Пятый

«Думает парень ночь напролёт, Ту ли девчонку в жёны берёт. Можно влюбиться и ошибиться. Ах, если б всю правду знать наперёд!»

      Земля еще пахла вчерашним дождем, мокрым скошенным сеном и почему-то персиками. Джим лежал один, посреди заброшенного сада, и над головой медленно опускался уже чуть тронутый осенью треугольный листок. Неожиданно он ускорился, закружился, затрепетал под напором мощного порыва ветра и упал на лицо, обдав глаза холодными колючими брызгами. Хоппер открыл глаза и обнаружил себя в незнакомой спальне. Из едва приоткрытого окна тянуло прохладой и моросью. Он спал один, под лёгкой мягкой простыней цвета ночного летнего неба и совершенно без одежды. За окном уже совсем рассвело, и туманное утро напоминало о себе лёгкими проблесками света за полупрозрачными занавесками. Голова болела урывками, словно пустой колокол, на котором нерадивый звонарь изучает основы мастерства. Он перевернулся на живот и уткнулся носом в простыню. От нее исходил едва уловимый запах персиков и… секса. Часы на стене очнулись от ночной дрёмы и начали мерный отсчет. Хоппер насчитал семь… У него еще полчаса, чтобы собрать в голове обломки сумбурной ночи.       Мозаика складывалась неохотно, местами остались пробелы, словно следы от пуль в картине неизвестного художника.       Они привезли его к воротам собственного дома, и Джим не сразу понял, куда его тащит здоровый кудрявый парень в пиджаке. «Дэнни», — подсказало услужливое подсознание. — Отвали, я сам! Катитесь обратно!       Он еще немного постоял на ветру с ключами в руках, нет, еще и с папкой. Точно, он прихватил папку с копиями дел в Управлении. И бандиты подбирали выпавшие листочки и запихивали на место. Высший пилотаж. Затем полюбовался, как Дэнни пересел в другую машину, и протрезвел окончательно, как ему тогда думалось. Сейчас это утверждение не представлялось столь однозначным.       Парни укатили, переполошив пол квартала скрежетом шин. Или это у Джима тогда звенело в голове. Он никак не мог вспомнить, сам поставил машину в гараж или какой-то седовласый жилистый мужчина. Зато хорошо помнил лицо Джойс. Уставшее и отрешенное. С ввалившимися глазами, мокрыми, потемневшими. Он вроде что-то бубнил в оправдание, рассказал об Оди. Точно не помнил. Где-то сверху скрипели двери, в одной из них нарисовалось перекошенное злое лицо Джонатана, из другой просунулся сонный Уилл. Кажется, этот седовласый предлагал ужин. Точно, предлагал, и Хоппера едва не стошнило даже от мыслей о еде.       Потом был кабинет. Джойс пыталась уговорить его спать, привела куда-то, в эту спальню или нет, он не помнил. Он хотел читать дела и оказался в темном кабинете с длинным столом и округлой лампой с абажуром. Лампа впечаталась в мозг особенно отчетливо. Ее свет больно давил на распухший глаз. А потом боль стала меньше, и сейчас почти исчезла. Он напряг скрипящие извилины, и память вывалила дворецкого или кто он там. Гилфорд, надо же, вспомнил. С мазью, вонючей мазью цвета гуталина. Джим не хотел, но Джойс провела по лицу, холодным, почти невесомым прикосновением. И он позволил ей помочь намазать горящую физиономию. Тогда хотелось снять пиджак, рубашку, попросить пройтись кончиками пальцев так же мягко по предплечьям, синякам на боку, ноющим ребрам, одно за другим, медленно и нежно, чтобы прохлада переливалась, как утренняя волна, едва касаясь. Но что-то удержало в тот миг. И Джим не решился.       После Хоппер сидел один, и медленно погружался в темень и грязь листочков с ровным текстом. Ему все равно не было понятно, как Пятый, пришедший из нашего мира, стал Берлом Галахером. Об этом стоило спросить при личной встрече. Он усердно вчитывался в список достижений: налеты, убийства, рэкет на торговлю и местных богачей. «Робин Гуд» из соседней вселенной грабил только богатых, показательно раздавал часть денег бедным, платил деньги семьям своих погибших парней. Дальше кусочки мозаики пошли не линейно. Но то, что всплывало, было ярким и целостным.       