Раз - дракон, два - дракон

* * * Утром Гарри встал с первыми лучами солнца. Приходилось признать, что минувшая ночь была… познавательной. Дракон спал на площадке возле пещеры, вытянувшись во весь свой драконий рост, и, кажется, самым вульгарным образом похрапывал. От трех ящиков «цуйки», запасенных накануне, остались лишь пустые бутылки. От мяса не осталось ничего, кроме грязного контейнера. «Знатно посидели!» — восхитился Поттер, аккуратно ликвидируя бутылки и приводя площадку в более-менее приличное состояние. Вряд ли кто из ныне живущих мог похвастаться, что общался с пьяным в дым драконом. С другой стороны, вряд ли кто из ныне живущих мог похвастаться, что общался с пьяным в дым Северусом Снейпом. Сам Гарри, однако, вопреки ожиданиям, чувствовал себя достаточно бодрым. А вот в каком настроении проснется дракон… То есть Снейп… Решив не испытывать судьбу, Гарри отправился вниз, в долину, чтобы по возможности пополнить свои, и без того обширные, запасы «Антипохмельного». Дома постоял под ледяным душем. Переоделся. Выпил кофе. Вроде бы все как всегда. Только вот было совершенно очевидно, что «как всегда» уже не будет. Прошедший вечер изменил что-то важное – и абсолютно непонятно: как отныне жить. Потому что Гарри Поттер, на свою беду, верил в любовь. Не в ту любовь, о которой некогда обожал поразглагольствовать покойный профессор Дамблдор. От любви, в которую верил Гарри Поттер, никогда не пахло лимонными дольками. Не особо заморачиваясь проблемами смысла жизни, считая их чем-то надуманным и лишним, он тем не менее точно знал: если ты готов за что-то умереть, значит, оно есть. Ведь в общем и целом значимы всего лишь две вещи на свете: жизнь и смерть. И смерть – единственная на свете неразменная валюта. Единственная на свете достойная цена. Гарри Поттеру не требовалось объяснять, что из себя представляет смерть. Их знакомство было продолжительным и тесным. Но среди его окружения не оказалось людей, обладающих таким же опытом. И вот теперь – Снейп. Не просто «замри-умри-воскресни-убей-ненавистного-Лорда — живи долго и счастливо». Гарри не знал: а согласился бы он жить вот так — не в своем теле, не имея ни малейшего шанса на что-то другое. Хранитель. Дракон. Жить затем, чтобы принимать на себя чужую беду. Нет, не чужую беду. Беду и боль того, кого любишь. И, возможно, никогда в жизни уже его не увидеть. Потому что весьма сомнительно, чтобы в наш прагматичный век на ухоженную лужайку Малфой-мэнора мог спокойно приземлиться огромный дракон. Оставалось надеяться, что проклятый Малфой не угодит ни в какие кровавые переделки, иначе дракону пришлось бы плохо. И, кстати, что там с Малфоем случилось год назад? Гарри тогда в течение длительного времени обретался в больнице и практически не следил за новостями светской тусовки. Тщательно скрываемое покушение на акулу магического бизнеса, про которое не в курсе даже Аврорат? Все может быть. Большой бизнес – опасное болото, лучше туда не соваться без острой необходимости. Но сунуться очень хотелось. И… Кажется, Гарри знал, что подарит себе на день рождения. А еще… Пора было линять из пещеры. Никакой окклюменции не хватит, если прикрывать свое сознание еще и по ночам. Гарри вздрогнул, несмотря на подступающую к поселку жару. Очень не хотелось возвращаться обратно в собственную одинокую берлогу. Очень не хотелось объяснять Снейпу, почему он решил сбежать. Не было ни малейших сомнений, что профессор расценит подобное дезертирство как брезгливую реакцию на свои ночные откровения. И Гарри попадет именно в ту дурацкую ситуацию, когда «леди слишком бурно протестует». Он оказался прав. Целый день дракон был занят исключительно тем, что усиленно демонстрировал, насколько ему безразличен Поттер и его предсказуемые телодвижения. Между ними вновь выросла стена высотой с Астрономическую башню. «Здравствуйте, Поттер». «Благодарю вас, Поттер». «Сегодня прекрасная погода, не так ли?» Они общались друг с другом как два иностранца, говорящие на совершенно