Раз - дракон, два - дракон

* * * Через две недели, когда оттягивать объяснения дальше стало просто невозможно, Гарри решился. Разговор вышел предсказуемо неловким. «Профессор, у меня скоро день рождения». Совершенно равнодушно: «В самом деле, Поттер?» «Врет», — понял Гарри. И про равнодушие врет. И про то, что не в курсе. Благодаря каждодневной свежей прессе, проблем с календарем у профессора уже не было. И он превосходно помнит, когда именно день рождения проклятого Поттера. Но почему-то врет. После нескольких месяцев довольно плотного общения Гарри каким-то шестым чувством научился распознавать профессорскую ложь. Однако обижаться на эту ложь давно разучился. Внутри пульсировал маленький колючий сгусток тепла, имени которого Поттер не знал. Подумал нарочито громко: «Желаете играть в игры, профессор? Не наигрались?» «Не поверите, Поттер, — ехидный смешок, — не наигрался. Особенно с вами. Так что там с днем рождения?» Дракон расслабленно валялся у входа в пещеру, где теперь проводил значительную часть своего времени. Гарри его прекрасно понимал. Лишь полный мизантроп и затворник смог бы предпочесть горному простору, воздуху и солнцу затхлое пространство сумрачной пещеры. Вот только ужасно интересно: когда это Снейп вдруг прекратил быть мрачным мизантропом и затворником? Неужели, превратившись в дракона? «Поттер, не отвлекайтесь. Не таким уж я был мрачным занудой при жизни». «Вы просто не видели себя со стороны! Цветы вяли в вашем присутствии, сэр!» «Это они не выдерживали сияния вашего величия, Поттер». Весь этот обмен колкостями выглядел бы гораздо достовернее, если бы голова Поттера не покоилась совершенно бесстрашно на грациозном изгибе драконьей шеи, а сам он не восседал, словно в мягком кресле, в уютном кольце драконьего хвоста. «С тех пор сияние слегка поблекло… Надеюсь. День рождения – традиционно – тридцать первого июля, в субботу». «А чего вы хотите от меня, Поттер? Созывайте своих веселых друзей и ликуйте на здоровье. Давно пора прервать ваше затянувшееся отшельничество». «Нет никакого отшельничества, сэр. И не так уж много друзей». «Никакого отшельничества? Правда-правда? Когда вы в последний раз летали на метле? Были в гостях? На свидании с девушкой? На свете еще существуют девушки, Поттер!» Это было, что называется, «не в бровь, а в глаз». С девушками вообще откровенно не ладилось. Одна только мысль о том, чтобы ухаживать за кем-то при помощи переписки, отбивала всякое желание ходить на свидания. Если уж Джинни не выдержала совместной жизни с инвалидом… В гости… В гости он выбирался. Например, к Чарли. Раза два. (Будь честен с собой, Поттер!) Однажды был в Лондоне у Рона с Гермионой. Ему там не понравилось. Что-то поселилось в этом, прежде таком милом и уютном, доме, что-то… неправильное. (Натужное веселье Рона? Потухшие глаза Гермионы?) Раньше бы он непременно спросил: «Да что с вами такое?» А сейчас… Сейчас он и сам далеко не всем был готов делиться со своими друзьями. Наверное, они просто выросли. Да, еще раз в две недели встречался с детьми. Бурная светская жизнь: билеты на квиддич. Мороженое от Фортескью. «Волшебные вредилки Умников Уизли». Развлечения до упаду. И обязательно кто-нибудь из сыновей задавал вопрос: «А когда вы с мамочкой помиритесь?» — «А мы и не ссорились, заяц…» Вот метла… Метла честно пылилась под кроватью в домике с деревянными ставнями. Почему под кроватью? Гарри и сам не способен был бы объяснить. Почему пылилась? Не только ведь потому, что летать на метле в небе, где власть принадлежит драконам, ощущалось крайне опасным с точки зрения инстинкта самосохранения. Прежнего безбашенного Поттера это бы вряд ли остановило. Прежний безбашенный Поттер не мыслил жизни без полетов. А нынешний Поттер слишком хорошо знал, что такое настоящий полет. Без метлы, без ограничений. И вовсе без земного притяжения. Будь они прокляты, «драконьи сны»! Метла была обречена пылиться под кроватью. Что вы еще там говорили, профессор? «Ликование мне обеспечено независимо от моих желаний, профессор. Главное — сузить круг ликующих. А то от заповедника останутся одни воспоминания. Но вас я позвать не смогу». «Поттер! Конечно, не сможете! Даже если бы с крылом все было нормально, как вы воображаете себе появление дракона на вашем празднике жизни? Гости стремительно и в предынфарктном состоянии аппарируют в неизвестном направлении?» «Абсолютно не хочется праздновать без вас, профессор. Как-то это выглядит… неправильно». «Придумали тоже! – дракон казался польщенным. – У меня и подарка-то для вас нет, Поттер». У Гарри нервно дернулось правое веко. «Вот