Boulevard of broken dreams

Просыпаюсь я на рассвете и сначала не могу понять, что именно меня разбудило. За окном небо окрасилось в ярко-оранжевые тона, и, несмотря на обманчиво тёплую осеннюю погоду, в номере довольно прохладно, поэтому я сильнее обнимаю подушку и кутаюсь в одеяло, стараясь вернуться в блаженное умиротворение сна. Я бы с радостью пролежала так целый день, любуясь изменениями солнечного диска на небосводе, не думая о неминуемо приближавшемся дне нашего с Дэвидом отъезда в другую страну. Но было одно «но», которое разрушало идиллию моего уединения в собственном номере. Я недовольно поворачиваюсь на другой бок и сталкиваюсь взглядом с Дэвидом. Он сидит в кресле и внимательно смотрит на меня, подперев голову рукой, рассеяно поглаживая пальцем подбородок. Взгляд у Дэвида какой-то странный — рассеянный и чертовски уставший. — С добрым утром? — вместо пожелания выходит настороженный вопрос. Ещё мгновение я искренне улыбаюсь Дэвиду, вспоминая вчерашний вечер, где под конец мы даже нашли общий язык с ним. Но в его глазах я вновь читаю нескрываемое презрение. Здравствуй новый день! И снова всё встало на круги своя. Я подкладываю руку под голову и пытаюсь определить по выражению его лица его настроение. Впрочем, он, наверное, всегда скуп на проявление положительных эмоций. — Доброе, — флегматично бормочет он. — Не хотел тебя будить. — Ничего страшного, — пожимаю плечами я. Не знаю, что ещё ему сказать, поэтому продолжаю смотреть на него, словно загипнотизированная, неловко кутаясь в одеяло под его пристальным взглядом. Ну, кто же знал, что у Дэвида есть ключ от моего номера. — У тебя есть планы на сегодня? — он вновь говорит со мной теми же холодными интонациями, будто есть моя неизгладимая вина перед ним, но сам же портит это нагнетание презрения, неловко поднявшись с кресла и, не пройдя и половины комнаты, споткнувшись о лежавшие туфли, небрежно скинутые мною после вчерашнего вечера. Он зло шипит себе какие-то ругательства под нос, а потом, неловко покачнувшись, неожиданно смеётся, отчего я недоверчиво смотрю на него, нахмурив брови. — Ты пьян? — Угу, — он кривится так, будто проглотил лимон, и устало потирает виски. А потом всё-таки добирается до намеченной цели и, промахнувшись несколько раз, щёлкает по маленькой кнопке приёмника. Комнату тут же заполняет надрывный голос вокалиста «АС/DC», окончательно разрушая идиллию умиротворённого утра, и я раздражённо поджимаю губы, но всё-таки молчу. — Ты так и не ответила на вопрос. — Ты же на мои не отвечаешь! — Оглушительно-громкое звучание вокала поглощает мои недовольные ворчания, и я демонстративно скрещиваю руки на груди и горько вздыхаю, чтобы сдержать отчаянье, смешанное со злостью. Ну, отлично! Сейчас он вновь сделает вид, будто ничего не расслышал. — Что-что? Ты что-то сказала, девочка? Повтори, — он приподнимает бровь, прикладывая руку к уху, и слегка наклоняется в мою сторону, пока я рассержено смотрю на него. Дэвид издевательски усмехается и, добавляя в голос глумливые интонации, продолжает: — Что ты там бубнишь? Смена его настроения меня жутко злит, поэтому я отодвигаюсь на краешек кровати, лишь бы не встречаться с ним взглядом и вообще не находиться рядом. Мне бы промолчать в тот момент, но все так долго копившиеся эмоции преобразовываются во мне в горькую обиду, а его глумление и нежелание помочь мне понять его мотивы подбрасывают дров в разгорающийся костёр моей ненависти к нему. И, наверное, именно тот факт, что Дэвид, явно занятый поисками алкоголя в моём номере, вновь игнорирует меня, вызывает во мне очередной прилив ярости, поэтому я лишь