Пятый

«Хорошим быть сложно, средним — скучно, приходится быть плохим»

      Родителей не выбирают. Как не выбирают цвет глаз или длину носа. Правда, и это со временем люди научились корректировать, подстраивать под переменчивые каноны капризной моды. У Пятого было огромное множество родителей, и судя по теплым ноткам в голосе, Хоппер не чувствовал в нем никакой обиды или разочарования в тех людях, которые пытались дарить свое тепло обездоленному странному мальчишке, лишь горечь оттого, что он не мог впитать в себя это тепло и приносил им взамен только могильный холод.        При упоминании имени Бреннера тон Пятого изменился. Это был уже не тот мальчик, который искал в строгом, но добром папе понимания и утешения в белом одиночестве. Перед ним сидел взрослый мужчина, прекрасно осознающий, что сделал с ним этот человек. И все же Джим невероятным шестым чувством уловил, что подсознательно Пятый все равно считает Бреннера своим отцом, злобным, неудачным, демиургом, который родил то чудовище, которым Берчик себя ощущает. А своих и любят, и ненавидят всегда во всю ширину чувств, причем грань между этими чувствами весьма относительна. Перемена эмоционального фона ощущалась во всем: слегка побелевших губах, вытянувшихся в тонкую линию, едва заметно заострившемся подбородке и главное, во взгляде. Он стал прозрачно пустым, словно Пятый смотрел сквозь пространство и время. Даже воздух в комнате стал на порядок тяжелее, незримо загустел едва не заискрил. Хоппер невольно ощутил, как покалывает у него между пальцами, но сдержался, чтобы не выскочить за дверь.        Пятый ненавидел Бреннера лютой, черной ненавистью, и в то же время все равно считал его своим. Именно ненависть никак не позволяла ему отпустить и позабыть даже мелочи. Хоппер едва не поперхнулся воздухом, подумав, какой вулкан чувств к этому человеку может мирно куриться в душе у Джейн. Но не затухать. Хорошо, что Бреннера больше нет. Шерифу было интересно, что же успела рассказать Оди своему новому другу, но это могло подождать, были вещи поважнее. — И Джейн ты встретил именно в тот визит? — Не то, чтобы встретил, видел, когда ноги уносил. — Как ты вообще додумался туда сунуться, неужели полагал, что тебе все выложат на блюдечке и отпустят? — Я был глупым, запутавшимся мальчишкой, твердо решившим узнать, что я такое. Остальное на тот момент было уже не важно. И потом, я понял, что они меня нашли в тюрьме. Загнанный зверь обычно всегда все чувствует. — И что, вот прямо средь бела дня туда и поперся? — Обижаете, шериф. — Хмыкнул Берчик. Именно как вальяжный глава мелкого мафиозного клана. Хоппер вообще заметил, что на протяжении разговора перед ним как бы две личности. Интересно, какая отражает реального парня, сидевшего перед ним, или это просто грани одного в разное время. Черт его знает, может и он, Хоппер, в разные моменты своей жизни представлял из себя совершенно разных персонажей. — Я же не зря заканчивал тюремные университеты. Я парень серьезный, всегда учился с отличием. И проник туда аккуратно, под утро, даже нигде на камеру не засветился. Со мной парнишка сидел, ювелирно сейфы ломал, несмотря на очень юный возраст, потомственный мастер по этой части. И я вспомнил эти коридоры, там мало что изменилось. Ориентировался по лампочкам и потолкам — помнил каждую щербину, как выяснилось. Беда в том, что документы они хранили не только там. Там были части, обрывки. Аналитических способностей построить из этого что-то логически связанное у меня тогда мозга и не хватило. — Зря, значит, полез? — Не совсем. Хватило, чтобы узнать, что еще часть есть в Кентсвилле. Жаль, что мало красиво войти. Надо еще красиво выйти. С этим получился полный атас. Там нарисовалась толпа, у каждого по два глаза на морде, и оба лишние. Хоппер невольно захохотал. Надо же, какое дежавю. — Что ржешь, ты сам бы попробовал! Твою мать, Хоппер! Да ты же пробовал! — Берчик улыбнулся, и