Boulevard of broken dreams

За окном целый день шёл дождь. Я лежу на животе и невидящим взглядом смотрю на окна своего номера, по которым непрерывным потоком струятся потоки воды, отчего горящие огоньки вывесок на улице выглядят размытыми разноцветными пятнами. В комнате было холодно из-за открытого окна. Даже сейчас я ощущаю очередной поток леденящего кожу воздуха, который с завыванием заносит в комнату капли дождя, падающие на пол и разбивающиеся мелкой рябью на образовавшейся лужице под окном. И я в который раз собираюсь с силами, чтобы подняться и закрыть окно. Но, не имея ни сил, ни желания двигаться, я лежу целый день в положении, в котором меня оставил Дэвид. Я не ищу больше оправданий для него. Мне надоело искать каждый грёбанный раз объяснения жестокости людей, с лёгкостью причинявших мне боль. Сейчас собственная судьба меня заботит больше, чем очередная попытка сказать себе, что Дэвида сломали больше, чем меня. Я лишь задаюсь вопросом, поможет ли мне Модесто? Сообщит ли полиции о том, что я оказалась в плену у сумасшедшего садиста, или Дэвид нашёл способ запугать и его? Зная трусливую натуру директора приюта, я понимаю, что шансов у меня практически нет. Я никогда не могла постоять за себя. С самого детства я искала защиту у сильных, и те действительно пытались помочь мне, пока я не совершила глупость. Тогда мне пришлось несладко, потому что впервые в жизни я осталась по-настоящему одна. Стала призраком в детском доме, до которого никому не было дела. Я даже и представить себе не могла, насколько это страшно — быть одинокой в кругу так похожих на тебя людей, которые забирают у тебя последнюю крупицу счастья своим безразличием. Но когда я узнала, что меня хотят забрать из приюта, во мне проснулась надежда на лучшую жизнь, о которой я давно мечтала. По правде говоря, у меня давно были планы на будущее. Я так много собиралась сделать. Могла ли я знать тогда, что окажусь в плену, и ни одной моей мечте не суждено сбыться? Тело вновь сотрясается в рыданиях, но я заставляю себя остановиться, потому что каждое движение отдаётся нестерпимой болью. Вся кожа, от плеч до лодыжек, жутко стянута и неприятно зудит. Любая попытка пошевелиться выливается для меня в мучительную пытку, а моя несчастная задница до сих пор нещадно горит. Интересно, ему хоть на мгновение было жаль? Не в силах больше вынести всех мучений, я неловко поднимаюсь с кровати, но тут же охаю, согнувшись пополам от прострелившей меня боли. Несколько секунд мне требуется, чтобы свыкнуться с зудящей болью, разрастающейся с новой силой. Не желая больше ни единой грёбанной секунды думать о Дэвиде, я направляюсь в сторону окна и со всей силы захлопываю его. Но будто мне назло взгляд цепляется за знакомый силуэт высокого мужчины, неспешно идущего под проливным дождём. Видимо, мои инстинкты как радары теперь настроены на него. Если он вернётся обратно, то сделает что-то ужасное. По-настоящему ужасное, выместив на тебе всю свою злобу, а ты опять не сможешь остановить его. Ты уже пыталась, и у тебя ничего не вышло. Господи, пожалуйста, пускай он оставит меня в покое. Достаточно мучений на сегодня. Я не выдержу больше. Неловко поёжившись, я обхватываю себя руками, и быстро направляюсь в ванную комнату. Любое соприкосновение материи с моей израненной кожей доставляет кучу неудобств, именно поэтому я провалялась целый день на животе голая. Я долго изучаю себя в зеркале, пытаясь понять, кем сейчас является та девушка в отражении. Выгляжу я ужасно: мои перепуганные глаза были жутко красными из-за непрерывного потока слёз, отчего кожа на лице кажется стянутой маской. Волосы находятся в беспорядке, и в целом мой вид напоминает собой тихий ужас. На мгновение мне хочется привести себя в порядок, но я сразу же понимаю всю абсурдность своего решения. Что ж, некоторые вещи остаются неизменными, сколько