зло сквозь зубы, стараясь, чтоб меня было слышно, произношу: — Да ничего я не собираюсь делать! Пойду куда-нибудь прогуляться, лишь бы не видеть твоей вечно недовольной физиономии. Удивительно, как тебя еще не стошнило из-за меня! Прямо чудесааа, — я зло усмехаюсь, видя, как меняется выражение его лица с беспечного до раздражённого. В его глазах я вижу нескрываемые искорки ярости, и это злит меня только больше. Возможно, мой порыв необдуман и слишком глуп, но мне уже осточертело видеть презрительное выражение лица своего «опекуна», который за всё время так и не додумался объяснить мне цели своего «благородного» намерения. Но он даже после этих слов не срывается, как в прошлый раз, не реагирует на детскую провокацию, и я задаю вопрос, лишь бы не чувствовать себя бесправной: — Зачем я ты забрал меня из приюта? — А тебе больше нравилось там? — он поворачивается в мою сторону, приподняв бровь, и я поспешно мотаю головой из стороны в сторону, слишком хорошо помня, как ещё совсем недавно, с трудом терпя боль во всём теле, в беспамятстве шептала в мокрую от слёз подушку нелепые мольбы чтобы меня, наконец, забрали из того гиблого места. — Помнится, Модесто говорил, тебе часто доставалось от каких-то девчонок. Так что радуйся. Я просто решил помочь нам обоим. С этими словами он, достав из бара бутылку шотландского скотча, неловко поворачивается и идёт в сторону двери, но я всё же решаюсь задать так интересующий меня вопрос: — Ты говорил, что мы виделись когда-то… Разве такое возможно? — У нас с тобой общее прошлое, Ева. Но абсолютно разное положение в том обществе, откуда мы с тобой оба, — Дэвид тяжело вздыхает и зло усмехается, замерев у двери, и, помедлив, тихо продолжает: — Если решила прогуляться, то возьми деньги у меня в номере. Увидимся вечером. Он уходит, я же запускаю пальцы в разметавшиеся пряди волос и обессилено притягиваю колени к себе. Кажется, Дэвид вновь пытался унизить меня, указывая на разницу нашего положения. Как же с ним сложно…

***

Я рассеянно оглядываю картины современных художников, висевшие вдоль гостиничного коридора. Такая странная мазня, нелепо выделяющаяся на светлом фоне светлых стен разноцветными мазками и пятнами. Я не разбираюсь в искусстве, ничего не знаю о художественных направлениях прошлого и настоящего, но даже это мне не мешает сделать вывод, что выглядят эти творения абсолютно безвкусно, портя общий вид роскошной гостиницы. Тихо ступая по мраморной лестнице, ведущей в коридор, я не сразу слышу, как вдалеке раздаётся чей-то приглушённый смех. Я неуверенно оглядываюсь по сторонам, надеясь, что Дэвид просто не прикрыл дверь к себе, чтобы я быстрее отыскала его. Найти его номер было бы значительно проще, сообщи он хоть раз, где конкретно поселился. Дверей, ведущих в различные комнаты, в коридоре много, и я потеряно оглядываюсь по сторонам. Идя по кажущемуся бесконечно длинному коридору, где гулкими раскатами эха несколько раз отбили старинные часы, я вновь слышу приглушённую возню. Закрытые двери не позволяют точно понять, откуда именно исходят звуки, но, дойдя до самого конца коридора, звук становится громче, и у одной из приоткрытых дверей я невольно останавливаюсь. О своём легкомыслии я жалею лишь, когда мне удаётся разглядеть силуэт Дэвида и ещё какой-то высокой девушки сквозь дверную щель. Он стоит едва ли не вплотную к ней и о чём-то мило беседует, она же смущённо хихикает, медленно расстёгивая пуговицы на рубашке и скользя руками по его напряжённым мышцам живота. Девушка томно нашёптывает ему что-то на ухо и, оставив невесомый поцелуй на его губах, улыбается самой очаровательной