Раз - дракон, два - дракон

* * * Гермиона приглашает его к себе. Гарри давно привык, что в доме у четы Уизли шумно: двое детей, добродушный золотистый ретривер по кличке Джек, Рон, Гермиона, пара-тройка родственников, друзей или сослуживцев. И внезапная тишина почему-то кажется ему дурным предзнаменованием. Гермиона тоже совершенно не такая, как всегда: какая-то серая, под глазами — круги, которые появляются при хронической бессоннице, выглядит, как будто у нее в душе кто-то сказал: «Нокс». Один Джек честно старается создать восторженный ажиотаж путем облизывания с головы до пяток, и веер его рыжего хвоста вполне способен сбить с ног зазевавшегося гостя. Но даже чистейшей собачьей радости не хватает на то, чтобы развеять ощущение чего-то плохого, поселившегося в доме Уизли. Гермиона, например, так и вовсе не пытается изображать радость. А может, у нее на это просто нет сил. Она проводит Гарри на кухню (такая у них традиция: общаться на кухне), снимает с плиты чайник, разливает по кружкам чай. — Не хочешь чего-нибудь покрепче? Гарри отрицательно мотает головой. Достает из внутреннего кармана ветровки малфоевский «спикер», немедленно озвучивающий его мысль: — Я и так уже опьянен жизнью! Услышав поттеровский голос, Гермиона едва заметно вздрагивает. Но затем в ее глазах появляется давно забытый исследовательский интерес, как у той, прежней Гермионы, с гордостью носившей титул Главной Заучки Гриффиндора. Гарри думает, что и за это ему следует поблагодарить Малфоя. Двумя словами разъясняет ситуацию, что не так уж и сложно, потому что, по сути, приборчик подвергся лишь незначительной модификации. — Гарри! Но это же чудесно! Ты можешь говорить! — А еще я могу слушать. Давай рассказывай. Гермиона обхватывает ладонями дымящуюся кружку с чаем и рассказывает. О том, как после рождения Хьюго ей вежливо намекнули, что мать двоих малышей — не особенно желанный сотрудник в Отделе магического правопорядка, будь она хоть сто раз героиней какой-то там войны. («Жить надо настоящим днем, миссис Уизли».) О том, как сначала она пробовала бороться и что-то доказывать, а потом сдалась: дети свалились с жуткой эпидемией драконьей оспы, а в Мунго открытым текстом объяснили, что больница переполнена, и посоветовали лечить дома. Таскаться на службу не было ни сил, ни возможности. Начальник радостно придрался к не сданным вовремя отчетам, и в следующем году с ней элементарно не возобновили контракт. О том, как Молли, больше всех ратовавшая когда-то за этот брак, все чаще стала озвучивать мысль, что хорошая жена не должна… (…ставить карьеру выше семьи, делать генеральную уборку только раз в месяц, закупать продукты в маггловском супермаркете, читать вечерами книжки, вместо того чтобы играть с детьми в развивающие игры, носить туфли на вызывающе высоких каблуках, стараясь привлечь внимание посторонних мужчин…) — Я пыталась, Гарри! Я честно пыталась соответствовать недостижимым идеалам семьи Уизли! Я уволилась с работы, я мыла, скребла и чистила семь дней в неделю и каждый день собственноручно утюжила шелковую скатерть, подаренную свекровью. Я ходила по лавкам Косой аллеи в поисках самых свежих продуктов. Я почти перестала читать книжки. И каблуки… Я убрала все туфли на высоких каблуках в коробки и спрятала их на чердаке. «Скромно, просто и с достоинством!» А Рон… Из чУдных ореховых глаз Гермионы уже вовсю текут слезы, и Гарри стаскивает ее со стула, утягивает к себе на колени, укачивает, гладит по голове, словно маленькую девочку. Но слезы уже нереально остановить, как и слова. И они бегут, обгоняя друг друга: слова и слезы. Потому что… — Сперва Рон ругался с мамой. Потом все чаще стал отмахиваться: «Не обращай внимания. Ей же надо кого-нибудь учить жизни. Все разлетелись». Потом принялся по-тихому выходить