разных языках, с трудом подбирая знакомые обоим нейтральные фразы. Даже серебряная чаша «Антипохмельного», которую Поттер галантно преподнес страдающему после вчерашних бурных возлияний дракону вместо привычного завтрака, не растопила льда. «Поттер, вы очень добры. Но, право же, не стоило так беспокоиться». «Никакого беспокойства, профессор». Вечер лишь ухудшил ситуацию. «Ночуйте, где хотите, Поттер. Это совсем не мое дело». Гарри отлично понимал, что Снейпу больно. Больно. Больно. Больно. И ничего не мог исправить. Это было как раз из разряда печально знаменитых «благих намерений». «Профессор, это вовсе не…» «Поттер, избавьте меня от своего жалкого лепета. Не нужно ничего объяснять. Забудьте». «Вот это вряд ли, профессор», — грустно размышлял Гарри. Потому что… любовь. Потому что, как это ни странно, именно вы доказали, что она – есть, профессор. Она есть. И, стало быть, жизнь не напрасна. Любовь – самый главный магический эликсир. Если разобраться, самый страшный магический эликсир. * * * Неделя пролетела как в тумане. Снова дни, похожие один на другой. Снова молчаливое сосуществование в рамках приличий. Поттер старался поступить правильно и не сорваться в крутой штопор. Потому что всего этого ему, по правде сказать, с некоторых пор было безобразно мало. Хотелось бесконечных разговоров: о чем угодно – и ни о чем. Хотелось доверия. Хотелось язвительных комментариев на каждый чих. Хотелось благодарного выдоха при завершении ежедневного массажа. Хотелось совместного ликования, когда крыло однажды полностью раскрылось, представ во всем своем драконьем великолепии. Хотелось душевных посиделок у костра за чашей «цуйки». (Естественно, без приснопамятных «излишеств», но все же.) Хотелось лекций про звезды. Всего этого Поттеру не хватало прямо-таки смертельно. И не покидала уверенность, что Снейпу — тоже. Только Снейп ни в коем случае не планировал совершать первый шаг навстречу, а Гарри первого шага навстречу просто не мог себе позволить. В этих условиях «холодной войны» совместная варка зелья опять стала отбирать массу сил, а его прием – вызывать у дракона очередной жуткий приступ. Гарри уже достаточно разобрался во всех этих метафизических заморочках, чтобы понимать: их магии сопротивляются друг другу, вступают в противоборство. Удерживая тяжелую голову дракона во время страшных конвульсий, Гарри снова готов был разреветься, как сопливый младшекурсник. Утешало лишь то, что до дня рождения оставалось совсем ничего: каких-то жалких три дня. А там… Либо Снейп простит его, либо они наконец расстанутся. «А обещал, что не бросишь… День рождения достойный обещал. В январе. Трепло ты, Поттер», — думал Гарри, уходя пораньше восвояси. Дома ждали дела. Следовало договориться с Чарли о праздновании поттеровского дня рождения у него. Там и дом был поприличнее, и двор выглядел уютно, со всякими скамеечками и цветочками, а не как заросший бурьяном пустырь. Там под кривыми яблонями располагался огромный деревянный стол и сложенный из здоровенных серых камней мангал для приготовления мяса. Надо было обговорить доставку продуктов. Потчевать всю честную компанию только бараниной и «цуйкой» было бы самым настоящим варварством. Стоило написать и разослать всем заинтересованным лицам персональные приглашения — и персональные портключи на вход и выход, зачарованные лично Чарли. И главное – отправить то единственное письмо, ради которого все и затевалось. Оно мало чем отличалось от остальных приглашений. И лишь в конце стояла одна лаконичная фраза: «Ты мне должен». Сова, относившая послание в Малфой-мэнор, вернулась под утро с короткой запиской: «Скотина ты, Поттер. Буду». Внутри звенела туго натянутая струна. Хотелось сорваться, вбежать в пещеру дракона, умолять о прощении… Попроситься снова на «общую подушку». И, если пустят, опять нырнуть в благословенную свободу «драконьих снов». Однако все это было абсолютно невозможно. Ведь, кроме просьбы о прощении, в драконью пещеру Поттер неизбежно принес