Вот он наткнулся на спрятанный под столешницей потайной ящик. Какого черта его понесло под стол? История умалчивает. Джим долго ищет замочную скважину, как заправская ключница тыкает ключами в черное матовое окошко под ящиком размером с дюйм. Тыкает до остервенения, пока случайно не проводит по нему пальцем. Окошко из матово-черного становится ярко-синим, раздается щелчок. В ящике аккуратно сложенные две папки. Первая — копия дела Лонни Байерса. Хоппер читает его прямо на полу, опершись спиной ножку стола. Ему неудобно, болят ссадины на спине, а потом ощущения смазываются. Он сжимает кулаки, изощренно матерится и ему до смерти хочется разрядить в Лонни обойму. Кажется, пару раз молотит кулаками по полу, обдирая слегка подсохшую кожу, и слизывает с костяшек кровь. Снаружи стучит Джойс, Джим слышит ее голос, но не открывает. Не сейчас, пожалуйста, только не сейчас… Он не сможет смотреть ей в глаза.       Джим отлично понимает Марка и своего двойника: Лонни в ярости избивал Джойс, а когда она упала, потеряв сознание, озверел окончательно и решил привести в чувство парой выстрелов в упор. Пули достались двенадцатилетнему Джонатану. Тот, не раздумывая, бросился спасать маму. Результат — несовместимый с жизнью. И Джойс на грани помешательства. Хоппер мог только догадываться, как его двойник сумел получить липовое заключение о четырех не опасных ранениях и выкрасть тело парня. Это уже вдвоем с Марком, понятно без бумажек. Джим держит в руках это заключение, и ему хочется выть от бессилия. Это чувство повторяется с новой силой, и не сразу отступает. Он снова ныряет на несколько часов назад. Лонни отказывается от начальных показаний, новая экспертиза, Джонатан пропал, и Лонни обвиняет Джойс, доказывает, что стрелял воздух, чтобы привести в чувство. Блестящий адвокат… дело не доходит до суда и закрыто в связи со смертью подозреваемого. Он смотрит на посмертные фотографии. Горло от уха до уха. Прямо в камере предварительного содержания. Квалифицировано самоубийство. Жаль, только порезался. Надо было еще самосожжение там совершить. Видимо, Марк или его парни позабыли зажигалку. Ему очень хочется знать, участвовал ли его двойник, но никак не спросишь.       Стуки и шуршание за дверью прекращаются. Почему — тайна, покрытая мраком. Новая картинка и новое дело. Хоппер жадно всматривается в лицо Дианы и совсем детское личико сына. Серьезный малыш, на Сару не похож. Почему-то ему от этого легче. Скупые строчки о работе агента под прикрытием Джеймса Хоппера. В другой части страны. И как добыл собственный файл? Семья по программе защиты свидетелей. И все не важно. Важно теперь только две фотографии страшной расправы: истерзанные, обгоревшие… Он даже про себя не может выговорить слово трупы… вспышка сознания… Слова Марка…       Он роется в ящике и находит странный листок, весь исписанный комбинациями цифр. Пьяный мозг усердно ищет в них что-то. Большая часть вариантов перечеркнуто. Два из них нет. Не соображая, что делает, Хоппер дрожащими руками берет трубку с кнопками со стола и набирает второй. Гудки… долгие, как коридоры в городском морге. Первый… он уже протянул руку в кнопке отбоя, и в ухо стреляет сонный хриплый голос подростка: «Хай… это кто? Вам маму или папу?» Хоппер заворожено молчит и чувствует, как по щеке ползет слеза… другая… он рвет лацканы пиджака, верхние пуговицы рубашки и, кажется, задыхается. Молчит в трубку, захлебываясь не выплеснутыми рыданиями. А затем он слышит голос Дианы. Точно такой же, как у его Дианы. И тот же вопрос: «Джим? Это ты? Это ты? Ты выпил?», а на заднем фоне плач малыша и недовольный мужской бас. Он не отвечает и медленно скользит пальцами по невероятно тяжелой трубке. Джим все понимает, и это давит его к полу. Он, точнее двойник, инсценировал смерть родных, он спрятал их от мира и его преследователей этой ложью. Пока они не исчезли сами, измученные переездами, одиночеством и равнодушием. Только Хоппер не отпускает, он не может. Джим до скрежета понимает его, себя такого. Вот он, смятый листок — последняя попытка найти. Где-то двойник по своим каналам пробил часть номера, и долгие муки собрать мозаику. Напрасно, все напрасно, как у него самого. Отчаяние, страшное отчаяние. Он —черная дыра, всасывающая в свою орбиту все дерьмо мира. И близкие с трудом вырываются к жизни. Хоппер кое-как собирает бумажки в папку, запихивает в ящик и закрывает. Раздается громкий щелчок.       Потом еще одна брешь в сознании, и дверь открывается, в кабинет влетает Джойс. Дворецкий нашел способ открыть кабинет. Она ничего не говорит, просто прижимает его голову к себе. А он плачет, горько и отрешенно. На коленях на голом полу, почти под столом, упершись руками, чтобы не рухнуть вниз. И медленно, медленно, словно по зеркальному покрытию, приходит в себя. Вдыхает тот самый аромат пряностей вперемешку со сладкими тонами персика. Его мокрое лицо все еще на груди у Джойс, и ее дыхание, как бегунок кардиограммы: вверх-вниз, вверх-вниз.       