из комнаты во время очередных разборок. Потом — из дома. Под девизом: «Достали меня ваши бабьи ссоры!» Однажды не явился ночевать. Впрочем, прислал сову: «Задержусь на работе». На работе!!! А мантия пахла незнакомыми духами. Всякий раз – новыми. Потому что работа… Это такая штука, Гарри, такая сволочная штука! Каждые субботу-воскресенье. Иногда – посреди недели. Сначала он хотя бы прятал глаза, возвращаясь под утро. Затем перестал. А в этих глазах… «Ну что ты… Что ты… Успокойся… Рон тебя любит», — хочет сказать Гарри и впервые радуется, что потерял голос. Ведь сказать подобное — значит соврать самым подлым образом. И только не ей, не Гермионе. Не сейчас. Когда она и так до краев переполнена чужой ложью. Или правдой? Правдой. — А вчера он заявил: «Давай разведемся». На этой фразе слезы моментально высыхают. Как будто их никогда и не было. Сильная штука – правда. Гермиона поднимает на него красные зареванные глаза. Гарри отстраненно ищет в кармане джинсов носовой платок и даже находит. Гермиона сморкается, вытирает щеки, пытается из осколков собрать свою разлетевшуюся вдребезги гордость. (Последнее получается не очень. Но кто он такой, чтобы придираться?) — Что мне делать, Гарри? Решение приходит само собой: — Перебирайся ко мне, в заповедник. Чарли вечно жалуется на нехватку рабочих рук. Гермиона сначала радостно смотрит на него, потом мрачнеет. Встает, идет к холодильнику, достает бутылку маггловского пива. (Гермиона – пиво?! Тебя не было слишком долго, Поттер!) Вытягивает с полки очередные кружки, не тратя времени на поиски подходящей посуды. Наливает, не обращая внимания на стекающую на скатерть пену. Залпом выпивает свою порцию. (На Гермиониной кружке нарисованы летающие среди облаков-сердечек розовые слоны. Когда-то Рон подарил на День святого Валентина.) Гарри молча выпивает свою. Ждет. — Он сказал, что не отдаст мне детей. Все знают, что я – плохая мать. Гарри давится пивом: — Что за бред?! Ты – замечательная мать! — Замечательная мать, Гарри, по последним сведениям, это мисс Панси Паркинсон. Секретарша господина Малфоя. Она уже и ребеночка от него ждет. И наших будет… любить… Гермиона сползает на пол по дверце высокого холодильника, сворачивается в позе эмбриона, поджав коленки к подбородку, поскуливает тихонечко, как побитый щенок. Озабоченный Джек крутится рядом, стараясь поддеть ее мокрым носом, вылизать ухо, не понимая, что творится с хозяйкой, и всячески желая помочь. Гарри чувствует, как в нем зарождается слепящая волна ненависти. Хорошо, что Рона нет дома. Очень хорошо. А про мисс Паркинсон мы еще поглядим… Гарри ожесточенно отстукивает по «спикеру»: — Собирайся. Уходим немедленно. Поживешь пока у меня. Все равно дом пустует. Дети у Молли? Гермиона пробует подняться, но, кажется, силы у нее все-таки иссякли. Гарри подает ей руку, ставит на ноги, ведет наверх, в хозяйскую спальню. Наблюдает, как подруга остервенело кидает в старую потертую сумку все подряд: джинсы, белье, книги, шампунь, зубную щетку. В ту самую сумку, времен погони за крестражами… — Напиши записку, чтобы не суетились. А я потом пришлю сову, — говорит Гарри, когда она наконец замирает посреди комнаты, потирая пальцами ноющие виски. Гермиона послушно что-то аккуратно пишет своим аккуратным почерком на большом белом листке, аккуратно складывает пополам, надписывает сверху «Рону» и оставляет письмо на кровати, аккуратно уложив его на одну из подушек. — А как же Джек? — Заберем после. Гарри протягивает ей портключ. Вот и все. Теперь – домой. * * * Исполнив по отношению к Гермионе долг воспитанного хозяина, то есть ознакомив ее с содержимым холодильника и расписанием подачи горячей воды, а еще выдав комплект чистого постельного белья, Гарри начинает свой привычный путь наверх. Впервые за долгое