бы и свои несчастливые сны. Сны, что не давали ему покоя, начиная с воскресенья. На фоне подобных снов его прежние кошмары с падением в бездонную пропасть казались чем-то наивным и несерьезным. И самое страшное заключалось в том, что Гарри совершенно не был уверен, желает ли он никогда больше не видеть этих снов. Потому что вот уже которую ночь Гарри Поттеру снилась любовь. * * * Руки, которые гладят нежно, едва дотрагиваясь, как будто боятся причинить боль. И, если перехватить запястья, можно почувствовать под пальцами трепет чужого пульса. И вдруг осознать, что он бьется в унисон с твоим собственным сердцем. И раствориться в нем, как в мерцающем свете звезд. Как в шелесте волн, несущих к берегу свою вечную тоску. Губы, которые никогда не касаются губ, но оставляют цепочку отметин: по шее, по плечу, по руке – до самой кисти, выцеловывая каждый палец, каждую линию на ладони. Прокладывая на ней новые линии, рисуя совсем другую судьбу. Дыхание, которое скользит по виску, по губам, по раковине уха. Запечатлевает свой невидимый след на груди, во впадине пупка, ниже, на внутренней стороне бедра, у излома колена, у изгиба стопы. Шепот, который ни за что не вспомнить утром, но который здесь, в ночи, заставляет сердце — рваться на волю, кровь — приливать к щекам, слезы — наворачиваться на глаза. Шепот, который превращает тело в золотой воск, плавящийся от ласк чужих рук. Вынуждает умирать и воскресать в этом странно знакомом мире. Гарри Поттеру снится любовь. * * * К субботе настроение Гарри Поттера упало ниже пола. Ему не давали покоя мысли о любви. О чужой, что характерно, любви. Ему требовалось понять: бывает ли неправильная любовь? До недавнего времени Гарри считал себя абсолютно счастливым человеком. В его судьбе после победы над Волдемортом присутствовало все, что необходимо для полного счастья. Любимая женщина (умница и красавица). Дети (в количестве трех штук): особенно отцовское сердце радовала младшая Лили, но и сыновья вышли прямо-таки замечательные. Друзья – до гроба, проверенные в испытаниях. Работа, достойная настоящего мужчины. И все это выглядело правильно. Эта жизнь Гарри Поттера отлично вписывалась в глянцевый разворот какого-нибудь «Ведьмополитена». Гарри не нашлось бы за что стыдиться: он жил так, как и подобает Герою. Разве в конце каждой приличной сказки Герой не получает руку Прекрасной Принцессы и полкоролевства – в придачу? Разве не положено Героям после всех совершенных ими подвигов жить «долго и счастливо»? Все — честно и вполне заслуженно. Только вот, оказывается, что одним героям достается Принцесса и глянцевый разворот, а другим – драконьи крылья и кромешное одиночество. Значит ли это, что те, кому достается одиночество, — неправильные герои? Или что любовь, ради которой они пожертвовали всем, — неправильная любовь? Что в подобном случае считать мерилом «правильности»: глянцевый разворот модного журнала и бурные аплодисменты Риты Скитер после очередного интервью? («Гарри – вы просто лапочка! Я вас обожаю!») От этих мыслей почему-то делалось муторно. Еще существовала в природе официальная точка зрения, согласно которой основным признаком «нормальной» любви являлось наличие детей. Мужчина и женщина, влюбляясь друг в друга, дают начало новой жизни. И это справедливо и хорошо. (И Гарри, в общем-то, не спорил.) Следовательно, если любовь никак не может привести к деторождению, как в случае с двумя мужчинами, это похоть, разврат и безобразие. Именно так, помнится, и сформулировал Рон, когда они с Гарри однажды стали свидетелями того, как два старика идут, взявшись за руки, по осенним аллеям Сент-Джеймс парка. Один поправил другому шарф, а затем они легко и нежно поцеловались на глазах у многочисленных прохожих. Рон сказал, что теперь ему необходимо срочно развидеть эти «разврат и безобразие», а потом весь остаток дня бухтел про «проклятых педиков, развращающих наших детей». А Гарри в душе чуть-чуть позавидовал людям, которые ни от кого не собираются