалиться подальше понимает. Ему комнату по просьбе подготавливают подальше, и он в ней скрывается тут же, прося позвать к нему Генриетта. Парень тут же приходит, склоняется и короля раздевать принимается. На столе разложены множество порошков, Генриетт хмурится, отмечая, как неприятно разрослось очередное пятно. — Постарайтесь больше отдыхать. У нас в запасе ещё несколько дней, пока Господин Хосок поймёт, что война уже началась, и неизвестно, через сколько дней тем более узнает, что вы находитесь уже в столице.       Голос парня спокоен, он преисполнен мудрости и рассудительности. Чимин устало прикрывает глаза, морщась от боли, и медленно кивает. Он хочет не думать, не дышать, он так чертовски вымотан, неделя та, что они обратно добирались, из него сил вытягивает больше, чем всё то время, что он в самоизоляции провёл. Там под глазами Чон Чонгук отпечатывается, каждый его взгляд, вздох, движение. Он тела не чувствует, но связь в нём одном на протяжении стольких месяцев кипит, и он каждую эмоцию не то что ловит — на себе ощущает. И саб его рассыпается. Паку себя четвертовать на месте прямо хочется. Но даже взгляда лишнего не позволял. Потому что тогда смотреть с презрением придётся, а у него на языке лишь одно чёртово: "Я скучал".       Доминант слугу, что в кожу ему мази ничем не помогающие втирал, отпускает. Рыжий парнишка руки смачивает, глаз за чёлкой прячет, одежду одёргивает. — Прости, — говорит, улыбается славно. — Вам не о чем беспокоиться, — шепчет мальчишка, кланяется, улыбается, виду не подаёт, что его боль изнутри дерёт. — Надеюсь, эта ночь покажется вам спокойной.       Дверь прикрывает за собой, Чимина один на один с самой собой оставляет. Пак судорожно выдыхает, на подушки откидывается, и когда дверь вновь приоткрывается, то едва не давится воздухом, тело, полное некрасивых пятен, прикрыть стремится. Радуется, что в комнате тьма кромешная, одно окно лишь источником света служит, тела не освещает. — Как ты прошел? — дрожь из голоса убрать пытается. Чонгук взгляд в сторону отводит. Не уходит. — Боюсь, сейчас в большей мере все обеспокоены состоянием Квон Джиёна, — он сильным быть пытается. — Я вызвался охранять ваш покой. Мне никто не отказал.       Чимину жмёт сердце, а в лёгких воздух не иначе как раскалённый. Он на Гука смотрит, но упорно видит, как на его руках умирает Шуга. Позволить себе этого не может. Ровно как и глаз отвести от освещенного лунным светом саба. Ему бы сказать хоть что-нибудь. Когда сердце чернильное сжимается сильнее, то, кажется, никогда разжаться снова не сможет. В себя образ полуночный впитывает, запомнить обещает.       "Я тебя люблю знаешь как?" — чуть не спрашивает. Молчит. Потому что Чон Чонгук не знает. Молчит. Потому что от него хочется всё что угодно с ответом "да" услышать, но лишь на отрицание нарывается. Молчит. Потому что и сам не уверен, что знает, насколько чувства эти в нём сильны. "Я с тобой ещё хоть мгновение, можно?" — давится мыслями своими же. "Ты меня спасёшь ведь, а если и нет, то плевать" — лёд в себе растрескивает на куски. Но в реальность возвращается жестокую. Кривится. Ему лишь бы только дальше, лишь бы не услышал, лишь бы связь никогда не ощутил.       Чонгук ему не иначе как петля, не меньше, чем самый страшный грех. Чонгук ему самый порочный взгляд, Чонгук — самый невинный смех. Доминант смотрит на него и выгнать не смеет. Смерть потому что из покоев своих ещё прогнать никому не удавалось. Доминант смотрит и молчит. Потому что истинный его как минимум причина, чтобы жить. А максимум... Куда ему максимум, когда рядом саб стоит. Пак смотрит и молчит. Смотрит, губ не раскрывая спрашивает его: "Я тебя люблю, знаешь как?", " Я с тобой ещё хоть мгновение, можно?", "Ты меня спасёшь ведь, а если и нет, то плевать". — Тогда тебе отказываю я. Ты мне не подходишь.       