время он чувствует себя приблизительно так же, как после тридцатишестичасового дежурства. Сил, чтобы подниматься в гору, не осталось вовсе. И если бы не Снейп, который гарантированно изведет себя до утра, Гарри заночевал бы в домике: на диване, на коврике, в ванне. Но Снейп ждет. И Гарри взбирается по тропинке с единственной мыслью: лишь бы дойти. И он доходит. Кажется, путь к пещере, обычно занимающий у него не больше пятнадцати минут, на этот раз растягивается на целый час. Но он доходит. А Снейп действительно сидит у входа и делает вид, что любуется звездами. Гарри мимоходом гладит его по крылу и тащится в пещеру. Дракон втекает за ним: «Что случилось, Поттер?» «СПАТЬ», — отчетливо думает Гарри. Все потом. Завтра. День был просто бесконечно длинный. Как хвост дракона, привычно сворачивающийся в уютное гнездо, почти подхватывая засыпающего на ходу Поттера. «Я тебе завтра все расскажу, ладно?» — сквозь подступающий сон исхитряется сказать Гарри и вроде бы слышит в ответ: «Спи, мой хороший…» Дракон заботливо накрывает его защитным куполом своего крыла. Этой ночью Поттеру не снится ровно никаких снов: ни кошмаров, ни полетов. Только иногда ему мерещится странная колыбельная, которую смутно знакомый голос напевает до утра, охраняя его сон. Спи, мой милый! Пусть звезды забудут Дорогу к рассвету, Пусть замрут корабли, Всем ветрам и теченьям Назло. Ты ведь знаешь: Что б ни было днем, Мы забудем об этом. Нынче ночь Распростерла над нами Драконье крыло… * * * Утром Гарри рассказывает Северусу все. Про палочку Олливандера. («Не впадайте в ажиотаж, Поттер. Это всего лишь совпадение». Впрочем, Гарри с некоторых пор не очень верит в совпадения.) Про новый «спикер» от сиятельного Малфоя. («Забавная игрушка. Поздравляю».) Про Гермиону. На этом месте рассказа его внезапно начинает колотить крупная дрожь. Гарри обхватывает себя за плечи обеими руками и какое-то время молчит. Ему кажется, что и при мысленной речи будет отчетливо слышно, как зубы выбивают барабанную дробь. Дракон тоже молчит. Поттер сильно опасается ехидных снейповских комментариев, но даже когда дело доходит до подробностей стремительно спланированного и осуществленного побега, дракон молчит. А потом говорит неожиданно мягко: «Мир опять оказался не таким, каким вы его представляли, Поттер?» Гарри снова чувствует себя потерянным подростком, которому только что сообщили, что он должен умереть во имя всеобщего счастья. И возразить, по большому счету, нечего. И умирать страшно. «Не таким, — соглашается он. – Я по-прежнему наивный дурак?» «Вовсе нет. Однако вы все принимаете слишком близко к сердцу». Гарри пожимает плечами. «Где твоя бронированная шкура, Поттер?» – Что называется, вопрос дня. Несколько минут дракон задумчиво сопит, затем выдает: «Есть выход. Мисс Грейнджер нужен адвокат». Гарри грустно улыбается: «Фокус в том, что ей нужен не просто адвокат, а чрезвычайно хороший адвокат. Самый лучший. И где его найти? Не идти же в очередной раз к Малфою… В конце концов, Паркинсон ему — не чужая. Не будет он копать против нее». Северус отвечает легко, как о чем-то само собой разумеющемся: «У меня есть адвокат. Лучший». «Северус! Откуда у тебя адвокат, если ты…» «Вот уже более двенадцати лет мертв? Это вы хотите сказать, Поттер?» В прошлом, услышав подобные вкрадчивые интонации, Гарри обязательно попытался бы спрятаться куда подальше от грозного декана Слизерина. Теперь же он спокойно ждет, когда Снейпу надоест изображать злобную тварь. Надоедает, к слову, быстро. Снейп возмущенно бурчит: «Совсем страх потерял!» «И совесть, — крайне серьезно кивает Гарри. – Так откуда у тебя адвокат?» «Его зовут Гарольд Кромвель. Он — самый лучший адвокат магической Британии по бракоразводным процессам. Я как-то спас его сына во время нападения