улыбкой. Я, невольно засмотревшись, перевожу взгляд на Дэвида и едва ли кубарем не падаю к ним в номер, замечая, как на его лице светится настоящая искренняя улыбка. И пускай он пьян и явно не до конца осознаёт происходящее вокруг, но даже с девкой на один раз он ведёт себя в миллионы раз приветливее, чем со мной. Дэвид пьяно смеётся — задорно и беззаботно. Я впервые вижу его таким, поэтому оцепенение проходит лишь, когда он притягивает девушку к себе, целуя — жёстко и требовательно. Я не должна на это смотреть. Не должна! Не должна! Не должна! Но ноги будто сами припаялись к полу, и вечная мерзлота сковала тело, не затронув лишь глаза, которые бегло смотрят то на него, то на неё, тщательно сканируя каждое их движение, скольжение пальцев, яростные поцелуи, и то, как он опрокидывает её на стол. — Милый… — хрипло стонет девушка, и что-то подсказывает мне, что она не знает его имени, просто поведясь на богатого мужика. Когда его рука скользит по её спине, сминая ягодицы и приподнимая подол вызывающе короткого платья, это действует на меня отрезвляюще. Я резко дёргаюсь, наступая на особо скрипучую половицу, и это с головой выдаёт моё присутствие. Дэвид резко поворачивается в мою сторону, смерив яростным взглядом, и я испуганно замираю, застигнутая врасплох. — Пошла вон, — цедит он сквозь зубы всё тем же проклятым ледяным тоном. Это звучит унизительно, как команда собаке. И в то же время так пугающе страшно. Сглотнув застрявший в горле ком, я резко срываюсь с места, ощущая, как к лицу приливает жар. В коридоре раздаётся оглушительный шум захлопнувшей двери, и я со стыда начинаю нестись ещё быстрее. Я даже не могу успокоить бешеное биение сердца, чувствую теперь лишь пьяное головокружение, напоминая себе нетрезвого юнгу, шатающегося на палубе корабля во время надвигающегося шторма. Огненный жар смущения яростными импульсами раскатывается по телу, концентрируясь пунцовыми пятнами на лице. И когда чернота коридора поглощает меня полностью, проникнув успокоительной прохладой в каждую пору, позволяя тщательно скрыть свои эмоции, я встряхиваю головой и пытаюсь как-то выбраться из этого места. Я не слышу из-за притока крови в ушах, что происходит вокруг, не замечаю, как стены сливаются в размытое пятно. Но я так и не останавливаюсь, продолжая упрямо идти вперёд на ватных ногах, пока не дохожу до заветной двери, ведущий на выход.

***

Чикаго выглядит величественно и непреступно. Я чувствую невероятную энергию этого города, и сама невольно поддаюсь влиянию этого города, впитывая в себя атмосферу уверенности и силы. Есть особая магия в вечернем осеннем воздухе, обволакивающим меня лёгкой серой дымкой, насквозь пропитанной этим пьянящим запахом свободы и душевной лёгкости. Я, кажется, потеряла счёт времени, позабыв, что, скорее всего, Дэвид, как и обещал, ждёт меня, бродя среди небоскрёбов и затерявшись в Миллениум парке, впервые чувствуя, как тревога сменяется умиротворяющим спокойствием. Сейчас я впервые чувствую себя в безопасности. Я не сразу замечаю, как быстро темнеет небо на горизонте, лишь очутившись в лабиринте монолитных серых зданий, я отмечаю, что на небе начали зажигаться первые звёзды. Казалось, что время пролетело незаметно, и я уже успела немного успокоиться и забыть, что сбегала от той пугающей и до боли стыдной ситуации этим утром. Меня действительно злит сложившаяся ситуация: он сам просил зайти меня к себе, но прогнал, как настырную собачонку. И я лишь печально вздыхаю, осознавая, что пришла пора вернуться в неуютное для меня общество Дэвида. Не нужно быть гением, чтобы догадаться, насколько ужасной будет