скрывать свои чувства. Ему иногда ужасно хотелось поцеловать Джинни где-нибудь в шумной толпе, но он всегда получал строгий выговор по поводу того, что «это неприлично». Неприлично… А еще, если следовать критерию чадорождения, то неправильными автоматически становились все те отношения, что так и не привели к продолжению рода. Супруги не могут иметь детей? Любовники не желают иметь детей? Пожилые влюбленные? Он сильно старше ее? Она сильно старше его? Все это будет считаться неправильной любовью? Кто в этом мире уполномочен заявить: «Так не должно быть. Это не любовь»? И почему мы прощаем одну неправильность и категорически восстаем против другой? Гарри не знал ответа. Но ему обязательно требовалось понять. Если любовь действительно делится на правильную и неправильную, то черный дракон никогда не взлетит над вершинами Карпатских гор. Потому что только истинная любовь дает крылья. Гарри жаждал поговорить обо всем этом со Снейпом, но именно Снейп и оказался тем единственным человеком, с которым ни в коем случае нельзя было об этом говорить. Что оставалось Гарри? Неправильные сны. * * * «И это пройдет» — было написано на перстне великого царя и мага древности. Даже бесконечная неделя, которая, казалось, не кончится никогда, все-таки завершилась тридцать первого июля. Гарри не любил свой день рождения еще со времен Волдеморта. Как-то так вышло, что Темный Лорд с завидным постоянством стремился изгадить Поттеру самый замечательный (по уверениям многих) день в году. (Видимо, в память о своем, не слишком-то счастливом, детстве.) С тех пор подсознание Гарри всегда искало какой-нибудь подвох в грядущем празднике. А сегодня ничего искать и не требовалось: благо новорожденный своими собственными руками обеспечил себе незабываемый праздник. И подарок, а как же! Совершенно роскошный подарок в лице бесподобного Драко Малфоя. Драко Малфой, абсолютно заслуженно носивший в школе прозвище Хорек, с годами приобрел лоск и респектабельность, но не утратил хорчиного нутра. Малфой шагнул из завихрения портключа, как и положено восходящей звезде магического бизнеса: в белых брюках, белой рубашке и кремовых туфлях от очередного крутого кутюрье («Хорошо будешь смотреться в драконьем дерьме!» — ехидно подумал Поттер.) и с привычно-высокомерной ухмылкой на физиономии. Протянул для приветствия руку, как будто оказывал высочайшую королевскую милость. Обронил: — Поттер, ты – сволочь. Поздравляю! Гарри дружелюбно стиснул малфоевскую ладонь своим лучшим аврорским захватом и кивнул. Хорька слегка перекосило, но виду он не подал, что было вполне ожидаемо. Гарри приглашающе махнул рукой в сторону поселка. Малфой значился последним в списке гостей, которых новорожденный уже около часа встречал на границе аппарации. Первыми появились Рон с Гермионой. Затем возникли Луна и Невилл. Не сильно угрызаясь, Гарри отправил всю честную компанию к Чарли — помогать накрывать на стол. Рон и без сопровождающих прекрасно знал, как добраться до дома своего брата. Малфой должен был прибыть после всех. Чтобы не шокировать прочих гостей сверх меры, Гарри попросил Чарли настроить его портключ на полчаса позже остальных. И заранее намекнул друзьям, что их ожидает не слишком-то приятный сюрприз, без которого совершенно невозможно обойтись. Это, пожалуй, был самый странный день рождения в судьбе Гарри Поттера. Нет, внешне все выглядело вполне пристойно: застолье, гости, подарки. Особенно подарки. Чарли вручил многотомную энциклопедию «Все-все-все о драконах» и бутылку «цуйки» размером с половину Гарри. Рон и Гермиона — огромное пуховое одеяло с подогревом. («У тебя впереди — суровая румынская зима».) Невилл и Луна – громадный набор лекарственных зелий – на все случаи жизни. «Аптечки» такого масштаба Гарри не встречалось даже в Аврорате, а уж там-то знали толк в подборе медикаментов! На этом празднике гигантомании больше всего Гарри поразил презент Малфоя. «Что это?!» — потрясенно подумал он, вытаращив глаза на непонятную плоскую