Пожирателей. Но это не значит, что он станет работать задаром. И будь уверен, гонорары у него — заоблачные». Гарри не имеет ничего против заоблачных гонораров. Его собственное состояние, половину которого он совершенно добровольно передал при разводе Джинни (вместе с домом на площади Гриммо), все еще позволяет оплатить любые гонорары. Главное, чтобы мистер Кромвель (знакомая, кстати, фамилия) согласился. «Согласится, куда он денется? Напомните ему про Долг Жизни. Об этом знали только он и я. Он поверит». «Северус…» «Довольно, Поттер!» Дракон стремительно покидает пещеру и торопливо взмывает в небо, явственно давая понять, что разговор окончен. А Гарри почему-то еще долго видит угловатую фигуру в черном, исчезающую за поворотом хогвартского коридора. И привычная старая мантия за спиной – как крылья. * * * Если визит к господину Кромвелю — дело ближайшего, но все-таки будущего, то визит к Чарли Уизли – самого что ни на есть настоящего. Гарри спешит в офис главного драконолога и надеется, что не совершает величайшую глупость в своей жизни. В конце концов, Чарли – тоже Уизли. Очень ведь может статься, что, вытащив Гермиону из одной ловушки, Поттер собственными руками загнал ее в другую – и что тогда? В офисе у Чарли в кои-то веки абсолютно пусто: тишина и покой. Весь народ — «в поле». Кроме Чарли, который до самой макушки завален бумагами и пергаментами, требующими его немедленного пристального внимания. (Подумать только! А Гарри когда-то всерьез считал, что у Чарли ужасно романтичная работа!) При виде Поттера на лице побежденного бюрократией директора заповедника отражается совершенно неприкрытая радость. Гарри становится жаль, что ненадолго. Ненадолго. Когда Чарли выслушивает сбивчивое повествование о происходящем в своей семье, оформленное в несколько сумбурной стилистике «магического спикера», его хорошее настроение исчезает бесследно. Гарри на мгновение делается страшно. Честно признаться, такого Чарли он не видел никогда, даже в день Последней битвы. Если бы ему в этот момент сказали, что Чарли Уизли в действительности – дракон-оборотень, то он бы ни на секунду не усомнился. Несмотря на то, что Чарли сидит чрезвычайно тихо и практически совсем неподвижно, с каждым произнесенным словом его глаза наливаются клубящейся тьмой, лицо выцветает, а пальцы что есть мочи стискивают край письменного стола. Гарри отчетливо различает звук, с которым огромные алмазные когти вспарывают отполированную дубовую поверхность. Стихийный выброс магии разметывает кипы документов по всему кабинету, и, кажется, сейчас вспыхнет огонь – везде, и только дымящиеся угли останутся на месте административного здания поселка драконологов. Но Чарли сильнее собственной магии. Он укрощает выброс, загоняя стихию вовнутрь. Гарри ждет. Наконец в тишину падает еле слышное: — Сволочи! Ничего мне не говорили. Веришь? Гарри кивает. Ему тоже ничего не говорили. Закономерно. Зачем будить спящий вулкан? Мало ли что он может натворить проснувшись. — Мамуля при мне – вылитый ангел: «Ах, Гермиона – такая чудесная хозяйка! У нее в доме буквально все блестит, не то что у лентяйки Флер! А как она потрясающе готовит! А какая она умница! Рон – счастливчик!» Гарри понимающе ухмыляется уголком рта. Не узнать кудахтанье Молли просто немыслимо. — И братик… Это каким же тупоголовым ослом надо быть, чтобы променять… ее на всякую шваль! Паркинсон! Да она и смолоду была не краше среднестатистического мопса! Гарри стучит пальцами по клавиатуре: — Возьмешь Гермиону на работу в заповедник? Чарли стремительно вскакивает, летит к двери прямо по устилающим пол бумагам. — А то! Куда ты ее поселил? Набирать текст на ходу (и даже на бегу) не очень удобно, но для настоящего Героя нет ничего нереального, и Гарри отвечает: — У себя. И едва не впечатывается