наша с ним встреча. Слабое свечение фонаря тускло освещает безлюдную улочку, я неспешно двигаюсь назад, к гостинице, когда моё внимание привлекают чьи-то голоса, шумно обсуждающие что-то в одном из мрачных переулков, который я проходила. — Говоришь, очень похожа на его дочь? Это странно… — скептически произносит голос, и я неосознанно начинаю вслушиваться в разговор, наблюдая, как ветер подхватывает пожухшую листву, кружа её в хаотичном танце. — Но ведь она давно пропала или её убили. Ей и года не было, когда на семью Кьянти обрушилось такое горе, — с фальшивой досадой в голосе произносит мужчина. — По моим подсчётам ей должно быть около семнадцати, хотя выглядит она старше своего возраста. Она правда на неё похожа? — Есть общие черты, но трудно сравнивать с детской фотографией. Они похожи, у неё даже глаза, как у… — еле слышно произносит второй голос, но до конца фразу я так и не смогла разобрать, оглушённая сигналом проносящейся мимо машины. Я узнаю этот голос с итальянским акцентом. Я уже слышала его вчера и знаю, кому он принадлежит. — Не думаю, что стоит сообщать об этом Марцио. Последнее время он совсем поехал с катушек, а если информация будет неверна, то он и вовсе всех к чертям поубивает. Не в воскресенье, конечно, он слишком набожный католик, но в другой день — запросто, — усмехается первый голос, и я резко сбавляю темп, слишком хорошо понимая, что меньше всего хочу нарваться на проблемы. — Будем надеяться, что это она. Тогда доброе имя твоего папаши будет восстановлено из-за его глупой ошибки. До сих пор не понимаю, как можно было допустить такой промах. — Сомневаюсь, что моему отцу это как-то поможет. То, как она выглядит, мне уж точно не забыть, учитывая, что каждую нашу встречу вы мне напоминаете об этом, — я резко останавливаюсь, шумно втянув носом воздух, проникший с таким трудом в лёгкие, узнав раздражённый голос Дэвида. На мгновение я почему-то слышу боль и обиду в его голосе, но, скорее всего, я ошибаюсь, потому что конец фразы был сказан холодно и безразлично. Ускоряю шаг и с любопытством заглядываю в плохо освещённый переулок, где фонарь глухо скрежетал от перенапряжения. — Да, она похожа на неё. Дэвид стоит лицом ко мне, но не замечает, потому что напротив него находится несоразмерный детина под два метра ростом и второй мужчина пониже. Оба они настороженны, о чём свидетельствуют их напряжённые, как струна, спины. Итальянец, нервно постукивает по асфальту мысами лакированных ботинок, изредка перекатываясь с мысов на пятки. Дэвид же остаётся, на удивление, спокоен, даже вальяжен, засунув руки в карманы, скривив губы в уже привычной для меня презрительной ухмылке. — И ты думаешь, что это твой ключ к спасению? — Определённо да. — Ты излишне самоуверен. Хотя если твои догадки окажутся неверными, то ты помнишь мой номер. Она хорошенькая. Я бы с ней поразвлекался, — на мгновение двухметровый амбал заливается порывистым смехом, отступив в сторону, и я сталкиваюсь взглядом с Дэвидом, который тут же мрачнеет, пристально смотря мне в глаза. Я резко отступаю назад за каменную стену, чувствуя, как от его взгляда у меня подкосились колени, но, кажется, он меня не заметил или сделал вид, продолжив что-то говорить этим отморозкам, но я уже ничего не слышу из-за шума крови в висках. — Дэвид, он пытался тебя найти. У него для тебя задание… — это последнее, что я успеваю услышать, перед тем, как понять, что связалась я явно с опасным человеком. Пячусь назад, встряхивая головой, пытаясь прогнать это странное марево, окружившее меня. Кто он вообще такой? Что ему нужно от меня? О ком они говорили? Обо мне? Сердце