Говорит. Говорит и вкус губ чужих вспоминает. Говорит — изнутри сгорает. Говорит одно, глазами всё ещё иное спрашивает: "Веришь ли ты в любовь мою, как в Бога верит народ?", "Сможешь ли ты смерть мою пережить так, будто бы то лишь дождь летним днём прошел?", "Простишь ли ты мне глупость мою, если я тебя никогда более не отпущу?" — спрашивает и ответа не ждёт, пытку свою продлевает. Каждую секунду по сердцу новому сжигает, Ангелам в себе зарождаться запрещает. Чонгук смотрит глаза в глаза, и то ли в самом деле каждый заданный вопрос замечает, то ли то просто время замирает.       И если первое, то Пак каждое слово назад заберёт, больно снова невыносимо сделает, чтобы всё то, что "Да", стало "Нет", и всё то, что "Нет" превратилось в надменный смех. Боль, чтобы ненавидел, прямо в вены доставит, шипеть заставит. А если второе, то не знает, можно ли таким счастливым быть, можно ли в мгновении этом навсегда остаться. — Почему? — Я не чувствую безопасности.       Времени на раздумья себе не даёт. То, что "безопасность" эта прежде всего самого Чонгука касается, сказать не позволяет. На дверь кивает, однако, озвучить не может. Потому что Чонгук не иначе как петля, не иначе как самый страшный грех. Чонгук — невинный взгляд и порочный смех. И смерть ещё прогнать из покоев своих никому не удавалось, но Чимин обещает попробовать. — Я буду за дверью, но всё равно здесь. Вы можете позвать меня, если вам что-то понадобится.       Гук склоняет голову и нехотя выходит. Пак думает, что всё необходимое у него уже есть. Всё, что нужно, за дверь вышло, покидать его отказывается. Засыпает едва-едва, и не уверен, что поутру себя соберёт обратно. Каждый раз, просыпаясь, на дверь смотрит. И плевать, что уже на один глаз слеп. И плевать, что второй тоже ослабевает. Он не глазами смотрит, он душой за дверь заглядывает. Тепло чувствует, кашель жуткий сдерживает. И когда пора вставать, лишь коротко приказывает слугу вновь позвать. Рыжий мальчишка долго колдует над видом короля, затягивает руки в тугие перчатки, смотрит с отчаянием, но вопросов лишних не задаёт, выйти помогает.       Быть равнодушным, когда сантиметр "между" кажется непостижимо большим расстоянием, становится едва ли возможным. Он собирает всех в комнате, где Квон "едва", но дышит, и план действий обсуждает. Отмечает, что следы усталости пролегают мрачными тенями под глазами каждого. И продолжает тактику рассказывать: шестнадцатого июля со всех сторон открылись очаги войны, и теперь болезнью страшной королевство поглощают. Когда вести одна за другой Хосока засыплют, будет уже поздно, ему обороняться лишь останется, и даже если состояние Дракона ужасно, он справился с ролью своей на отлично — армия ослаблена, ресурсы потрачены достаточно.       Им остаётся лишь всё подготовить и ждать. Ждать новостей, и когда очнётся Квон. Джун его обтирает, из помещения прочь всех прогоняет, глазами стеклянными смотрит на него. У Монстра взгляд уставший и потухший. Чимин отлично его понимает и выходит. Ожидание последних дней становится чем-то около невыносимым. Он отмечает, как стремительно пустеют улицы и как столь же активно наполняются подземелья под и рядом с борделями. Они все между собой связаны. И теперь у каждого здания вооруженные вороны стоят, все как один облачённые в чёрно-синюю форму. Они держат и меч, и щит. Щиты до последнего украшены одним огромным перечёркнутым личным гербом Квон Джиёна — гербом Королевского Бастарда.       