с разбегу в спину резко затормозившего Чарли. — Вот как… Для себя, получается, стараешься, Поттер? А теперь глаза у Чарли — почти белые. Белые от ненависти. Чарли… Миа… Как можно более беспечно Гарри крутит пальцем у виска, а потом тыкает им в сторону драконьей пещеры. Чарли запускает руки в свои растрепавшиеся за последний час волосы и изо всех сил дергает, как будто хочет вырвать с корнем и их, и всякие мерзкие мысли. — Прости. Гарри отмахивается: «Проехали!» Как там поступают взрослые мужчины, став свидетелем горькой, тщательно скрываемой тайны друга? Гарри не знает. Возможно, говорят что-нибудь оптимистичное, типа: «Не переживай, чувак! Ни одна телка того не стоит!» Только вот за этакую бодрую пошлость можно ведь и по роже схлопотать. И, что характерно, заслуженно. А просто похлопать по плечу… «Мир опять оказался не таким, каким вы его представляли, Поттер?» Совершенно не таким, Северус. До коттеджа они идут молча, уставившись себе под ноги. Чарли долго мнется у двери, не осмеливаясь постучать. Вопросительно смотрит на Гарри. Тот пожимает плечами, дескать: «Я не я, и лошадь не моя». Наконец, сжалившись над душевными терзаниями друга, стучит. Дверь открывает Гермиона: джинсы, кроссовки, простая белая футболка, непокорные волосы собраны в небрежный хвост. Бледная, некрасивая, родная. Спотыкается взглядом о Чарли. Изучает его исподлобья, тоже, надо полагать, решая: на чьей он стороне, можно ли ему доверять. Что-то такое, похоже, все-таки написано у Чарли на лице, чего стоящему сзади Поттеру ни за что не прочитать, потому что у Гермионы вдруг начинает абсолютно по-детски дрожать нижняя губа. Гарри знает: его подруга никогда не станет плакать при тех, кому не доверяет… Чарли делает шаг вперед, в дом, оттесняет плачущую Гермиону от порога, прижимает к себе. Дверь захлопывается. Гарри улыбается, как последний сентиментальный дурак, запрокинув голову к прозрачному осеннему небу. Высоко-высоко, почти на грани видимости, в небе кружит черная точка. Гарри хочется верить, что это дракон. * * * Сентябрь сменился октябрем. Гарри крутился как белка в колесе, но не всегда все успевал: развод Гермионы, подготовка пещеры к зиме, полеты на драконе, общение с детьми. И – совсем уж неожиданно – зельеварение. Какой бешеный пикси покусал Чарли, можно было только догадываться. Но однажды тот ввалился в пещеру и самым небрежным тоном заявил: — Поттер! Кончилась твоя счастливая жизнь. У меня уволился зельевар. — Не могу постичь, как это связано со мной? – Гарри скопировал излюбленное выражение лица профессора Снейпа: заломленная бровь и изничтожающий взгляд. И руки – на груди. Дракон в углу неприлично хрюкнул. Чарли подозрительно покосился на развеселившуюся зверюгу, но не отступил. — Если ты сумел сварить то, что вытащило этого красавца с того света, то уж обычное Перечное как-нибудь осилишь. Равно как и другие микстуры-мази. Да и шикарному оборудованию грех простаивать… Гарри не представлял, как реагировать на подобные заявления: то ли смеяться, то ли плакать, то ли бить по наглой рыжей начальственной морде… Неизвестно, какой вариант в конечном итоге он бы предпочел, но в это время в сознании раздался задумчивый голос дракона: «А ведь он прав, Поттер. Вместе мы с вами вполне справимся». И Гарри отчетливо осознал, что пропал. За возможность снова заниматься зельями вместе со Снейпом он без сомнений заложил бы свою, якобы бессмертную, душу любому желающему. Так что если в жизни Гарри Поттера и была какая-нибудь фраза, сопровождающая его на особо крутых поворотах судьбы, то именно вот эта самая: «и понеслось». И понеслось… Насчет Перечного зелья Чарли ни капли не слукавил: это был хит сезона. С наступлением холодов оно вознеслось на пик популярности в местной колдомедицине. И заодно еще