бешено бьётся в груди, отдаваясь каждым ударом по всему телу. Удары настолько гулкие, что в ушах начинает звенеть от мощного притока крови. Удар… Второй… Третий… А этот странный сон всё не заканчивается, он тягучий, болезненный, словно вязкая, лихорадочная дрёма. Сколько бы я не стискивала зубы, сколько бы ни жмурилась и не кусала губы — страшная реальность не меняется. Не мешкая больше, я резко срываюсь в сторону гостиницы, иногда с опаской оглядываясь назад. Возле одного из поворотов я резко замираю, кажется, услышав торопливые шаги Дэвида или, что ещё хуже, кого-то из его дружков, но лишь разворачиваюсь и едва ли не опрометью несусь вперёд, чтобы добраться быстрее до своего номера и сделать звонок Модесто в безопасном месте, но Дэвид каким-то немыслимым образом успевает меня нагнать и хватает за волосы, больно дёргая на себя. Ещё через долю секунды я оказываюсь прижатой к стене, я слабо дёргаюсь в его руках, стараясь вырваться из его цепкой хватки, когда над ухом раздаётся злое шипение: — Уймись, дура! — Что ты дела… — его ладонь ложится мне на рот, заглушив сдавленный вскрик. Я пытаюсь отпихнуть Дэвида, но это также бесполезно, как попробовать сдвинуть мраморную статую. — Тшш… — В этот момент я прижатая к неровной поверхности стены ощущаю, как сильно печёт кожу на щеке. Из горла пытается вырваться наружу вопль раненного зверя, но, наткнувшись на помеху в виде ладони, он преобразовывается в сдавленные мычания и всхлипы. Слабое сияние луны постепенно превращается в размытое пятно, и всё разом начинает сливаться в чёрное марево страха. Шум притока крови в ушах не даёт различить слова Дэвида, что-то тихо объясняющего мне. Лишь спустя долгие секунды, проследив за его взглядом, я вижу силуэты двух мужчин, быстро идущих в сторону авеню. Дэвид сильнее вжимает меня в стену своим телом, чтобы те не заметили нас за пожарной лестницей. Я резко мотаю головой, пытаясь убрать руку Дэвида, перекрывшую доступ к кислороду. Но он не обращает на мои жалкие попытки вырваться никакого внимания, и я, пошатнувшись, обмякаю в его руках… Уже через мгновение он отталкивает меня, и я медленно сползаю на каменную дорожку, больно ударившись головой о стену, и мелкие камешки вонзаются в обнажённую кожу ладоней, оставляя маленькие ранки. Когда он присаживается напротив меня на корточки, я пытаюсь определить по его лицу, какие эмоции кроются под этой маской безразличия. Он аккуратно, почти осторожно, тянет меня на себя, второй рукой бережно заправляет выбившуюся прядь волос за ухо, кончиками пальцев проводит по щеке, стирая мокрые дорожки слёз. И я пытаюсь понять, куда клонит стрелка компаса его настроения. Он быстро даёт мне ответ на безмолвный вопрос, резко дёрнув меня за волосы на затылке, заставляя подняться на дрожащие ноги. Я шумно всхлипываю, глотая солёные капли слёз, ощущая, как неимоверно печёт затылок, со страхом смотря в его глаза, в которых полыхают молнии слепой ярости. — Я даже не подозревал, что ты окажешься такой идиоткой. Какого хрена ты вообще тут забыла? — его интонации сводятся почти до змеиного шипения, когда он с силой запрокидывает мою голову, заставляя заглянуть в его полыхающие яростью глаза. Я делаю жалкую попытку вырваться, дрожащими пальцами пытаясь ослабить его хватку на затылке. — Ева, — он резко сжимает моё запястье, отняв ладонь от своей руки и поморщившись от отвращения, — отвечай, когда с тобой разговаривают! — он сильнее дёргает меня за волосы, отчего я шиплю от боли, но не в могу вырваться из его стальной хватки, потому что режущая боль в затылке застилает глаза алым маревом. — Дэвид… — громко