опять перед шерифом сидел усталый, но очень свойский замечательный парень. Расскажи, чем закончилось? — В другой раз. Ну, чего лыбишься, таким же фиаско, приблизительно, немного лучше. Я все же потом договорился, о чем хотел. А, ты, раз вышел, тоже сторговался? — Сторговался? Ты издеваешься, я был не на базаре, с ними нельзя торговаться. Я уносил ноги. — Договориться можно со всеми, вопрос в том, чтобы найти нужный товар. А как там можно было унести ноги, я не очень представляю. Или ты использовал свои особенности? — Хоппер, да ты прямо моя мамаша, здешняя. Тебе бы в Комптоне жить, цены б не было. Сторговаться, охренеть! Еще скажи «сделать гешефт». Пользовал свои особенности, налево и направо. Полагаю, они их ощутили по полной, только не сразу. Меня взяли в круг, и тут я увидел Одиннадцать. Это она меня им вычислила тогда. Маленькая стриженная девчонка в этой отвратной ночнушке, смотрит исподлобья. Ненавижу ночнушки… Извини… Так вот, я ее почувствовал, не знаю как, а она меня понятно как. — И ее тоже обдал своими искрами? — Нет, ее не стал. Знал, что она самая главная угроза мне — и остановился. Никогда не мог совладать полностью, ни до, ни после, а тут смог. Я спросил ее вчера — она сама их отклонила или нет? Джейн сказала, что не видит, как я искрю, но чувствует угрозу. И то, что я остановился, тоже почувствовала. Легавые обрадовались, запрыгали вокруг, как шакалы. Я хорошо помню только кровь у нее под носом. Дорога была свободна, и задерживаться, как ты понимаешь, не было резона, я откланялся со свистом.       Берчик встал, несколько раз прошелся перед Хоппером и уселся напротив на перевернутый стул, облокотившись на спинку, почти так, как вчера Марк. Это напомнило Джиму о том, что пора и закругляться. — Там Марк еще не приехал? — Марк? Уже и Марк, не Лерман, надо же. Беспокоишься? Не криви рожу, он вчера тут за тебя чуть ежа не родил. Ангел, блин, хранитель твой! — Не за меня, а за своего друга, не городи чушь. — Точно, за друга. Кстати, он такой же психованный, его друг, как и ты. Не зря, видимо, Лерман бросил вчера нас всех и носился за тобой по городу, как подстреленный. И как тебе жизнь этого друга, тебя любимого? Много узнал? Не пыхти, не надо. Вон там сигареты, бери. Так вот, просто для справки. Марк этому другу жизнь спас во Вьетнаме, а сам едва не погиб. И не в правильном бою. По какой-то тупости упертой, точно мне ни один, ни другой так и не рассказал. — Правильном бою? Во Вьетнаме? Сопляк ты, Берл Галахер. Хоппер помрачнел и замолк. — Да ладно, извини. Сопляк, сопляк. Даже интонация та же. Как закончат, отзвонятся. По моим расчетам, еще полчаса — час. Ну спроси уже, как меня сюда занесло, или не интересно? — Интересно. — Джим прикурил и откинулся на спинку дивана. — Полагаю, сразу полетел в Кентсвилль, остальные бумажки читать. Там где-то и провалился в дыру? — Умный. Правильно понимаешь. Только не сразу. Сразу решил спрятаться в городе побольше, решил, что не найдут. Они быстро вычислили, шикарный скилл у Одиннадцатой. В первый раз убежал –летел через какой-то сквер, искрил так, что думал загорюсь. — И на людей вокруг? Черт, да их за такое, как ты, четвертовать мало! — Да мне похрен было. Но после понял, что колечко сжимается. И тут полетел в Кентсвилль. А они тоже не дебилы, ждали. Но не так быстро. И не успели убрать детишек оттуда. Что вылупился? Там, где есть Пять и Одиннадцать, есть и другие числа. Прямо мне под ноги выкатился комок в ночнушке, я даже не думал, подхватил на руки и полетел к катакомбам. Там тоже есть, в нашем мире, между Институтом этим гребанным и больницей старой, разбитой. Я через нее и прошел туда. Ну, да ты же знаешь. Ребятенок ручонками меня за шею обхватил и шепчет «только не бросай, забери меня отсюда». Два раза упрашивать не пришлось, сам понимаешь. А у нее способности дай Боже оказались, как у Одиннадцатой по части ломать все и всех вокруг, даром что