Пятый

Я долгое время жил во тьме. Я привыкал к ней, и в конце концов тьма стала моим миром. Декстер

      Иногда случается, что встречаешь человека в первый раз в жизни, а такое чувство, что уже его где-то видел. И фотографии тут не причем. Хоппер внимательно вглядывался в мужчину напротив. Да, он сто раз за последние пару дней видел его фотографии во всех ракурсах, правда, преимущественно для уголовных дел, но все это было не то. Невысокий, ладный парень. Круглое лицо, тонкие усики над губой а-ля гангстер, пышная аккуратно подстриженная каштановая шевелюра, еще и чем-то напомаженная. Голубые глаза-бусинки смотрят предельно внимательно, и в них светит вполне неслабый ум. Пятый, красавчик в дорогом костюме, что сидит напротив и молча изучает Хоппера — это Берл Галахер с полицейских фото. А Джиму вспоминается еще что-то, странное, совсем не такой уверенный мужчина, какие-то обрывки, постоянно ускользающие, и нет никакой возможности сфокусироваться и поймать насмешливую химеру подсознания.       Еще десять минут назад шериф был уверен, что эта встреча продлится минут десять, он заберет Джейн и пусть чужой мир сам разбирается со своими проблемами. Беда в том, что Джейн так просто не заберешь, особенно, если ей в голову втемяшилось спасать этот гребаный мир. — Милая, детка, ты не понимаешь, что бы они тебе тут не наговорили — это их мир. Ты и так, насколько я понимаю, очень им помогла. Теперь пусть они спасают свой мир, а мы должны вернуться в свой. Еще не известно, чем такая мешанина вообще закончится. — Нет, еще не все! Мы закончим и все вместе отправимся домой!       Хоппер едва удержался, чтобы не схватить ее в охапку и выскочить к машине. Вместо этого лишь пнул со всей дури ногой стул. Джейн даже не стала его ловить, как это делала дома. Стул дугой пролетел полметра и с хрустом ломаемых ножек обреченно шмякнулся о стену. Лощеный хлюст с красными от бессонной ночи глазами даже не посмотрел в ту сторону, напротив, довольно мягко проговорил к Джейн: — Нам надо поговорить с твоим отцом, можно? Ты посидишь в соседней комнате, с Дэнни, он отличный парень, а мы не долго. Оди исподлобья удивленно посмотрела на них обоих и упрямо повела плечом. — Он не станет с тобой разговаривать! Он сейчас начнет тут все ломать и требовать, чтобы я послушалась и поехала. — Ну, может, так и лучше. Я обещал, что вы уедете утром… Эти спокойные слова вызвали бурю эмоций, как у Джима, так и у Джейн. Но Пятый не дал им вывалить все это. — Все, понял, не то сморозил. Хоппер, я серьезно, давайте поговорим! Я расскажу вам абсолютно все, что вас интересует. — Меня интересует забрать дочь и укатить нахрен с вашего гребанного мира! — Джим взорвался до чертиков в глазах и сам уже понял, что этот всплеск — его окончательная капитуляция. Потому сжал зубы, кивнул и даже натянул улыбку на лицо, правда, получилось только на губы — глаза так и остались сверкать в бессильной злобе, скорее всего на самого себя. А напомаженный красавчик в два счета уговорил Оди посидеть с Дэнни, а не составить компанию Марку, давно убывшему. — Они сейчас все равно возят, ты же понимаешь, что разом нельзя — подозрения, у нас еще однозначно пару часов в запасе. — У вас в запасе! — рявкнул Хоппер и послушно присел на тот самый вчерашний диван. Надо было с чего-то начинать, но Пятый молчал. И Джим спросил то, что само сорвалось: — И Марк сейчас что-то возит за рулем в такой кондиции? Ты в своем уме? Ты вообще видел его вчера? Пятый улыбнулся, по-настоящему, от души, как-то очень свойски: — Я таким его вообще никогда не видел. Не расскажешь, что вчера было? — У него спрашивай, — буркнул Хоппер, пожалев, что бухнул совсем не то, что хотел. Он и сам не ожидал такого. — Ладно, думаю, правильно будет представиться. Я Пятый. — Берчик закатал рукав и показал ту самую татуировку.        