всхлипываю я. Не знаю, что ещё сказать, чтобы не вызвать в нём новые приступы ярости. И хотя я и вырываюсь, но больше напоминаю загнанную в клетку птичку, поэтому, когда Дэвид меня наконец-то отпускает, я лишь еле слышно хриплю: — Я не поеду с тобой никуда. Я сегодня же звоню Модесто и возвращаюсь обратно. Я не позволю тебе разрушить… О, Святая Дева! Я и правда идиотка! Додуматься сказать ему такое. Он резко разворачивается ко мне, и я с ужасом замираю, не успев договорить, когда он с силой сжимает мою шею, резко впечатав меня в каменную стену. — Уедешь? Ева, ты серьёзно? — он морщит лоб, будто я сказала несусветную глупость, пока я слабо дёргаюсь в бесплотной попытке поймать губами воздух. — Какая наивная девочка… Я слышу нескрываемую угрозу в этих словах и силой жмурюсь, готовясь к чему угодно. Я слишком привыкла к жестокости и насилию. Я слишком хорошо знаю, что милосердия от таких, как Дэвид, не дождаться. Я уже почти привыкла к побоям от тех, кто физически превосходит меня. Я почти готова… Но не к тому, чего я никак не могла ожидать от него. Не к его рукам, с силой притягивающим меня вплотную к себе. Не к его яростному поцелую на моих губах. Я замираю в изумлении, когда он до боли прикусывает нижнюю губу, шаря руками по моей спине и с силой сжимая ягодицы. Он не обращает внимания на мой сдавленный всхлип и отчаянные попытки вырваться из его хватки, он только врывается в мой рот языком, скользит по контуру зубов, толкаясь глубже, и с силой прочерчивает замысловатый узор на нёбе, не давая мне вырваться, как-то отстраниться. Мне становится противно, потому что этими губами он целовал сегодня ту размалёванную шлюху, и мне противно, что, возможно, я чувствую ещё и её вкус на своих губах. Меня едва ли не выворачивает от отвращения и невыносимой агонии страха, когда его руки проникают под кофту, скользя по коже живота, часами царапая нежную кожу. И я пытаюсь бороться, яростно дёргаюсь, потому что только так я ещё могу доказать, что не чья-то бесправная игрушка, с которой можно забавляться как угодно. Только так я ещё чувствую, что принадлежу себе. Дэвид так неожиданно отстраняется от меня, позволяя мне отдышаться и стереть рукой проступившую на губах от яростных укусов кровь. Я захлёбываюсь слезами и дёргаюсь от него в сторону, когда он вновь оказывается со мной почти вплотную. — А это, — он резко дёргает меня за задний карман джинсов, достав оттуда мой мобильный, — я выкину к чёртовой матери, чтобы у тебя не было соблазнов связаться с твоим безмозглым Модесто, который даже не додумался, кому тебя продал, — он небрежно отбрасывает телефон в сторону. Затуманенным от слёз взглядом я в ужасе смотрю, как экран разлетается на множество осколков, как и вся моя жизнь. — Упс, разбился. — Почему? — мне хочется крикнуть, но сил хватает только на сдавленный, хриплый шёпот. Я не могу больше обманывать себя эфемерными надеждами на его благородство. — Мне жаль, Ева, но ты действительно нужна мне, — в его голосе я действительно слышу горечь и досаду, поэтому невольно поднимаю на него обессиленный взгляд. Дэвид стоит, небрежно поправляя измятые складки на своём костюме, будто не он сейчас яростно целовал меня, едва не прикончив из-за слепой, непонятной мне ярости. — Я не отпущу тебя так просто. Идём в гостиницу, — он резко разворачивается и неспешно следует вперёд, слишком хорошо понимая, что я сейчас слишком напугана и не решусь ему перечить. — И ещё, девочка, если ты и дальше вздумаешь перечить мне, то придётся перейти к более радикальным методам твоего воспитания. Так что выбирай, что тебе больше по душе — подчинение или наказание.