при чем здесь, скажите, подарок? Я что, гостей исключительно ради подарков приглашаю?» «А зачем приглашают гостей, Поттер? – ехидно полюбопытствовал дракон. – У меня, честно признаться, не очень сложилось в жизни… с этикетом. Покойный Темный Лорд, разумеется, гостей приглашал по самым разнообразным поводам, но, полагаю, это – не ваш случай». «А как вы праздновали свои дни рождения, профессор?» Снейп помолчал. Посопел носом. Закрыл глаза. Гарри понял, что наступил на какую-то болезненную мозоль. «По-всякому, Поттер. Иногда – в лаборатории. Иногда – в классе. Иногда – под «Круциатусом». Не знаю, какой вариант предпочтительней… Последний, пожалуй, самый незабываемый». Гарри попытался представить: за всю жизнь – ни семьи, ни друзей. Работа – и Темный Лорд. И Гарри Поттер – в качестве персонального кошмара. «Следующий ваш день рождения окажется совсем другим. Я обещаю, сэр». «К моему дню рождения, Поттер, вас здесь уже не будет. Не давайте обещаний, которые не сможете выполнить». Гарри как будто подкинуло. Он одним прыжком выбрался из драконьего кресла и пристально посмотрел ящеру в глаза. Подколы – подколами, но это уже был откровенный наезд. «При всем моем уважении, сэр, вы несете чушь. Никуда не собираюсь исчезать ни до вашего дня рождения, ни после». «Вам даже неизвестно, когда у меня день рождения, Поттер». «Девятого января, сэр. Разве нет?» Снейп молчал. «Не представляю, почему вам кажется, что я должен исчезнуть из вашей жизни, профессор, но... Забудьте. Просто забудьте. От меня практически невозможно избавиться, поверьте мне. И, кстати, я всегда держу свое слово». Дракон поспешил сменить тему: «Так что там с днем рождения, Поттер? Зачем, как вы полагаете, приглашают гостей?» «Чтобы общаться, сэр. Вместе посидеть за столом, вкусно поесть, выпить, вспомнить что-нибудь веселое – и не слишком. Поговорить о важном. Или о пустяках. Пьяными голосами петь песни. Травить анекдоты. Признаваться в вечной любви». Дракон мечтательно вздохнул. «Великолепно расписываете, Поттер. Хочется попробовать…» Гарри всегда знал, что при желании способен уболтать кого угодно. Даже Снейпа. Он прекратил мерить шагами площадку перед пещерой, забрался обратно в свое «кресло» и подтянул колени к подбородку. «Тогда… вот. Мое предложение, сэр. Никто не мешает нам с вами устроить собственную вечеринку. Для двоих. С жаренным на углях мясом. С приличным запасом «цуйки». С пьяными песнями при луне. Я бы счел это вполне адекватным подарком с вашей стороны, сэр». Каким-то совсем человеческим жестом дракон поскреб камень когтем правой передней лапы. Было очевидно, что решение дается ему непросто. «Когда?» «Что, если за неделю? Двадцать четвертого?» «Заранее дни рождения не празднуют, Поттер. Примета плохая». Гарри улыбнулся. Коварный План Поттера работал. Пришло время домашних заготовок: «А мы сделаем вид, что день рождения здесь совершенно ни при чем. А празднуем мы…» «День рождения Александра Дюма?» — подсказал дракон. Гарри подозрительно нахмурился: «Кто такой этот Александр Дюма? Ваш друг?» «Поттер, нельзя же быть настолько дремучим! Александр Дюма – великий маггловский писатель». «Вы же не читаете беллетристику, сэр!» «Дюма – это классика, а не беллетристика, чтоб вы знали, Поттер!» «Ладно, — примирительно согласился Гарри, — закончим читать Конан Дойля, возьмемся за этого вашего Дюма. Но пока что я категорически не желаю отмечать его день рождения». «Тогда придумывайте сами», — кажется, дракон слегка обиделся. Но Гарри не зря в свой последний приезд в Лондон перелопатил мерлинову кучу справочной литературы: «А вот! Двадцать четвертого июля тысяча семьсот девяностого года во Франции впервые в истории было документально зафиксировано падение метеорита на Землю. Это нам подходит?» «Метеорит? Во Франции? – Снейп ухмыльнулся. – Поттер, вы меня пугаете. Такой могучий всплеск интеллекта – явно не к добру». «В Юго-Западной Франции, сэр, близ гасконского городка Барботан, в департаменте Жер, о чем сразу же была оповещена маггловская Академия наук и сделана соответствующая запись в летописях Шармбатона». «Вы меня убедили, Поттер. Метеорит. За это стоит выпить». Теперь оставалось выяснить лишь одно: «А драконы пьют «цуйку», сэр? И как у них строятся отношения с жареным мясом?» «Драконы – не знаю, Поттер. А у меня и с тем и с другим просто прекрасные взаимоотношения. — Дракон внимательно оглядел свое двадцатипятифутовое тело и добавил: — Но только всего побольше». * * * Весь день двадцать четвертого июля Гарри готовился к празднику. Как-никак – первый официально зафиксированный в истории