Ее холодные руки гладят его взмокший затылок, и становится легче. Джим рассказывает про Джонатана и Лонни. Про себя почему-то нет. Он говорит и говорит, прерывисто и глухо. Сигарета кочует из его нетвердой руки в другую, тонкую, мелко подрагивающую, и обратно. Как маятник: туда- сюда, туда и обратно. Теперь его очередь. Не утешать, нет. Она плачет и колотит его кулаками по всему, до чего может дотянуться. Как вы могли утаить это? Зачем? Она не слушает оправданий, не берет во внимание, что все это не с ними, а с их двойниками. Хоппер терпит, эта боль, как бальзам на истерзанную душу. А затем внезапно притягивает к себе разъяренную Джойс и целует в губы. На теперешним разум, это надо было делать аккуратно и нежно. Но тогда разум уснул. Он целует ее со звериной страстью, почти кусает, не обращая внимания на свою распухшую губу. Металлический привкус крови лишь распаляет.       Еще одна утерянная часть мозаики. Разум не в состоянии фиксировать события, Джим взлетает ввысь, подгоняемый страстью. Не получается вспомнить, он отнес ее в спальню, или это она вырвалась и потащила его за собой, приманила искрами в дразнящем взгляде. Только вспышка — он прижимает ее к стене, кажется здесь, в спальне, не важно. На весу, прижимает всем телом, и целует, глубоко, с ненасытностью изголодавшегося самца. Перед глазами искры и горьковатый запах костра, невесть откуда взявшийся. Или запах выжженной травы, политой щедрым дождем. Он несет ее к кровати, падает на спину, словно в темное ночное озеро посреди леса. И ощущает, что она тоже дрожит, целует его в шею, и там припекает огнем страсти. Джойс сама стаскивает с него пиджак, и пытается расстегнуть жесткие пуговицы на рубашке. Он видит только ее запрокинутое лицо, раскрытые губы, и пуговицы рубашки с треском летят во все стороны — он больше не может с ними возиться. Туда же летят странные завязочки на ее платье. Кажется, он разрывает их зубами, или руками. А Джойс выгибается под ним с грацией дикой кошки. Его несет. Огромной горячей волной вечернего океана, вобравшего в себя все солнце, утонувшее в его водах на закате. Вверх-вниз, волна и откат, втягивающий кусок берега. Такое мягкое податливое тело под руками, вьющееся в его грубых ласках. Джим держит ее за хрупкие плечи и почти не может дышать. Боже, он еще может соображать. А остатки разума подсказывают, что надо притормозить, и дать хоть немного мягкости. Джим гладит ее по груди, по этим жестким соскам, и захватывает их губами, рывками сползая ниже, на бедра, пока не достигает искомого. Он словно рыба на жарком берегу, шершавые скомканные простыни напоминают мокрый песок. Но страсть немного отступает и дает возможность обхватить губами и ласкать под ритмичные толчки. Джойс вскрикивает, выворачивается, ныряет под него и… «Что же ты со мной делаешь», стонет он от нового прилива, запрокидывает голову, не в силах противостоять. Они почти на гребне. И тут мир останавливается, замерзает, атомная зима сковывает их тела, мгновенно остужая в осколки льда взлетевшую, как Икар, волну. — Мама… Мама, ты здесь? Мне … Это последнее, что Джим помнит. Дрожащий голос Уилла и шепот про какой-то пожар за дверью. Он просыпается, медленно вырываясь из объятий промокшего персикового сада, лицом в простыню. И уже полчаса дышит ароматом ночного секса вперемешку с крошечными вкраплениями ее духов. И, как ни старается, не может вспомнить, сумел ли он после вознести до небес самую необыкновенную в его жизни женщину. Или они так и остались на замерзшей вершине. Часы неумолимо отбивают половину восьмого. Пора ехать. Его одежда аккуратно висит на стуле, и это вселяет и надежду, и печаль: Джойс возвращалась. Господи, неужели он дрых, как бревно? Судя по тому, что ее нет рядом — так и было. — Мама у Уилла, ему сон ужасный снился, они спят. — Джонатан смотрит с открытой неприязнью и, кажется, не намерен пропускать Джима в комнату брата. Хоппер и не заходит — он просто смотрит в приоткрытую дверь. Маленькая, свернувшаяся в клубок, Джойс спит в подножье кровати, а Уилл — почти поперек в изголовье. Джиму очень хочется войти, взять на руки, и гладить подрагивающие веки и чуть дрожащие во сне губы, но ему надо идти. Через неплотно прикрытое окно слышны звуки подъезжающих авто. А еще надо где-то раздобыть рубашку с пуговицами.