Джим невольно заинтересованно ее рассмотрел — похожая на ту, что у Оди. Он видел тату уже на фото из дела. Вживую пятерка с ноликами смотрелась совсем по-другому, немного странно на загорелой мужской руке с откатанной манжетой с запонками. Странное чувство охватило Джима — как будто окунулся в нечто мерзкое, неправильное, как концлагерь или тюрьма. — Похоже, да? Мы там встречались, мельком. Я бежал, а она меня видела, думаю, что видела. Не поверишь, так и не решился вчера спросить. Кстати, может называть Мистер Хоппер, я-то по привычке по-свойски, извините. Ты, ну, ваш двойник, мне здесь, как Джейн вам был почти год. — Да называй, как хочешь, мне все равно. Ты сбежал от них пацаном еще? — В самом деле хочешь знать? Никому не рассказывал полностью, незачем. Но тебе, наверное, надо. — Почему мне? — Ради нее. — Пятый устало прикрыл глаза и кивнул в сторону двери. — Попробую вспомнить, хотя очень не хочется, веришь? 1968 год. Наш мир. Лаборатория Кентсвилль — Пусть они уйдут! Уйдут! Я кричу что есть силы, молочу по холодному полу босыми пятками, и вижу только свои острые коленки и мокрую длинную рубашку в горошек. И еще чужие две пары ног в красных сапогах и белых штанах. Я даже не открываю глаз, мне страшно. Не знаю почему, мне просто страшно, всегда страшно, когда они приходят и привязывают меня к белой кровати на колесиках. Я уже не кричу, хриплю, а жгуты такие черные, толстые. Они толще моих рук. Мне холодно, мокро. Лампочки сверху едут надо мной. Они страшно колючие, не хочу открывать глаза, мне больно смотреть. Я все жду, когда начнется оно. Красные огоньки начнут выходить из моих ладоней, и мне станет тепло. А потом я проснусь на своей маленькой кроватке. И снова буду только с другом, теплым и пушистым. Без уха, ухо случайно оторвалось. Я долго-долго плакал тогда. Уходите, все уходите, я боюсь ваших звуков! Я боюсь говорить. 1971 год. Наш мир. Лаборатория Кентсвилль «Натан Баррет» Ничего себе, у меня получилось! Я умею складывать буквы! Они все время разные, эти люди в масках, так часто меняются, у них разные надписи на рубашках. Они меня учат, я люблю, когда учат. Но у меня не получается, и тогда они исчезают. Вместо них приходят другие. Не успеваю привыкнуть, но уже понял. Они боятся огоньков. Я стараюсь, чтобы их не было. Папа говорит, я должен научиться ими управлять. Грызу свои кулаки, до крови, мне не больно. Страшно, что не получается, и я плачу по ночам. Если не научусь, никогда не выйду из этих белых стен. Я хочу выйти, так хочу выйти! Хочу посмотреть на других, на их белые комнаты. Папа говорит, что не все люди живут в таких комнатах, интересно, в каких они живут? Но стоит мне разозлиться, и это начинается снова. Огоньки проникают за их белые мешки, за их маски, и зачем они их носят? Странно, раньше я думал, что это лица. Пока не появился папа. Я сначала испугался, у него все шевелилось на лице. А потом он показал мне меня в зеркале. Он всегда приходит, когда я уже не свечу. Может, я только с ним спокоен? — Вот такое детство. У твоей Джейн оно практически такое же. Белые стены и люди в масках. У нее может не в масках, но принцип тот же, поверь. — Рехнуться можно, хотя, я приблизительно так и представлял. — Нет, не представлял. Если бы я видел другое до того, то рехнулся бы. Просто другого не было. К моему счастью мне еще давали книги. Там были странные миры. Странные люди. В одном из них я оказался в одиннадцать лет. — А эти огоньки… — Они не убивают. Они, как бы это сказать, приносят в организм болезнь. Я тогда вообще не понимал, что они делают. Не поверишь, лишь лет в десять понял, что у остальных их нет. Думал, что все сидят в такой же белой дыре, как и я, пока не научатся управлять. — Научился? — Хоппер непроизвольно впечатался в спинку дивана и по спине медленно поползли струйки холодного пота. — Нет. Пятый замолк и пару минут внимательно изучал, как лицо Джима медленно покрывается капельками холодного ужаса. — Я могу