метеорит. Это вам не день рождения какого-то дурацкого Поттера! Прибравшись в пещере и накормив дракона («До ужина далеко, профессор!»), Гарри отбыл за «цуйкой». Самым аккуратным образом он отлевитировал в пещеру три ящика «цуйки», туда же отправились огурцы, помидоры и пучки ароматных трав: укроп, базилик, кинза… Затем настал черед баранины. Полдня они с Чарли жарили мясо на углях. Чарли уверял, что таким количеством можно насытить целый отряд голодных авроров, и любопытствовал, сколько гостей ожидает Поттер. Гарри загадочно молчал. Но вопрос: «Как много жареной баранины влезет в среднего размера гебридского черного?» – оставался открытым. Ответ мог дать только глубоко научный эксперимент, каковым Гарри и предполагал заняться нынче вечером. Когда мясо приготовилось, его сложили в огромный контейнер, добавив на всякий случай заклятие стазиса, контейнер уменьшили, и гордый Поттер пошел домой переодеваться. Есть хотелось неимоверно. Нельзя сказать, что в процессе готовки некоторые кусочки мяса не нашли своего успокоения в желудке повара, но все же Гарри старался укрощать свои поедательские инстинкты. Как-то негоже добропорядочному хозяину держать гостей впроголодь, а самому втихаря обжираться на кухне. Ему все еще казалось невероятно странным, что он будет отмечать свой тридцатый день рождения в компании Северуса Снейпа. И в то же время почему-то это представлялось чрезвычайно правильным. Гарри принял душ, вымыл голову и в меру своих слабых сил попытался изобразить из отросших за последние месяцы волос некое подобие пристойной прически. Потом плюнул и махнул рукой. Но выглядеть все-таки хотелось прилично. Нескончаемый запас разномастных футболок с эмблемами «Пушек Педдл» к случаю явно не подходил. Выход виделся только один: зеленая шелковая рубашка, подаренная Гермионой на предыдущий день рождения, так ни разу и не надеванная с тех пор. (Ибо поводов для ликования как-то в минувший год не наблюдалось.) Гарри полез в комод. Зеленая шелковая рубашка («Под цвет глаз!» — смеялась Гермиона) нашлась на самом дне нижнего ящика. А еще там нашлась кроваво-красная книга с надписью потертым золотом: «Сказки о драконах». «Гермиона! – подумал Гарри. — Ты — моя мойра! Или как там древние именовали своих богинь судьбы? Надо спросить у Снейпа». С некоторых пор вся его жизнь оказалась загадочным образом связана с одним-единственным человеком. «Спросить у Снейпа», «рассказать Снейпу», «обсудить со Снейпом». Это, пожалуй, было еще страннее, чем общие сны или каждодневное пробуждение в кольцах драконьего тела. Гарри взял книгу, уменьшенный контейнер с мясом, напоследок поймал свое отражение в пыльном зеркале около входа. Почему-то глаза за стеклами очков смотрели испуганно. «Не смей раскисать! — холодным тоном, какой раньше использовал для выволочек проштрафившимся подчиненным, велел себе Гарри. – Иначе проклятый дракон сожрет тебя с потрохами. Это всего лишь День метеорита – и ничего больше». Зеленый шелк рубашки, перекликающийся с цветом глаз, почему-то утверждал обратное. Гарри не обратил внимания. * * * У входа в пещеру горел костер. Хлипкие веточки, заготовленные Поттером – хвала Мерлину! – в достаточном количестве, жарко потрескивали, придавая вечеру какое-то особенное настроение. Казалось, привычный мир исчез, растворился во времени и пространстве, и остался только этот островок, где – плечом к плечу – сидели человек и дракон, и совсем не страшный провал пещеры темнел за их спинами, обещая убежище и покой, а бескрайний купол неба был истыкан россыпью едва-едва начавших проклевываться звезд. Самое забавное, что Гарри и Снейп так и не притронулись к «стратегическим запасам»: у них нашлось дело поважнее. Они читали сказки. Если бы кто-нибудь раньше сказал Поттеру, что однажды он в компании профессора Снейпа будет на совершенно трезвую голову взахлеб читать сказки о драконах, то Гарри собственноручно сдал бы фантазера в Святого Мунго. Очевидно же, что бедолагу настигла ужасная зубастая белочка, и ему потребен усиленный курс детоксикации. Но реальность… Поттеровская реальность всегда отличалась некоторой извращенностью. Чего уж говорить о реальности профессора Снейпа! Так что они вот уже второй час читали сказки, лишь изредка прерываясь, чтобы подбросить в костер очередную порцию хлипких веточек. Гарри подозревал, что в жизни профессора со сказками сложилось ничуть не лучше, чем в его собственной. Глаза Снейпа горели азартом естествоиспытателя, как будто перед ним была не детская книжка сказок, а рецепт нового зелья, способного спасти или погубить мир. «Сказка о страже сада