книжицу в обложке из серебристой кожи вымершей перуанской ящерицы зу-зу. Малфой снисходительно улыбнулся. Он вообще целый вечер вел себя снисходительно: отпускал великосветские комплименты Луне и Гермионе, от которых те забавно краснели. Не обращал внимания на ядовитые подколки Рона. Сосредоточенно выслушивал рассуждения Невилла о магических свойствах корня манзиниллы. Не морщился, когда Чарли в очередной раз начинал травить байки из практики драконологов. Ну и подарок… — Эта штука, Поттер, — новейшая разработка моей фирмы. И называется она «Спикер Мэджик». Смотри: вот здесь – экран, по типу маггловских электронных устройств. Тут – клавиатура. Удобная клавиатура, Поттер, а не какая-нибудь сенсорная дрянь! А дальше ты просто набираешь ту фразу, какую тебе нужно – и она появляется на экране. — Гарри, это куда лучше, чем твои дурацкие записки! — потрясенно выдохнул Рон. — Ты даже не представляешь, насколько, Уизли! – ухмыльнулся Малфой. – Потому что! Вот здесь, в правом нижнем углу, есть кнопочка. Не пропусти, Поттер! На нее необходимо нажать, если хочешь, чтобы тебя услышали. Он быстро что-то настучал на клавиатуре прибора и ткнул в ту самую кнопку. Странный механический голос произнес: «Привет! Меня зовут Гарри Поттер, и я – гриффиндорский болван!» Гарри заглянул ему через плечо. На экране красовались именно эти идиотские слова. Гарри забрал из рук Малфоя свой подарок и отстукал на клавиатуре: «Аккумулятор скоро сдохнет. Где я буду его заряжать? Здесь и электричества-то нет». Показал Малфою. Странный голос пока что просто пугал, и Гарри решил без нужды не нажимать на ту-самую-кнопку. — А для этого имеется специальное заклинание, Поттер. Между прочим, невербальное. Цени! Вот сюда подносишь палочку, а дальше – мысленно, но очень внятно произносишь: «Facile dato!» И заряд восстановлен. — Малфой! Ты – гений! – взвизгнула Гермиона и едва не задушила в объятиях бывшего заклятого врага. Гарри срочно требовалось проснуться. Общий сюр продолжился за столом, когда гости поднимали тосты, а Поттер радостно отвечал своим новообретенным механическим голосом. Под «цуйку» и мясо Малфой неожиданно для всех стал милым, Гермиона – мрачной, Луна – обыкновенной, Невилл – болтливым, Рон – сонным. А Чарли принес гитару. Что-то такое по поводу Чарли Гарри подозревал еще с того приснопамятного вечера английской поэзии, когда он впервые опробовал на себе чудесные свойства «цуйки». Правда, от человека, свихнутого на драконах, логично было бы услышать, скажем, «Марш драконьей эскадрильи» или «Балладу драконов», а не вольную интерпретацию маггловской «The House of the Rising Sun». Ходит по свету легенда о том, Что в краю седовласых высот Стоит на вершине волшебный дом, У которого солнце встает. Стремительно, как всегда в горах, на долину опускается ночь. Огромные колючие звезды всплывают над изломанной линией горных хребтов. Огонь костра ленивыми всполохами выхватывает из темноты руки Чарли, бережно обнимающие потертую черную гитару, внимательные глаза Гермионы, белые пряди волос Луны на широком плече Невилла. Сжатые в ниточку тонкие губы Малфоя. И если б я в это поверить не смог, Я б всю жизнь прожил без забот. Но я пошел искать тот дом, У которого солнце встает. Гарри зябко ежится. По правде сказать, все было бы просто прекрасно, если бы там, в своей одинокой пещере, черный дракон не смотрел сейчас на костер, мерцающий у подножия горы. Если бы Гарри не знал, что нужно этому дракону, чтобы снова оторваться от земли. Это ведь как с вызовом Патронуса. Требуется всего лишь одно счастливое воспоминание. Одно – но самое счастливое. И Гарри собирался на свой день рождения подарить профессору Снейпу это счастливое воспоминание. Шел я сквозь горы, покрытые льдом, Шел неделю, месяц и год, Но я не смог найти тот дом, У которого солнце встает. Только почему-то от этих мыслей сердце Поттера затягивается тонкой корочкой льда. Как будто, даря дракону возможность полета, он отнимает у себя что-то ценное. Что-то