три-четыре десятка препаратов разной степени сложности. Снейп ликовал и потирал свои драконьи лапы каждый раз, когда волосы на голове несчастного Поттера вставали дыбом от очевидной каверзности очередной поставленной перед ним задачи. Не стоило надеяться, что Гарри будут водить за ручку и просто диктовать порядок необходимых действий. Легче было заставить Снейпа сменить человеческую шкуру на драконью, чем заставить его сменить методы преподавания. Перед тем как занырнуть в рецепт какого-нибудь чересчур заковыристого зелья, Поттера порой посещало странное на первый взгляд желание нацепить на себя камуфляж, зеленый берет и прочие регалии маггловской Королевской морской пехоты. Дескать, «боже, храни королеву», «идущие на смерть приветствуют тебя» — и все такое. Ему казалось, что только нечто совсем радикальное способно придать ему чуть больше уверенности в собственных силах. Пещера неумолимо обрастала книжными полками. К сожалению, роскошная библиотека по зельям профессора Снейпа канула в небытие уже довольно давно, поэтому начинать приходилось практически с нуля. Во «Флориш и Блоттс» его встречали как родного. В лавках, торгующих ингредиентами для зелий, узнавали до того, как он открывал дверь. У Гарри мозги буквально плавились и, похоже, булькали. Но когда зелье в одном из котлов уже пора было переливать в подходящую для хранения посуду, и оно выглядело, пахло и текло именно так, как предписывала рецептура, а в голове раздавалось сдержанное: «Молодец, Поттер…» — жизнь обретала смысл. А когда ему пришлось варить особо сложный состав, в который в качестве основного компонента опять требовалось добавлять кровь зельевара, и состав этот вышел что надо и даже спас жизнь глупому мальчику Марко, сунувшемуся следом за отцом в вольер, где дракониха стерегла кладку… От мальчика, честно признаться, тогда мало что осталось. Все думали, что не выживет. Вообще не сомневались в этом. Кроме Снейпа. Он презрительно фыркнул и распорядился: «К столу, Поттер. Быстро. И мистера Уизли – ассистентом. В школе он был небезнадежен». Через три часа Чарли умчался в больницу, унося с собой заветный фиал, а Гарри рухнул в заботливо подставленное кольцо драконьего хвоста: ноги не держали. «Мы справились, Северус?» «Завтра будет видно, Поттер». Они справились. Чарли потом говорил, что это – настоящее чудо. Гарри фыркал, не хуже дракона. Он не очень доверял чудесам. Но ощущение счастья, переполнявшее его в тот день, было куда сильнее, чем после победы над Волдемортом. И куда чище. * * * В конце октября прилетела сова от Малфоя: «Заказ готов. С тебя – внятное объяснение, зачем тебе это нужно». Гарри поежился. Похоже, наступал очередной момент истины. С возрастом Гарри стал ненавидеть эти самые «моменты истины». Это лишь в наивной юности кажется, что стремительный взлет на баррикады мгновенно решает все проблемы и дает ответы на все вопросы. А также моральное право смотреть свысока на тех трусливых, осторожных взрослых, что не спешат рубить с плеча. Однако «не рубить с плеча» — это ведь для него непозволительная роскошь, не так ли? Даже теперь. «Что вам от меня надо, Поттер? Права на публикацию мемуаров «Моя жизнь с профессором Снейпом»? Благословение на эксклюзивное интервью в «Ежедневном пророке»: «Интимные тайны Северуса Снейпа»? Отпущение всех грехов – на сто лет вперед?» Снейп находится на грани истерики. У него ощущение, что его собирается предать единственный близкий человек. Уже предал. В чем-то он был прав, наверное. Гарри от души посочувствовал бы Северусу, не будь он твердо уверен: Малфой должен знать правду. И не из-за дурацкого «спикера». А потому что если с Поттером что-либо произойдет, то на всем белом свете не останется никого, кто знал бы правду о черном драконе. И Северусу грозит абсолютное