Гесперид», «О разрушителе корней мироздания», «О деве, не убоявшейся морской пучины». А потом… «Сказка о Драконе и Принцессе». Начиналась она как добрая половина всех на свете сказок: «Когда-то давным-давно, когда люди еще верили в волшебство, жила-была на свете Принцесса». Гарри сделал паузу и посмотрел на дракона: тот откровенно блаженствовал, подставив бок огню и прикрыв глаза. «И никто не назвал бы ее прекрасной, потому что она была самой обыкновенной девушкой: ни высокой, ни низкой, ни толстой, ни худой, ни злой, ни доброй. Однако для одного бедного Рыцаря из свиты была она воистину прекрасна. Но даже в те незапамятные времена бедные рыцари не могли жениться на принцессах. И когда Король, ее отец, сговорился выдать ее за Принца из соседнего королевства, бедный Рыцарь ехал среди тех, кто сопровождал Принцессу в чужую страну. Там, в самом великолепном Соборе, в толпе радостных горожан, сам Архиепископ соединил Принца и Принцессу святыми узами брака. И если у Рыцаря в тот миг не остановилось сердце, то исключительно потому, что он знал: нельзя бросать Принцессу совсем одну в чужом королевстве. Эту милость он выпросил для себя у Короля-отца, покидая Родину: остаться рядом со своей госпожой, дабы заслонять ее от опасностей и покушений. Так и произошло. Минули годы. После смерти родителей Принц стал Королем, а Принцесса — Королевой. А Рыцарь служил молодой Королеве так же преданно, как раньше служил Принцессе. И однажды Король вызвал к себе Рыцаря и сказал: «Я ухожу в далекий поход и не представляю, когда вернусь. Защищай мою жену, свою Королеву, как будто от этого зависит твоя жизнь. Если с ней что-нибудь случится, первым умрешь ты». И Рыцарь ответил: «Я буду защищать вашу жену и свою Королеву, сир, как будто от этого зависит моя жизнь. И даже если я умру, с ней ничего не случится». Королю понравились эти слова, и он милостиво кивнул. А на следующее утро Король и его верные вассалы отправились в Крестовый поход. А Рыцарь остался защищать свою госпожу. Однако никто в том королевстве не знал, что Король вовсе не любит свою законную супругу и искренне желает ей смерти. Едва выехав за ворота королевского замка, он призвал к себе самого искусного убийцу, которого смог найти в своей земле, и сказал: «Пусть молодая Королева умрет от руки злодея-сарацина». И передал Убийце кошелек с сотней золотых монет. И Убийца в черном низко склонил голову. А на следующий день, когда молодая Королева гуляла по саду, с высокой дворцовой стены устремились к ней три сарацинских стрелы. Прямо в грудь молодой Королевы летели они, не ведая жалости. Но тут наперерез смерти кинулся молчаливый Рыцарь, сопровождавший свою госпожу во время ее одиноких прогулок. И три сарацинских стрелы нашли цель, а молодая Королева осталась жива, потому что вошли они в грудь Рыцаря, которому придворная мода не позволяла носить доспехи. Королева, крича и плача, вбежала во дворец, а Убийца скрылся в начавшейся суматохе. Только вот, когда слуги пришли в сад, чтобы забрать тело благородного Рыцаря, тела в саду уже не было. Видимо, кто-то забрал его раньше — так решили все и даже сама Королева. «Ты обещал, что будешь всегда охранять меня, — возмутилась она. – А сам обманул. Что ж, выходит, никому нельзя верить в этом мире!» Узнав о неудавшемся покушении на свою жену, Король пришел в ярость. Однако долг и Божья воля вели его в Крестовый поход, и он не мог вернуться назад, чтобы защитить свою супругу от мести проклятых сарацин. А ночью Убийца опять стоял в королевском шатре. «Смотри, — заявил ему Король, — Королева должна умереть. Если она умрет, ты получишь еще сто золотых монет, а если нет – умрешь ты». И Убийца, поклонившись, вышел. На следующую ночь, когда теплый летний ветер колыхал белые занавески в окне королевской спальни, где почивала молодая Королева, по стене башни полз вооруженный до зубов сарацин. Но едва он достиг окна и собрался впрыгнуть внутрь, как с неба упала огромная зловещая тень: черный как смоль дракон, словно возникший из мрака Преисподней, схватил незваного гостя своими стальными когтями, поднялся с ним высоко-высоко в небо и изо всех сил швырнул вниз. Случилось так, как обещал Король: Королева осталась жива, а знаменитый Убийца умер. С тех пор так и повелось: Король по пути в Святую Землю выискивал самых коварных убийц, но стоило им только приблизиться к Королеве, как откуда ни возьмись появлялся огромный черный дракон и спасал Госпоже жизнь. И однажды они встретились на берегу моря: Королева и ее Дракон. Дракон сидел на скале, и у ног его лежал труп поверженного врага, а из груди