такое, без чего не выжить ему самому. Он не знает, отчего этот лед сжимает сердце, и то начинает бездумно пропускать удары. Но это — не важно. Важно, чтобы дракон, наконец, взлетел. Ходит по свету легенда о том, Что в том доме счастье живет. Иди, иди, ищи тот дом, У которого солнце встает. Последний аккорд затихает. Чарли смахивает с лица рыжую прядь, выбившуюся из лисьего «хвоста». Гермиона смахивает с ресниц слезы. Рон смахивает со стола бутылку. Гарри строго велит своему сердцу заткнуться. Отводит в сторонку Малфоя и набирает на «спикере» простой вопрос: «Прогуляемся?» Вопрос не нуждается в громогласном озвучивании, потому что у Малфоя прекрасное зрение. Он уточняет: — Без них? Гарри кивает. Все решено заранее. Они слышат, как Чарли приглашает всю честную компанию на экскурсию. Площадка драконьего молодняка – кто бы отказался от такого зрелища?! Тем более что с воцарением сумерек в жизни маленьких драконов, тяжело переносящих летнюю жару, настает период безудержной активности. Гарри и сам бы с удовольствием полюбоваться на резвящихся дракончиков, но у него нынче запланирована совсем другая экскурсия. И, помахав остальным рукой, дескать: «Не теряйте, скоро присоединимся!» — он ведет Малфоя в пещеру, которую с недавних пор почему-то считает своим домом. В пещеру, где не ждет гостей черный гебридский дракон. * * * «Добрый вечер, профессор!» Было так привычно шагнуть в темноту пещеры, сперва поздороваться, потом засветить факелы невербальным «Инсендио». Спокойно отодвинуться в сторону и дать войти Малфою. Гарри казалось: когда до Мистера Совершенство дойдет, что они отправляются ночью в горы на свидание с чудовищем, он примется стонать и ныть в духе давней прогулки по Запретному лесу. Но Малфой шел молча, подсвечивая себе «Люмосом», и, даже споткнувшись, лишь сквозь зубы поминал Мерлина и его многочисленных родственников, но ни разу не попросил повернуть назад. Гарри вдруг понял, как мало, оказывается, знает людей, с которыми провел бок о бок свои школьные годы, и почему-то пожалел об этом. Вот и профессор Снейп. Поттер считал, что при появлении Малфоя дракон обрадуется. Он надеялся, что дракон встанет и подойдет к тому, ради кого возвратился из-за Грани, попытается коснуться краешком крыла. (Гарри не забыл, каким нежным может быть это прикосновение!) Сделает, в конце концов, хоть что-нибудь! Дракон посмотрел на вошедших равнодушным взглядом, опустил веки и демонстративно отвернулся. Зато у Малфоя глаза стали круглые, как галлеон. — Поттер! – выдохнул он громким шепотом. – Это то, что я думаю? Гарри пожал плечами. Чуда не произошло. Все остальное было совершенно не важно. Набрал сообщение: «Если ты думаешь, что это – черный гебридский дракон, то да, ты – прав». — Зачем ты меня сюда притащил, придурок? – в голосе Малфоя послышалась зарождающаяся истерика. Было очевидно, что он никак не решит, чего ему хочется сильнее: заурядно, без всяких красивостей, стукнуть сумасшедшего Поттера по башке, сбежать без оглядки куда подальше или подойти к дракону и завороженно провести ладонью по мерцающей гладкости его шкуры. Все это Гарри прочитал в глубине серых глаз, как будто Малфой четко, ясно и по порядку озвучил свои заветные желания. Поттер вознамерился быть великодушным. (И, кстати, дать кое-кому еще один шанс одуматься.) «Профессор, можно Драко приблизится? Он раньше видел драконов только издалека». «Делайте что хотите, Поттер. Мне попрыгать на задних лапках или покрутить сальто?» В тоне Снейпа яда было больше, чем у покойной Нагайны во всех ее змеиных зубах. Гарри давно перестал нервно реагировать на снейповский яд, поэтому ухватил Малфоя за руку и поволок его к дракону. «Просто полежите спокойно и не пугайте человека до полусмерти». «Буду милым», — пообещал Снейп, как бы ненароком продемонстрировав в драконьей ухмылке всю свою клыкастую пасть. Малфой шарахнулся в сторону. Гарри с крайне серьезным выражением лица поднес к носу дракона кулак. Затем, пристроив «спикер» на широкой драконьей