одиночество. «Если с вами что-нибудь произойдет, Поттер, девяносто девять процентов из ста за то, что я сдохну первым. Даже в маггловском мире, как мне однажды объяснили, первым всегда перегорает предохранитель». «Я могу просто и примитивно сломать ногу и не иметь возможности сообщить об этом. Впасть в кому. Меня могут похитить. Запереть в психушке. В Азкабане. Да мало ли что!» «Поттер, остановитесь. Я… согласен. Раз вам так будет спокойнее, Мерлин с ней, с конспирацией. В конце концов, кто же ему поверит в случае чего… Такой кромешный бред. Правда?» Гарри почему-то показалось, что победа далась ему слишком легко. Не очень-то он и хотел подобной победы… Когда и кого заботили твои желания, Поттер? Он подошел к дракону, прижался щекой к его щеке. «Спасибо». «Опять сантименты, Поттер! Идите уже. Драко заждался». * * * — Поттер, ты серьезно?! Никогда еще Гарри не видел столь странного выражения на лице Малфоя: смесь ужаса, недоверия и восхищения. — Дракон – это Снейп? Гарри молча пожал плечами: не хочешь – не верь. Какие тут могут быть доказательства? Перед Малфоем лежала огромная – размером со среднюю столешницу — клавиатура для «спикера». (Или сам «спикер»? – Гарри еще не понял.) И на каждой здоровенной клавише переливался потрясающей красоты драгоценный камень. А все вместе выглядело как целая россыпь разноцветных драгоценных камней. — Это что еще за роскошества «Тысячи и одной ночи»? Малфой почесал подбородок. Покрутил в бледных пальцах пижонское перо. — «Спикер», дорогуша. Для Снейпа, как я теперь знаю. — А камни? Малфой самодовольно ухмыльнулся. — Драконы не различают букв, ты сам сказал, Поттер. Зато они превосходно различают камни. С высоты нескольких сотен метров любой дракон отличит бриллиант от рубина. Каждому камню – собственный звук. Не заморачивайся, тебе и не надо понимать. Профессор… Он поймет. Гарри почувствовал, как где-то глубоко внутри аккуратно распрямляется туго стянутая пружина. Нынешняя встреча проходила все в том же белом кабинете Малфоя, и огромный черный прибор вносил в сияющий интерьер весьма ощутимый диссонанс. Гарри улыбнулся – впервые с того момента, как начал свой невеселый рассказ. Драко вскочил, пару раз нервно пробежался по кабинету, поводил палочкой возле странного сооружения, смахивающего на куб-переросток, сунул острый нос в бар, открывшийся в недрах куба. — Выпьешь? Гарри покачал головой. Не дошел он еще до стадии отчаяния или пофигизма, позволявшей пить в разгар дня. А Малфой, видимо, уже дошел, потому что стакан виски был опустошен в мгновение ока без всяких аристократических церемоний — и снова наполнен. Подумав, Драко прихватил из бара бутылку и с явным облегчением плюхнулся обратно в объятия своего белоснежного кожаного супер-мега-эргономичного кресла. Отхлебнул из стакана. Помолчал. Взглянул сквозь виски на свет. — Выходит, теперь вы, наконец, вместе? Настал черед озадачиться Поттеру: — Что значит «наконец»? Драко гадко хмыкнул, на секунду отчетливо напомнив Гарри старые добрые времена, когда дружба была вечной, а ненависть – чистой. — А что значит «вместе», тебя уже не интересует, Поттер? — Поверь, Хорек, что значит «вместе», я как раз догадываюсь. Расскажи про «наконец». — Ну так он же на тебя запал еще в Хогвартсе… А ты был такой слепой дурак… — А ты, Малфой, стало быть, не был? – Гарри ощутил, что его накрывает волной какого-то нехорошего чувства, весьма напоминающего ревность. – Следил за каждым его шагом? Каждым движением? Каждым взглядом? Изводился, что смотрит не на тебя? — Поттер, очнись! – рявкнул Малфой. – Я не гей! — Представляешь, — Гарри очаровательно улыбнулся, — я тоже. Малфой покосился на него с сомнением. — А про «вместе» все-все знаешь… Крайне необычно для убежденного натурала. Опять ты, Поттер, скотина, разобьешь ему