Все люди Дракона готовы к войне, и к своему удивлению Пак замечает так же и то, что с той секундой, как Вороны вышли строями в защиту, никто не смог вторгнуться в охраняемый ими периметр. Они стоят все оловянными солдатиками — стойкие, нетленные. И в бой срываются, как только Намджун говорит, что пора начинать. Война вспыхивает в столице спустя четыре с половиной дня. Война пожарами слизывает пустые дома, заливает улицы кровью и превращает небо в нечто затуманенное. Квон приходит в себя на третий день военных действий, и тут же включается в действие. Все вокруг вдруг легче дышать начинают.       Армия Пака многотысячная сливается в единое месиво со столь же многочисленными Воронами. Они давят числом. Дракон отдаёт умелые приказы, передвигает по картам фигурки, на пару с Паком сочиняет всё новые стратегии и игнорирует недовольные взгляды двух доминантов. Черноволосый весь в бинтах, и даже то, что раны не очень-то и способствуют его свободной жизнедеятельности, не обращает на них никакого внимания. — Почему не сбежал прежде, чем оказался в столь ужасном состоянии? — с хреново скрытым волнением в голосе интересуется Джун. — Было слишком увлекательно, — служило ему честным ответом.       Вместе с Джиёном возвращается и странная уверенность в победе, и жизнь. Он расставляет роли, точно бы создаёт увлекательный сценарий, на битвы людей отправляет и улыбается хитро. Так, как улыбается всегда. Словно бы вовсе и не его жизнь висела на волоске. Словно бы и не было ничего значительного в том, что он против врага разъярённого шел без права убить. И это неважно совершенно, что в его арсенале из возможностей находились лишь оборона и редкие удары, чтобы враг не дай бог разгадал, что свитч сдерживается, лишь имитируя полноценное сражение. — Отрадно видеть вас живым, — ёрничает мужчина. — Взаимно, — возвращает ему король.       И также абсолютно игнорирует, что пусть стало легче, напряжение между каждой личной драмой натужно трещит. Им не до личного, у них тут жуткая война, полная чужих жертв. У них всех столица — красный океан. В расход идёт всё, что есть, Чон Хосок, на удивление, продолжает выполнять функции короля. Джи получает весть, что Пираты наконец также обратно добрались и теперь тоже в войну вступить готовы. На Сынри смотрит, всё доверие во взгляд вкладывает, кивает медленно и встречать товарищей собственных отправляет.       У них с минуты официального начала времени на сон не остаётся почти. И когда Джиёна ни один из доминантов с отрядами воевать не отпускает, он сплёвывает себе под ноги несколько грязных ругательств и спускается в подземелья: раненые прибывают, и рук даже при всей подготовке не хватает, а он пользу приносить собирается реальную, в крови купаться иной способ находит. Думать о том, что среди прочих воюющих также бьются два его истинных предназначения и один, тот, что ближе любого родного, доминант, запрещает.       В бой вступают все, среди военных, закрывая лицо, бьётся даже чёртов Чон Чонгук. Дракону же выйти не дают. Стратегию доверяют и раненых. Чимин думать о том, какая это, должно быть, мука, не хочет. Уходит и сам с головой в бой. По возвращению от крови отмывается, просит Квона невзначай раны проверить и перевязать. На короле нет лица — он людей своих хоть и к победе вёл, но смерти в руки отдавал. Джи смотрит на это равнодушно и не говорит, что мёртвых тоже считает.       