дракона торчал острый-преострый кинжал, что предназначался Королеве. «Давай я помогу тебе, — сказала Королева. – Ведь ты столько раз спасал мне жизнь». И Дракон преклонил перед ней голову, и дал вынуть кинжал, и позволил приложить к ране тончайший шелковый шарф Королевы. «Кто же ты? — спросила Королева. – Я читала, драконы не любят людей». И тогда Дракон заговорил. Королева никогда не слышала о говорящих драконах, но голос показался ей знакомым. «Я приехал с тобой из земли, что ты звала своим домом. Но мой дом всегда был там, где ты. И я поклялся защищать тебя от любых бед, но не могу защитить от того, кто тебе ближе, чем твои сны». И Королева поняла, что перед ней — Рыцарь. Но не поняла, от кого он не может ее защитить и почему превратился в дракона. «Твой муж – твой злейший враг, — ответил Дракон. – Он женился на тебе, чтобы когда-нибудь стать королем и вашего королевства. А любит он совсем другую женщину. Уезжая, он решил избавиться от нелюбимой жены, ведь никто не заподозрил бы в убийстве отсутствующего Короля. И тогда высшие силы сжалились над тобой, но у них не оказалось ни одного свободного ангела-хранителя, и они послали вместо ангела – дракона». Это было величайшее чудо всех времен, но в груди молодой Королевы бушевали обида и боль. И она сказала: «Убей моего мужа, Дракон. А я стану любить тебя вечно». Дракон не поверил ей, однако защитить любимую можно было только так. И он кивнул. Дракон взлетел в небо и помчался, словно ветер, к Святой Земле, а в руке Королевы остался шарф, испачканный его кровью – самый надежный оберег от всяческих зол. Молодой Король уничтожил немало сарацин, и многие мавританские города пали к ногам его непобедимой армии. Но однажды, когда он ехал на своем тонконогом жеребце по дороге среди скал, с неба черной тенью упал дракон и убил его. А вся непобедимая королевская армия, остолбенев от ужаса, смотрела на гибель своего государя. Тело Короля в просмоленном гробу привезли домой и похоронили в главном Соборе рядом с гробницами его венценосных предков. А молодая Королева, выждав положенный трауром срок, вышла замуж за его Первого Маршала и жила долго и счастливо. А Дракон поселился в пещере высоко в горах. Но каждый раз, когда какая-нибудь опасность угрожала его Госпоже, между опасностью и Королевой вырастала крылатая тень. Потому что нет на свете твари вернее дракона. И если уж он полюбит, то на всю жизнь. И когда Королева умерла в глубокой старости, в тот же день и час в мрачной горной пещере умер дракон, потому что ему некого было больше хранить». На движущихся картинках, украшавших сказку, склонялся перед Принцессой, защищал ее от убийц, уничтожал злого Короля огромный дракон. Если точнее, гебридский черный. Повисла пауза, показавшаяся Гарри практически бесконечной. Пожалуй, впервые в жизни он не знал, что сказать. «Вот мы и поняли, Поттер, — вздохнул Снейп, – что держит меня на этой земле и почему я стал драконом… Где там ваша хваленая «цуйка»?» * * * «Помните, Поттер, анекдот? «Объявление в "Ежедневном пророке": Сегодня школа магии и чародейства Хогвартс понесла тяжелую утрату. Скончался профессор зельеварения Северус Снейп. По многочисленным просьбам учеников и преподавателей похороны состоятся в десять, двенадцать, пятнадцать и восемнадцать часов». — Гарри, не удержавшись, хихикает. Снейп (скромно): — Я сам его сочинил». Гарри ржет в голос. «Это один из моих любимейших, профессор! А еще вот этот: «Северус Снейп: "Как замечательно, когда в хранилище много ядов! Пока решал, каким травить проклятого Поттера — одумался"». Теперь ржет Снейп. «Нет, Поттер, это не я, это Альбус, скотина, развлекался на спор». Хорошая вещь – «цуйка»! Особенно если пить ее из серебряной чаши с рунической вязью по ободу. Дракон заявляет, что не собирается, как какой-нибудь аврор, хлебать благородный напиток из бутылки, и требует подать ему чашу. Поттер и подает – со всем возможным уважением. Сосуд, становившийся во время приготовления радужного зелья резервуаром для самых драгоценных магических субстанций, в этот раз вмещает в себя целых две бутылки благословенной «цуйки» и при желании мог бы вместить и третью, но Гарри пугается, что такими темпами ящик опустошится чересчур быстро. Сам он без всяких излишних понтов пьет из своей любимой кофейной кружки и не испытывает по этому поводу какого-либо дискомфорта. Кружка, конечно, вмещает гораздо меньше, чем серебряная чаша, но ведь и Гарри далеко до дракона. «Ну, Поттер, — крайне серьезно произносит дракон перед тем, как первый раз приложиться к чаше. – За День метеорита. Хорошо, что его сосчитали!» Гарри