бы раз жизнь не преподносила мне жестоких уроков. О да, Ева, это же так необходимо — быть хорошенькой для этого садиста! Глупая ты преглупая девочка! И всё-таки мне необходимо увидеть то, что со мной сделал Дэвид. Что бы там ни было, я должна навсегда это запомнить, чтобы больше не повторить своей ошибки. Мне нужно перестать доверять незнакомым людям, иначе однажды это погубит меня. Нерешительно повернувшись спиной к зеркалу, я разглядываю широкие полосы от ремня. Багровые из-за проступившей под кожу крови, лиловые и желтовато-синие — они расплывшимися контурами выделяются на бледной коже. Такие же пугающие, как и все воспоминания, связанные с Дэвидом. Но теперь он оставил следы не только на моём теле, но и на душе. Нерешительно прикоснувшись пальцем к одному из синяков, я тут же шиплю от боли и отдёргиваю руку прочь. Я чувствую себя настолько подавленной. Пытаюсь бороться с собственными мыслями и гнать из них Дэвида прочь, но он, будто нарочно, становится эпицентром моих мыслей. Теперь только он ассоциируется у меня с болью и жестокостью. Предательством и отчаянием. Он является источником всех страданий и подавленного состояния. Всё, что произошло или только случится, — всему этому виной является Дэвид со своими садистскими наклонностями. В конце концов, меня настолько разозлила ситуация в целом, собственное бессилие и беспомощность, разочарование моих обманутых надежд, неопределённость собственной судьбы и ощущение безысходности ситуации, что в какой-то момент бурлящая, копящаяся во мне долгое время ярость вырывается наружу, снося все страхи на своём пути. Я просто хватаю первое, что попадается под руку, и прилагаю все усилия, чтобы замахнуться. В тот момент мне плевать на боль, когда провод ночника вырывается из розетки и больно бьёт меня по багровому синяку на ноге. Ни боль, ни тяжесть ночника не в силах остановить мой яростный порыв, и я швыряю что есть силы ночник о стену, вкладывая в этот замах всю ту боль, преследующую меня всю жизнь. Траурный перезвон битого стекла заполняет тишину комнаты, и я словно в замедленном действии вижу, как ночник взрывается на сотни бесформенных осколков, летящих вниз, к черноте пола. В комнате на мгновение повисает звенящая тишина, и я слышу чьи-то торопливые шаги в коридоре гостиницы. Всматриваясь в щель под дверью комнаты — единственным источником света в окружившей меня тьме, — я наконец-то вижу чью-то тень. В тот момент я слышу, как щёлкает замок двери, и тут же опрометью бросаюсь в ванную, заперев за собой дверь на замок. От страха затаив дыхание, я с ужасом слышу, как со скрипом открывается дверь. Биение моего сердца буквально сотрясает всё тело. Притянув колени к груди и обхватив их руками, я могу только раскачиваться из стороны в сторону, тихо шепча слова молитвы. Это просто офигеть как глупо — спрятаться в ванной, да ещё и голой! — Что за хрень? — бормочет Дэвид, щёлкая выключателем. Я слышу хруст осколков под его обувью, как он медленно ходит по комнате, пытаясь отыскать меня. — Ох, зверушка, и что ты на этот раз наделала? Его слова раздаются совсем близко. Очевидно, он стоит за запертой дверью. На мгновение в номере повисает пугающая тишина, отчего моё сбившееся от страха дыхание раздаётся неприлично громко. — Прости меня, — одними губами произношу я, смахивая кончиками пальцев катящиеся слёзы. Я громко всхлипываю, уже не пытаясь скрыть своё местонахождение, когда дверная ручка с громким лязганьем опускается вниз. Как же глупо я попалась! — На твоём месте, я бы вышел из ванной самостоятельно, иначе, если тебе помогу я, то владелец гостиницы вряд ли будет рад выломанной двери, — на распев произносит Дэвид. Я слышу протяжный скрип кровати. Очевидно, он не планирует в ближайшее время покидать мою комнату. Стараясь игнорировать собственные мрачные фантазии, которые уже пускаются в буйство, о