комок полметра с кепкой. Я плохо помню все, выстрелы, погоня, треск. И тут стенка, вспышка — и я на дороге лежу. А в руках у меня мертвый ребенок. Открыть портал по силам было, а выжить при этом уже нет. Я много трупов повидал, ошибиться было трудно. Повреждений нет, но вся ночнушка в крови. Кровь отовсюду, из носа, из ушей. Таким ты меня тут и нашел, в крови чужой, слезах и соплях. — Весело. Даже не знаю, что сказать, ты прямо чума ходячая, смерть сеешь, как горох. Вообще ничего не помнишь? — Спасибо за участие, я оценил. А, мужика помню с собакой, он навстречу мне шел, я его сбил, кажется. Глаза такие очумелые, я может, из ничего возник там у него перед носом. Потом он куда-то слинял с испугу, но собака нет, рядом стояла и рожу мне облизывала. Хоппер медленно и долго втыкал уже погасшую сигарету в пепельницу на столе. — Слинял, говоришь? Я тебе расскажу, куда он слинял. В наш мир, прямиком и вывалился. В наш Кентсвилль. Убил ни в чем не повинную девочку. Она была виновата лишь в том, что волосы у нее рыжие. Длинные рыже-каштановые волосы, как у тебя тогда были, я фото в деле видел. Кент здесь был доктором, жил в Хокинсе, но работал в Кентсвилле, как многие, сам знаешь. Обожал свою собаку, души не чаял, брал даже на работу. Вот так гулял себе, гулял с собакой возле Института, тучки считал на небесах, и оп-па! Налетел на тебя с ребенком на руках. Тоже, наверное, осветило его ненароком переходом, и выскочил в развалинах. Прямо там рыжая девушка бродит в темноте, подростки-идиоты туда заманили. Его и переклинило, что она забрала собаку его, а не ребенка. Ударил, толкнул, удар головой и труп вместо чудной девчушки, там хлама выше крыши, до сих пор. Он то с фонариком выбрался наружу, у стены машина стоит одинокая. В машине - сюрприз - он другой собственной персоной бухой спит. Испугался до чертиков, сел и покатил куда глаза на орбитах гуляющие глядят. Да и спустил машину вместе с собой вторым в обрыв от греха подальше. Полегчало, видать, немного. Потом добрался в Хокинс к семье. Но крыша уже отшуршала шифером, назад не вернешь. И начал наш герой убивать рыжих девочек, как семечки щелкал. Такой спокойный патологоанатом, беседовал себе с трупами о вечном. Пару дней назад чудом девчушка жива осталась, подруга моей Джейн, она тебе не рассказывала? Он ее ключом гаечным бил по голове, и требовал вернуть собаку эту чертову.       Хоппер сам не понимал, почему его распирает холодная злость на человека, сидящего верхом на стуле прямо напротив него, опасного, как смерть. Да он и был ходячей смертью, хоть и невольно. Он цедил слова о последнем расследовании медленно, слова вылезали как застывший холодец. Задним умом Джим понимал, что может подписать себе сейчас смертный приговор, глядя на потемневшие голубые глаза напротив, но не мог и не хотел остановиться. — Вот потому я и ушел от тебя здесь. Побоялся, что убью. Ты везде такой, Хоппер, за это, наверное, и… уважаю. С Марком, не поверишь, за все время ни разу не вспылил. Как и со здешней семьей. Зато ты, ну другой ты, очень на него за это обиделся. — То, что я другой местами дебил несусветный, мне рассказывать не надо. И не другой тоже. Зря время потеряешь. А как ты из Пятого Берчиком стал? Только не говори, что опять убил кого-то. — Та не, к счастью, хоть тут все красиво. «Марк, Марек, солнце ты мое! Да где же ты его нашел? Люди, да это же мой Берчик, это же какой ребенок! Какой красавец! Та на кого ж ты маму покинул, сволочь ты проклятая! Та скорее за стол, это ж чем тебя там кормили, одни кости, ешь скорее, халамидник! Деточка моя!»       