выливает кубок в зубастую пасть и пододвигает поближе тазик с жареной бараниной. Баранина, как и «цуйка», идет «на ура». К третьему кубку дракон уже вовсю травит анекдоты про профессора Снейпа и сам же над ними ржет, даже если анекдоты вовсе не смешные. У Гарри от смеха наворачиваются на глаза слезы. Впрочем, может быть, и не от смеха. У Поттера алкоголь всегда вызывал очень странную реакцию: ему хотелось правды. В тот момент, когда его собутыльники после очередной рюмки погружались в пучину обманов и вымыслов, находя в этом немалое утешение, проклятый Поттер начинал занудно докапываться до истины. Порой его пытались за это бить, невзирая на геройское прошлое, но вскоре оценили ужасающую бесперспективность подобного занятия: командиром отряда бывшего Героя назначили не за красивые глаза и не за былую славу. Так что вытерпеть достаточно долго пьяного Гарри получалось только у Рона, потому что ему нечего было скрывать. (Во всяком случае, во времена их бурной молодости это было именно так.) И, как выяснилось, еще и у профессора Снейпа. Которому тоже после очередной порции «цуйки» хочется правды. «Профессор! Позволите личный вопрос?» Дракон весело зыркает глазом. «Поттер! Какие могут быть церемонии между теми, кто уже столь давно спит на одной подушке? Будем, как настоящие мужики, обсуждать подробности личной жизни?» «Вроде того… — Гарри мнется. Одно дело – жаждать правды, и совсем другое – задавать интимные вопросы своему бывшему учителю и своему бывшему врагу. Да еще к тому же Северусу Снейпу. – Сэр, вы любили мою маму?» Несколько минут дракон молчит, потом просит: «Налейте мне еще, Поттер». Содержимое серебряной чаши (Гарри уже не помнит, которой по счету) отправляется в бездонную пасть. Дракон закусывает бараниной. Поттер тоже пьет и закусывает. Главное – правильная закусь. Иначе быстро упадешь под стол. Стола в наличии не наблюдается, стало быть, падать некуда. Но Гарри не желает экспериментов. Он пьет и закусывает в нужной последовательности. Наконец дракон, видимо, приходит к какому-то определенному выводу: «Закройте глаза, Поттер». «Что?» «Закройте глаза. Я хочу, чтобы вы не смотрели на дракона. Я хочу, чтобы вы представили меня». Гарри устраивается поудобнее в привычно свернутом драконьем хвосте и закрывает глаза. Снейп. Профессор Снейп. Северус Снейп. «Вы не забыли Омут памяти, Поттер, и тот неудавшийся урок легилименции?» «Мягко сказано, сэр». «Я не знаю, Поттер, любил ли я вашу маму… Лили… Помните того некрасивого, похожего на вороненка мальчика в поношенной одежде, который держал за руку самую лучшую девочку в мире? Я не назвал бы это любовью. Но это и сейчас можно назвать счастьем. У меня не было никого ближе Лили Эванс. У меня не было никого, кроме Лили Эванс. До тех пор, пока она не встретила вашего отца. Джеймс Поттер хогвартского розлива был хорош, уж поверьте мне! Он был весел, легок, остроумен. Ну и что, что он обладал весьма специфическим чувством юмора?! Ведь он был таким… ми-и-и-лым. А я никогда в жизни не был милым. Я не любил людей, Поттер. Я их и теперь-то не слишком люблю, если честно. И у меня не нашлось никого, кто научил бы меня одеваться стильно. И у меня имелись только одни дурацкие кальсоны, которые я стирал под краном своими собственными руками при помощи куска дешевого мыла. Разве я мог конкурировать с Джеймсом Поттером? Но мне казалось, что уж она-то… Что она… Что она не предаст. А потом… Вы видели. Под деревом. Заклятие «Левикорпус». А придумал его Принц-полукровка. И тут же похвастался своей любимой девушке. Нет, все-таки, наверно, я любил тогда Лили Эванс. И вот этим-то самым «Левикорпусом» меня и подвесили вверх ногами…» Гарри больно. Физически больно, как будто с него медленно-медленно снимают кожу. Он предпочел бы этого не слышать. «Не надо, сэр». «Всем нам иногда нужна правда, Поттер». Гарри хочет выкрикнуть, что никогда в жизни больше не потребует правды. Пусть она сдохнет, ядовитая сука! Но ничего не говорит, только что есть мочи сжимает правую руку в кулак и прикусывает костяшки пальцев. «Грязные кальсоны, Поттер, это – страшная сила! Ни разу до или после я не имел такого оглушительного успеха! Весь Хогвартс был мой. А она… она смотрела. И лишь спустя какое-то время решила… вмешаться. Вот как вы полагаете, если бы это вы висели вниз головой, а рядом вдруг оказалась… мисс Уизли. Что бы она, по-вашему, сделала в тот момент?» Гарри представляет. Во всех кровавых деталях. И от души усмехается. «Она бы их сначала убила. А потом закопала. Под тем самым деревом. Очень глубоко». «Даже если бы это были… близнецы