Война высасывает эмоции и ресурсы. Жизнь высасывает их же. Несколько раз войскам приходится отступать, хотя чаще, конечно, приходят вести о сдачи позиций Чона. Чонгук на это каждый раз хмурится, порывается начать свой план в действие претворять, Намджун ему на это головой качает и объясняет: третьей стороны в их войне не существует, не лети — сгоришь заживо. Тот смотрит и соглашается. Не потому что в чужой правоте убеждается — для вида и на время. Чимин это видит и не настаивает. Чем бы дитя не тешилось, правды не узнало бы лишь.       В очередной раз к столу подходит, фигурку на карте сдвинуть собирается. И вдруг ужасное понимает. Как перед глазами темнеет, как боль к самой глотке комом подкатывается, как терпеть более не получается. Чувствует, как ада волна подступает. Ему дыхание перекрывает, от рези во всём теле на куски рвёт. Земля из под ног выходит, карта и фигурки со стола прямо за ним срываются, рядом падают.       Приступ накрывает его внезапно и неотвратимо, напоминая, что болезни на планы плевать. Она времени прозапас давать не намерена. Мучает, забыть о себе не даёт, планы нарушить все обещает, карты спутать, доску шахматную сжечь, ход ещё один сделать не позволяет. Пак задыхается. Боль прошибает так, что из глаз слёзы стекать одна за одной начинают. Он краем сознания суматоху вокруг себя отмечает, но взгляда не отводит лишь от Чонгука.       Паку глотку дерёт до хрипа сухого, он к сабу лишь руку тянет, не слышит, что ему говорят, и говорят ли что — не знает. Внутри отрицание кипит. Темнота стенки внутренностей смолой жгучей пачкает, всё собой заполняет. Саб в ужасе замирает, ни на миг ничего не понимает. К Богу своему тянется, руку его крепко сжимает. Чимин сам не знает, что ему говорит, не уверен, что хоть один внятный звук себе позволяет. Из последних сил в глаза смотрит. — Забудь всё, что видишь сейчас, — приказывает. — Забудь, Чон...Гук...       Его отчаяние жуткое заполняет, от боли корчится на полу, верить, что таков его конец, мучительный и жалкий, не хочет. Размазывающимся по поверхностям взглядом провожает Сынхёна, стремительно Гука уводящего прочь. Дверь захлопывается вместе с надеждой на что-то лучшее. Он за сердце хватается, борется сам с собой. На кромке сознания смех застревает — Смерть ещё никто из покоев своих не выгонял.       Он сам себе от боли кричит, что ему рано ещё, что ему нельзя, но тьма веки ему прикрывает, тьма колыбельную доминанту поёт. Он слушать её себе запрещает, лицо от холодного дыхания всё отвернуть пытается. Тщетно. Тьма смотрит на него глазами любимыми, спрашивает: - Я тебя люблю, знаешь как? - Я с тобой до конца буду, можно? - Ты меня не продавал ведь? И если продавал, то плевать.       Чимин тьме своей улыбается, сопротивляться не может, права на себя отдаёт. У тьмы его волосы цвета каштана, у тьмы его взгляд самый порочный и самый невинный смех. Тьма его и петля ему, и наслаждение, и самый ужасный грех. Он тьме своей ни на один вопрос не отвечает, свои задаёт, унести себя на самое дно позволяя: — Веришь ли ты в любовь мою, как в Бога верит народ? — Сможешь ли ты смерть мою пережить так, будто бы то лишь дождь летним днём прошел? — Простишь ли ты мне глупость мою, если я тебя никогда более не отпущу?       Тьма улыбается и молчит. Каждое "Да" в каждое "Нет" превращает, в Чимине корни свои пускает, а потом целует его и обнимает. Пак вкус любимых губ узнаёт, на поцелуй поцелуем Тьме отвечает. Та шепчет: "Закрой глаза, я тебе спою", "Сердце дотла спали, я своё отдам", "Вечным сном усни, я тебя провожу". Чимин улыбается. Глаза закрывает, песню слушает. Чимин расслабляется. Сердце дотла сжигает, о новое руки греет. Чимин доверяется. Засыпает.