спине, набрал сообщение: «Не обращай внимания, он мирный». — Этот монстр – мирный? – едва слышно выдохнул Драко, все-таки стараясь держаться подальше. Гарри погладил драконье крыло и, когда Снейп никак не прореагировал на подобную вольность, притянул туда же руку Малфоя. Рука несмело скользнула по изгибу сложенного крыла, аккуратно прошлась по выступу лопатки, прижалась к шее. Дракон приоткрыл глаз и посмотрел. Но смотрел он не на замирающего от восторга Малфоя. Он смотрел на Гарри. Поттеру казалось, что даже по его собственному телу бегут мурашки от малфоевских прикосновений, но взгляд дракона был холоден и безразличен. Потом раздались слова: «Ну, теперь вы довольны, Поттер?» «А вы, профессор?» Дракон ничего не ответил. Аудиенция абсолютно точно подошла к концу. Догадавшись об этом, Малфой с тихим вздохом убрал стиснутые в кулаки пальцы в карманы своих уже не таких белоснежных брюк. Гарри очень хорошо понимал данный жест: по-настоящему непередаваемое ощущение – гладить дракона. Знать, что потрясающее существо царственно снисходит до общения с тобой, позволяя приблизиться к одной из непостижимых загадок Вселенной на расстояние вытянутой руки. Это было то же самое, что гладить ладонью бурю. В молчании они покинули пещеру. Правда, перед выходом Малфой нашел в себе достаточно мужества, чтобы обернуться и отчетливо сказать: «Спасибо». Дракон же нашел в себе достаточно великодушия, чтобы кивнуть в ответ. * * * Гарри проводил гостей к зоне аппарации. (Рона пришлось тащить на себе, ибо «цуйка» оказалась не по силам его «нежному» организму.) Вернувшись, помог Чарли прибраться. Аккуратнейшим образом транспортировал подарки к себе в коттедж. Подумал, не лечь ли спать. И понял, что ни за что не уснет. Потому что Снейп тоже не спит. Уж настолько-то Гарри успел узнать своего бывшего профессора. И он отправился к пещере. Казалось, на каждую ногу прицепили по здоровенной чугунной гире. Было совершенно очевидно: как бы ни прошел сейчас разговор, возврата к прежним отношениям уже не будет. Гарри ошибся: Снейпу не нужен Малфой. Или этому новому Снейпу не нужен этот новый Малфой. Действительно, почему он решил, что человек, влюбившийся однажды в тонкого, хрупкого, немного нескладного шестнадцатилетнего мальчика, станет испытывать те же чувства к взрослому заматеревшему мужику с ранними залысинами и сеточкой морщин возле глаз? В конце концов, тот мальчик и этот взрослый – абсолютно разные люди, едва-едва знакомые друг с другом. Снейпа можно понять. А Поттер – как всегда! – импульсивный гриффиндорский придурок. И очередная круглая дата никак не влияет на этот факт. Дракон не спал. Сидел на площадке у входа и ждал. Его черный силуэт, подсвеченный горящими в пещере факелами, был виден издалека. «Зашли еще раз пожелать мне спокойной ночи, Поттер?» Гарри полагал, что научился отлично разбираться во всех оттенках снейповского голоса. Он ошибся. Такого он еще не слышал. Огненный лед. Обжигающий холодом огненный лед. «Пришел извиниться, профессор. Кажется, наш визит был вам неприятен». «Неприятен?!» – стремительный бросок – и голова дракона оказалась в нескольких сантиметрах от лица Гарри. (Тому стоило огромного труда не отшатнуться.) «Драконы в этом плане — хуже львов, — вспомнились ему слова Чарли, — любую человеческую слабину за милю чуют. А как учуют – так и сожрут». А разъяренный Снейп, определенно, был не менее опасен, чем дракон. Сожрать не сожрет (во всяком случае, не в буквальном смысле), но... И Поттер, не моргая, выдержал тяжелый драконий взгляд. «Игра в гляделки! – почему-то мелькнуло в мозгу. – Детский сад!» Дракон отвернулся и со вздохом улегся на остывающий после жаркого дня камень. «Вы использовали меня, Поттер, в качестве развлекательного аттракциона. Да, это было… неприятно». «Просто Малфою никогда прежде не приходилось приближаться к драконам», — брякнул Гарри первое, что пришло на ум, и с ужасом понял, что ошибся. «Поттер, я – не ваша собственность. И эта пещера – не ваша