Уизли?» «Этих бы она закапывала… с особым чувством». «А если бы под тем деревом стояла мисс Грейнджер?» «Ничего бы не изменилось, сэр. Однако сперва она бы вспомнила «Фините Инкантатем». А потом – закопала бы… на хрен». «Вам повезло… Поттер». «Мне повезло, — понимает Гарри. — У меня есть друзья. У меня была женщина, которая меня по-настоящему любила». Дракон слегка изменяет положение тела, скребет передними лапами землю. Гарри это ощущает, не открывая глаз. «Ну… А я с тех пор перестал верить в это глупое слово «любовь». Любовь придумали поэты, Поттер. Нет подобного зверя в природе. Пустота. Вакуум. И осталось единственное стремление: причинить ей боль. Такую же. А по возможности – сильнее. И одно только слово, которое надо выплюнуть, иначе попросту задохнешься: «Грязнокровка!» Так все и закончилось. И мне уже было плевать, когда проклятые кальсоны все-таки упали в траву». Пауза, во время которой Гарри учится дышать заново. Мир, привычный и знакомый, рассыпается вдребезги и не желает собираться вновь. И Гарри не уверен, что может жить в таком мире. «Дышите, Поттер! Дышите! «И это пройдет» — сказал выдающийся маг Соломон. И это прошло. Я нашел, чем заполнить пустоту. Темные искусства отлично подошли для этой цели. И очень кстати подвернулся харизматичный новый лидер Том Риддл, с его наукой ненависти. Но… Я не хотел смерти Лили Поттер. Верите?» Гарри кивает. Он видел. Полезная штука – Омут памяти. И воспоминания, отданные перед смертью… Кстати… Воспоминания. «Но ведь Дамблдор был убежден, что вы всю жизнь любили мою… Лили». Снейп смеется. Невесело, но вполне искренне. «А я его обманул. Старик так верил в любовь… Поддельный Патронус, пара-тройка слезливых признаний – и вот вам история Великой Любви. Обросла душещипательными подробностями и готова к употреблению в любое время дня и ночи. Зрители рыдают». «Так точно. Рыдают, — Гарри зябко передергивает плечами. – Мне двенадцать лет снились эти… подробности. В кошмарах». «Простите, Поттер. Вы шли умирать. Я не мог взвалить на вас еще и эту правду». «Правда… А в чем у нас нынче правда, профессор? Про Лили я понял. Но… Зачем-то вы ведь вернулись драконом? Ради кого?» «Страшный вы человек, Поттер! Видели маггловский танк? Вот так же прет вперед, скотина, и остановить его может только прямое попадание чего-нибудь… очень серьезного». «Мне говорили про танк, сэр», — Гарри невольно улыбается, вспоминая озабоченное выражение лица министра Кингсли, когда взбешенный Поттер в который раз пер напролом в поисках истины. «Стало быть, вас не остановить… — вздыхает Снейп. – Налейте мне тогда еще, что ли… На трезвую голову — столько правды…» Гарри готов поспорить про «трезвую голову» после практически целого ящика шестидесятиградусной «цуйки», но кто их знает, тонкости драконьего организма! Гарри выливает в пасть дракона очередную серебряную чашу, дракон залихватски кхекает и закусывает порцией баранины. Гарри следует его примеру: выпивает, кхекает и закусывает. Возникает желание по аврорской привычке занюхать рукавом, но рукав дурацкой шелковой рубахи категорически не подходит для занюхивания: это тебе не старый добрый полевой камуфляж! Гарри как будто стоит на краю обрыва. Он почти готов кричать: «Не надо правды! Пусть все остается так, как было!» Но «как было» уже ничего не будет. И Поттер делает шаг вперед, в пустоту под ногами. «Простите, сэр… Но я иногда думал…» «Думали, Поттер? Не замечал за вами. Это явный прогресс». Снейп огрызается как-то вяло, без обычного вдохновенного «огонька». Ему тоже не очень хочется шагать в эту пропасть. Гарри плотно зажмуривает глаза, стараясь выкинуть из своего сознания образ огромного черного дракона. Рядом с ним, небрежно подогнув под себя одну ногу и обхватив руками острое колено другой, сидит Северус Снейп. «Я думал: должна же у вас быть хоть какая-то… личная жизнь. Потом. После… Лили». Снейп невесело усмехается, опускает голову так, что длинные пряди скрывают лицо. Бормочет оттуда: «Вот почему я вынужден вас терпеть столько лет, Поттер? За какие тяжкие грехи?» Вопрос риторический – и Гарри молчит. Он и сам, честно говоря, не знает, что ему за дело до личной жизни Северуса Снейпа. «Разумеется, у меня была… личная жизнь. И даже довольно насыщенная». Сальноволосый декан Слизерина – дамский угодник? Северус Снейп – бабник? Это не укладывается в мозгу. «Но… сэр… Никто никогда не видел рядом с вами ни одной девушки…» «Поттер… Ну почему у вас такое убогое воображение? Почему именно девушки? Рядом со мной, помнится, никто никогда не видел ни одного юноши… Это же не значит, что их не было». Гарри