сердце… Хобби у тебя такое, что ли? Малфой прикончил второй стакан и налил себе третий. Гарри поежился. Разговор выходил каким-то совсем неправильным. — Почему ты думаешь, что разобью? — Потому что ты в очередной раз занимаешься благотворительностью. Спасаешь сирых и убогих. Заботишься о драконе – и о своей больной совести. Отдаешь долги. А ему… Ему нужна эта проклятая штука – любовь. — Что ты знаешь о любви, Малфой? — Я, наверное, мудак, Поттер. И ничего не знаю об этой вашей любви. У меня нормальная жена. Нормальная жизнь. Я вообще не слишком понимаю, как можно любить кого-то. А уж как можно любить мужика… бр-р-р… Но… Когда он там, в Хогвартсе, смотрел на тебя, Поттер, и считал, что этого никто не видит… Я однажды был в Азкабане. Когда отец уже умирал, нам разрешили одно посещение. Широкий жест Министерства. С-суки... Мама надела свое лучшее платье под уличную мантию. То, в котором она принимала гостей перед началом войны. Она хотела, чтобы он запомнил ее вот такой… Самой красивой. И он, будь уверен, запомнил. Мой отец, пожалуй, не был хорошим человеком. Он, если честно, и отцом был не очень. Но мама для него всегда была… Я не знаю слова. Сочини сам. Так вот, к чему я это все… Он стоял с другой стороны решетки и смотрел. Ему было трудно стоять. Он стоял, вцепившись в прутья, из последних сил. Но… Он смотрел на нее. Мне, своему сыну, он сказал: «Будь достойным наших предков, Драко». А ей… Он не сказал ничего. Только смотрел. Я потом долго вспоминал: где уже мог встречать этот взгляд. Так Снейп смотрел на тебя, Поттер. А ты… — Драко опрокинул в себя третий стакан. Поморщился. Пожевал губами. – Ты – хренов гриффиндорец с дурацкими представлениями о чести. — Я… — пальцы Гарри растерянно зависли над клавиатурой. – Чушь ты порешь, Малфой. При чем тут честь, долг, еще что-то?.. Мы с ним летаем. Вместе. По ночам. Ты летал с кем-нибудь вместе? — Это похоже на секс? Гарри улыбнулся. — Это в разы круче любого секса, Малфой. — Все равно, Поттер, — Драко решительно тряхнул челкой, — ты – человек, он – дракон. Даже если ты вдруг однажды решишь поменять ориентацию… Что вряд ли… Вам ничего не светит. Он снова потянулся к бутылке, но Гарри успел первым: инстинкты квиддичного ловца продолжали работать как надо. — Хватит. Потом будешь жалеть. — Я уже жалею, Поттер, что связался с тобой… Отдай выпивку. Гарри стало любопытно: — А чего в таком случае связался?.. — Из-за него. Из-за Снейпа. Проклятого слизеринского змея. Он не хотел, чтобы мы с тобой враждовали. Устроил мне тогда… после смерти Дамблдора… серьезное промывание мозгов на тему истинных и ложных ценностей. Ты у него, Поттер, оказывается, был среди истинных… До сих пор забыть не могу. Гарри погладил рукой огромную черную клавиатуру, сияющую, как звездное небо. — Ничего. Зато теперь у дракона будет вполне себе человеческий голос. Хорошо бы еще, чтобы был похож на его собственный. По себе знаю: приятно. — Вот где я тебе, интересно, нарою голос профессора Снейпа? Он при жизни интервью на колдорадио, в отличие от некоторых, не давал. Гарри почесал кончик носа. Поразмышлял. — А ты поройся по маггловским киноархивам. Наверняка можно найти какого-нибудь актера с похожим тембром. Я, по-моему, как-то слышал что-то такое в кино. Аж вздрогнул тогда: актер чем-то на Снейпа похож, и голос… Жаль, не помню фильм. — Я найду, — отмахнулся Малфой. – Верни уже бутылку, Поттер. Пожав плечами, Гарри поставил заветную емкость на стол. Бутылка дорогого, явно коллекционного Balvenie заслуживала большего, чем тупое выхлестывание впавшим в меланхолию Малфоем. — Стакан, — решительно бросил он задумчивому хозяину. Все-таки, как ни крути, хорошо быть зельеваром. Не надо ни у кого клянчить дозу Антипохмельного: всегда есть запас… — Дело, — согласился Малфой. И понеслось.