Джим захохотал, услышав знакомый акцент, и понял, что да — шансов у Берчика не было. Попробовал бы он отказаться быть Берлом Галахером. Эта мамаша сама бы и придушила, попутно целуя и горячо любя. — Хоппер считает, что Марк тебя научил плохому. Я так понимаю, все с точностью до наоборот? — Не совсем уж, у Марка своих университетов хватало, нежели не прочитал у себя в конторе? Я же говорю, твой ангел-хранитель. Сколько он за тебя отсидел, не перечесть. Не криви рожу, еще скажи, что там до полиции был «умницей, отличником и гордостью семьи»? — передразнил Берчик Джима. — Не был. — Вот. Да брось, Марк самый хороший мужик из всех, кого я тут знаю. Ну, и ты тоже. Не святые, а кто свят? Зато точно не дерьмо. Но кое-что да, я принес из нашего мира. Еще в тюрьме читал про гангстеров тридцатых, мечтал свою банду. А тут такая благодать! — Берчик откинул голову и слегка прикусил губу. Они не знали, что такое рэкет, прикинь? Постоянно по ночам устраивали налеты, дикари имперские. И еще кое-какие фишки. — О да, это именно то, что надо тащить в другой мир. Делиться, так лучшим! Первооткрыватель хренов! — Ну, извини, что мне дал мир, то и притащил! Но я никогда не хотел убивать, и Марк тоже. Мы аккуратно старались работать, чтобы сами платили. — Конечно, я читал ваши художества, а девушку со склада в Кентсвилле тоже не хотели убивать? — Со складом хреново вышло. Нас подставили, Томми Ирландец, падаль. Кто-то тебе донес, ты нас ждал в подсобке. Парни перепугались, ты сказал, что окружены. А оказалось, ты один там и был, на понт взял. Не знаю, о чем вы там с Марком перетирали, нас выперли на воздух. Марк сказал, что в последний раз отпустил. Через пару дней наш пацан вместо чтоб сидеть как мышь, под веником, вылез в город, и девчонка — кассирша его узнала в баре. Он выстрелил с испугу и убежал. Говорил, чуть задел. Ты приехал и сказал, все парни. Это точка. Я еще ерничал, сказал понятия не имею, кто это. Но если девочка в больнице, то как она там? А ты ответил «умерла». Я не поверил, да и Марк. «Как умерла?» Веришь, даже в голову не приходило, что так будет. Хотелось своего идиота пристрелить, вот в первый раз именно убить хотелось. А ты ответил: «Плохо умерла, в страданиях». И больше вообще с нами не разговаривал, давно уже. Вот с тобой впервые говорю после этого. — Не разговаривал, но помогал, угу. Ладно, это все истории на ночь.       Хоппер почесал бороду, пытаясь сообразить, откуда недосказанность. Что-то вертелось в голове, но никак не укладывалось в слова. Он все же где-то видел уже этого парня, но никак не мог вспомнить, где. Зато вспомнил, что не спросил походу. — Слушай, а Джейн тогда не просила тебя с собой забрать, в первую встречу, как другая девочка? — Нет, я и почти забыл о ней после всего, что было дальше. Рассказал все сейчас, чтобы ты мог ее понять и не винил. — Тебя тоже не винить? — Меня как хочешь, я не прошу. Ни тебя, ни тебя другого. Но Джейн лучше меня, я надеюсь. Просто ей очень тяжело, поверь мне. Эти крысы научные сами не понимают, что делают и как это исправлять, да им и начхать, во всех мирах. Говоришь, я бандит и убийца? Так и есть, только эти яйцеподобные мне такую фору дадут, что не догнать, что там, что тут. Это не оправдание!       Послышался треск разлетающейся в руках у Берчика спинки стула. Хоппер инстинктивно вскочил с дивана и подлетел к двери, тяжело дыша. Там, из появившейся щели послышался веселый голос Дэнни и смех Джейн. Действительно, поладили. — Все нормально, извини, я умею держать себя в руках, я же сказал. Я не искрил.       Хоппер выдохнул, плечи сами опустились и он трясущимися руками попытался прикурить. С третьей попытки получилось, он уже было взялся за ручку двери, но обернулся к Берчику, пораженный догадкой. — И тут? Я правильно понял? И тут? Только не говори мне, что вся эта хрень с вояками и вертолетами это то, я думаю.       Берчик устало кивнул и швырнул на пол уже собранные щепки. Они глухо разлетелись, шепча непонятные заклинания при соприкосновении с полом. На Хоппера навалилась мутная и холодная тоска. В этот момент он понял, что никуда сейчас не уедет, ни он, ни Джейн. Хотелось ругаться, пинать ногами мебель. — Рассказывай… Черт бы тебя побрал! Да чтоб сгорел этот гребаный мир!