собственность. Это мой дом. Мой единственный дом, Поттер. Другого — нет. И я категорически против того, чтобы по моему дому таскались все кому не лень». «Но, профессор… — еще раз попытался оправдаться Гарри. — Драко – не все. Насколько я знаю, он — ваш крестник и мой бывший соученик». «Я никак не думал, что вы будете настолько рады увидеть своего бывшего соученика, что притащите его сюда». «Я, – прошипел Гарри, – думал, что ВЫ будете рады его видеть!» «С чего бы? Естественно, мы с ним — не совсем чужие люди, но, сдается мне, нам все-таки лучше продолжать любить друг друга на расстоянии. Я — воспоминания о нем, он – воспоминания обо мне». Гарри вдруг понял, что смертельно устал за этот бесконечный день. «Будь прокляты все дни рождения на свете! – зло размышлял он. – Никогда больше! Клянусь бородой Мерлина!» «Как скажете, профессор». Дракон, задрав голову к небу, долго всматривался в созвездие имени себя. У Гарри даже мелькнула безумная мысль, что, может быть, все обойдется, когда он услышал произнесенное самым обыденным тоном: «Я считаю, вам не следует больше сюда приходить». «Блядь!» Кулак Поттера как-то сам собой со всей дури врезался в привратный валун. Что характерно, боли Гарри вообще не почувствовал. Только подозрительно покосился на разбитые в кровь костяшки пальцев. «Следующий раз будет — вам между глаз, профессор», — очень вежливо предупредил он дракона. «Хотите узнать, кому при этом окажется больнее, Поттер? — хмыкнул дракон. – Я бы не пробовал на вашем месте. И так все ясно». «Мне ничего не ясно. Кроме того, что вы почему-то решили от меня избавиться – это-то как раз очевидно». «Вас стало слишком много в моей жизни, Поттер. Я хочу обратно мою жизнь». Разбитая рука начала саднить. Маленькие капельки крови черными бусинами медленно срывались с кончиков пальцев и падали на камень. Внутри звенела пустота. Гарри помолчал, покрутил в голове все аргументы «за» и «против» и не нашел, что возразить. В конце концов, человек имеет право на свою собственную жизнь. И дракон имеет право на свою собственную жизнь. И Гарри Поттер, что характерно, тоже имеет право на свою собственную жизнь. Даже вон с разговорами теперь, спасибо чудесной малфоевской игрушке, никаких проблем. Следовало спокойно развернуться и уйти. Как полагается взрослому мужчине, который уже ничем не напоминает прежнего истеричного Поттера времен Гриффиндора. Это было почему-то очень сложно. «Но… Ваше крыло, профессор…» «Вы же в курсе: крыло совершенно здорово. Что до полетов… Не уверен, что хочу летать. Впрочем, может быть, когда-нибудь… В любом случае это уже не ваша забота. Благодарю за все, что вы для меня сделали». «Я смогу… Можно мне… — («Мерлин! Я опять мямлю!») – Можно я однажды навещу вас, профессор?» «Не думаю, что это будет разумно. Я бы предпочел никогда больше не видеть вас, Поттер». Вот как, интересно, люди уходят? Разворачиваются, не оглядываясь назад? Делают шаг прочь? Потом еще один? Потом еще? В спину летит: «Прощайте, Поттер. И с днем рождения». Гарри вздрагивает, словно его только что настигла печальной памяти «Сектумсемпра». («Да что ж это такое, профессор!») «Спасибо на добром слове, сэр. Счастливо оставаться». А вот теперь главное – не бежать. Не сорваться в безумный галоп на узкой горной тропе. Потому что если психованный Поттер попытается сломать себе шею, то проклятый Снейп снова кинется его спасать — это уж и к Трелони не обращайся! Страшная штука – привычка. Поэтому Поттер будет уходить спокойно и чинно, светя «Люмосом» себе под ноги, чтобы – упаси Мерлин! – чего-нибудь «не». Спокойно и чинно. Хотя бы до ближайшего поворота тропинки. Как будто всего-навсего возвращаешься домой после тяжелого дежурства. Все живы, ничего не случилось. Такие дела. И – да! – конечно же: мужчины не плачут. Но требуется срочно что-то предпринять, иначе долго сдерживаемый крик просто разорвет пополам, взорвет изнутри, раскидает остатки Поттера на мили вокруг. Гарри повелительно вытягивает руку: «Акцио метла!»