замедлять, заставить себя немного приостановить, чтобы убежать и не ранить. Совсем убрать не могу. Боишься, Джим? — Так заметно? Другие не боялись? — Нормально держишься. Не бойся, это надо, чтобы я совсем вышел из себя. Контролировать эмоции я хорошо научился. А других не было. Я никому не рассказывал, даже тебе, то есть, твоему двойнику. — И Марку не рассказывал? И он ходит так с тобой и не знает, что… — Ходит и не знает, что в шаге от смерти, ты хотел сказать? Я знаю и хожу. И ты не представляешь, как оно, быть ангелом смерти. Ты вот знаешь, что может с тобой сделать Джейн. И ходишь же? Легче от этого знания? — Не знаю, лучше или хуже, не думал никогда. Она такая, как есть, мне не надо лучше. Не лезь не в свое дело. В Институте научился контролю? У Доктора Бреннера? Они, кстати, костюмы сделали защитные? — В тюрьме научился. Сделали костюмы, но полностью или нет они защищали, понятия не имею. Пятый, может, и научился владеть собой, у Хоппера с каждым разом это получалось все хуже. Он с силой ляпнул кулаками по дивану: — Ублюдки, создают оружие и понятия не имеют, как он него защищаться! Как они тебя наружу выпустили? Или в тюрьму это они? — Нет, в тюрьму это я сам, позже. У меня плохо с социализацией, представляешь? Хоппер хмыкнул, и его неожиданно отпустило. — Абсолютно не представляю! А я думал, ты как пай мальчик после своей белой психушки сразу станешь умницей, отличником и самым обаятельным ребенком в любой семье. Или не жил в семье? — Жил, почему же, в огромной куче семей. Они перевозили меня в Индианаполисе и упустили. Иногда мне кажется, что намеренно. — Бреннер? Нет, этот не отпустит, скорее убьет, так что не намеренно, поверь. — Не Бреннер, другие, что перевозили. Они боялись всегда. Я долго болтался, где попало, меня отлавливали социальные службы, помещали в семьи. — И? — Все всегда заканчивалось одинаково. Они болели, воспалением легких, прободной язвой, корью… еще не пойми чем… И умирали. Ты даже не представляешь, сколько похорон я повидал, впору работать гробовщиком или священником. Этот чертов черный костюмчик можно было носить постоянно. Я понятия не имею, что именно от меня исходило, какая болезнь — бесился, светил и все. Одна мама даже умерла от холеры. Она научила меня считать дроби. — Полезное знание. Пригодилось, хоть? — Ага, при расчете доз всякого дерьма. За наркоту и взяли на закладке. — Ты еще и нарик. Да не пыжься, с такой херней, я бы, наверное, вообще жить не хотел. — Бросил потом. А жить? Я не хотел, пару раз вены резал. Все думал, почему я такой убогий. Устал от всего этого, от одиночества, от тоски, от колючек в ладонях. Мне снилось, что колючки внутри меня, холодные, черные, а не красные и горячие. На себя наставлял –они входили — и ничего. Я плыл в этой тьме, и закидывал всю дрянь, что находил — колеса там, тебе не понять… Хоппер слушал Пятого, а представлял себя. То же одиночество, та же пустота, та же темнота. В нее ныряешь, барахтаешься… И продолжил: — Почему же? Бьешься, идешь на свет, как глубоководная рыба. И задыхаешься, и снова во тьму, уже не чужую, привычную. С ней и хорошо и плохо. — Надо же, удивил. Ну, тогда поймешь: потом решил — ну всех нахрен! Сами меня такого сделали, сами и жрите, дохните все подряд. — Пятый посмотрел Джиму прямо в глаза. Там была приглушенная ярость, загнанная на задворки сознания. Забитая, потерянная, словно прошлогодний снег. — Знаешь, сейчас не похоже, что ты весь мир убить готов. Что изменилось? — Однажды меня вызвал надзиратель и попросил показать татуировку. Я смертельно испугался, дальше не очень помню, но оказался на свободе. Далеко, я в другом конце страны торчал. И приехал в ваш Хокинс. Что смотришь, будто линейку проглотил? Узнал, что папа Бреннер теперь там базируется. Подумал, стоит навестить, узнать, познакомиться поближе, так сказать. Все равно искать будут, так почему бы и не зайти по-родственному?