чувствует, как мир начинает стремительно кружиться, точно маггловская карусель. Похоже, с «цуйкой» все-таки вышел перебор. Юноши? Профессор Снейп только что самым небрежным тоном признался, что он – гей? «Ау, Поттер! Вы все еще с нами? Вас так шокировали мои откровения?» «Нет, сэр, но… Вы же действительно любили… Лили. Я не понимаю…» Снейп откидывает с лица волосы, пристально смотрит на Гарри. Глаза у него почему-то антрацитово-черные с вертикальным желтым зрачком. «Есть такая штука, как выбор. У многих из нас он обусловлен необходимостью продолжения рода. Иначе бы мир давно вымер. Но у меня… У меня, Поттер, не возникало ни малейшего желания продолжать свой род. А телу отчего-то было плевать, какого именно пола партнер. Слыхали про подростковые гормоны, Поттер?.. Мужчины, в большинстве своем, гораздо честнее во всем, что касается секса. Они не используют свое тело для того, чтобы чего-то достичь: замужество, материальные блага, эмоциональное манипулирование. Для них существует лишь здесь и сейчас. И естественное, как биение пульса: «Хочу». В ставке Темного Лорда все оказалось очень просто, Поттер. Никто не думал о завтрашнем дне». Гарри мечтает убежать на край света. Или заснуть и, проснувшись, понять, что этого разговора никогда не происходило. Всего-навсего дурацкий сон. Но правда настойчиво бьется где-то под сердцем, стучит в висках, желая быть услышанной. Желая быть. «Но это же не любовь, сэр». «Конечно, не любовь», — легко соглашается Снейп, припадая губами к горлышку неизвестно откуда взявшейся бутылки с «цуйкой», и лихо выхлебывает пойло, совершенно по-аврорски – в несколько глотков. Гарри трясет головой. «Но ведь вы… что-то же такое все-таки было, раз мы разговариваем с вами сегодня?» «Что-то такое всегда есть, Поттер». «Он… был Пожирателем?» «Почему «был», Поттер? Он и есть. Помните: «Дракон умер, потому что некого было больше хранить»? Не Пожиратель, нет. Просто… мальчик». «Мальчик… — зачем-то повторяет Гарри. Зачем? И так уже все ясно. – Он учился в Хогвартсе?» «Учился… — Снейп расслабленно прикрывает глаза, запрокидывает голову и, кажется, погружается в сон. Затем снова начинает говорить: — Годы после возрождения Темного Лорда… Вы не забыли, Поттер? Тогда нам было совсем не до… любви. Но когда эта сука спрашивала разрешения? Я поймал себя на том, что не могу отвести взгляда: он пишет, а я, старый дурак, смотрю… На наклон шеи, на выступ плеча, на движение кисти. На тень от ресниц. На то, как меняется его лицо, когда он улыбается. Когда хмурится. Впервые хотелось не… трахаться, а любить. Вы знаете разницу, Поттер?» Гарри молча кивает. «Вот… и я теперь… знаю. Это когда в голове единственная мысль: «Живи! Живи!» А ему – всего шестнадцать. И он считает себя бессмертным». «Вы сказали ему… сэр?» «С ума сошли, Поттер? Как будто мне было жизненно необходимо добавить к своей славе убийцы и предателя еще и мрачную славу педофила-извращенца. Да и не понял бы он ничего, если честно. Вон, женился, семью завел… Мальчик мой». Последнее Снейп шепчет одними губами. Но Гарри слышит. («Малфой, сука! А кто же еще?! Недаром, едва выбравшись с того света, кинулся разглядывать колдографии!») «Вы… Познакомились с ним в Хогвартсе?» «Я знал его всю жизнь. И защищал – как мог». («Точно – Малфой. И Дамблдора убил, чтобы его драгоценный мальчик, не дай Мерлин, не запачкал своих лилейных рук!» – Гарри хочется плакать. Ввиду переизбытка «цуйки», не иначе. Но это действительно безнадежно – такая любовь.) «Идите спать, Поттер. На вас смотреть больно». «А вы, профессор?» «А я еще… повспоминаю. Как-то… Не усну. Идите, Поттер. Соорудите себе спальник за ширмой, ладно?» Спальник за ширмой… Боитесь узреть на физиономии Поттера гримасу отвращения? Мы, суровые мужики, не спим, знаете ли, со всякими извращенцами. Не так ли? Нетвердым шагом Гарри заходит в пещеру. Аврорский спальник он, похоже, может трансфигурировать себе даже в вовсе невменяемом состоянии. А вот с ширмой – сложнее. Да и то – если поднапрячься… Гарри и самому не хочется нынче видеть дракона. Не потому, что. А потому, что теперь до невозможности трудно увидеть именно дракона, а не Северуса Снейпа. Как будто профессор Снейп явился на карнавал, надев странноватый маскарадный костюм. Но мы-то знаем… Гарри привычно забирается в спальник. Долго умащивается на жестком полу. Укрывается с головой, чтобы стало еще темнее, и мир, наконец, прекратил покачиваться, как пьяный корабль. Говорит тихо-тихо, почти надеясь, что его не услышат: «Спокойной ночи, профессор». И получает в ответ насмешливое: «И вам спокойной ночи, Поттер».