том, что он ещё способен сделать и как далеко может зайти, я нехотя выползаю из-под раковины и открываю запертый замок. Не переставая дрожащими губами извиняться за разбитый ночник и просить его больше не причинять мне боли, я нерешительно выглядываю в комнату. — Почему ты не выходишь? — Как ни странно, но Дэвид пребывает в хорошем расположении духа. На его лице расплывается широкая улыбка, когда он видит моё заплаканное лицо. Но он тут же недоумённо сводит брови, когда я рискую высказать ему свой немой протест, мотая головой из стороны в сторону. — Я голая, Дэвид… — И что? — Этот вопрос вводит меня в ступор, и замешательство, отразившееся на моём лице, очевидно веселит его ещё больше. Посмеиваясь над моей реакцией, он тихо говорит: — Я уже видел тебя голой. Так что не вижу смысла тебе меня стесняться. Выходи. Его тон не подразумевал возражений. Это был приказ. Несмотря на то, что я до смерти напугана звенящей сталью в его голосе, я понимаю, что у меня просто нет выбора. Кажется, моим слезам не будет конца, пока я пытаюсь заставить себя приспособиться к его более милосердной стороне. Прикрываясь руками и не переставая глотать слёзы, непрерывным солёным потоком скатывающиеся по щекам, я чувствую себя глупо, сделав шаг в номер и остановившись как вкопанная из-за тяжёлого взгляда Дэвида. Он ухмыляется, издеваясь над моим жалким положением. Всхлипывая и одними едва шевелящимися губами умоляя его больше не делать мне больно, я нахожусь в таком жутком, подавленном состоянии, что могу показывать ему только свой страх и поглотившее меня с головой чувство стыда. — Не прикрывайся. Это просто смешно. Громко всхлипнув и опустив голову вниз, я опускаю руки и складываю их перед собой. Я пытаюсь мыслями перенестись в другое место, спрятаться от пугающей реальности и просто не думать, не думать, не думать… Сделав первый шаг, я тут же замираю от интонаций внезапно охрипшего голоса. — Стой, я хочу, чтобы ты приползла ко мне на коленях. Что? Дэвид совсем сдурел? Я резко вскидываю голову, стараясь смотреть на него прямо и не отводить взгляда, но тут же жалею о сделанном. В его потемневших глазах легко читается похоть и превосходство. Внутри меня начинает просыпаться некое чувство, знакомое на уровне инстинктов. От его изучающего взгляда дыхание тут же сбивается, и я провожу языком по пересохшим губам, когда в голове зарождаются странные мысли: грубость и нежность, сила и слабость, хищник и жертва… Пускай я до смерти напугана, но из-за непристойного взгляда Дэвида во мне раскрываются новые ощущения, которые моё тело не испытывало раньше. Вниз по шее скатывается капелька пота, медленно прочерчивая путь по ключицам вниз и плавно скользя к ложбинке между грудей. Ноги подкашиваются сами собой, и я медленно опускаюсь на колени. Да и есть ли у меня другой выбор? Опустив голову и стараясь не смотреть на него, я снова чувствую на себе его изучающий взгляд, и отчего-то понимаю, что, в случае моего сопротивления, моё утреннее наказание покажется мне детской забавой. Тело пронизывает жуткая, стягивающая кожу боль, и я морщусь, стараясь преодолеть напряжение мышц. Я с трудом различаю свой путь из-за навернувшихся слёз на глазах, поэтому со стороны выгляжу довольно нелепо, неуклюже передвигаясь по комнате, стараясь не напороться на острия валявшихся по комнате осколков. Добравшись до Дэвида, я замираю у его ног. Ну всё. Я в ловушке. Запуганная. Безвольная. Его. — Сядь, — мягко произносит он. И я тут же опускаюсь на колени, прикрыв грудь руками и неотрывно смотря на его лакированную обувь. — И куда же подевалась моя храбрая девочка? Что такого произошло, что отбило у тебя желание драться? Я громко разрыдалась, не поднимая на него взгляд. Я не была храброй. Не была сильной. Да и были ли у меня причины считать иначе? Я довольствовалась тем, что стала призраком, до которого никому не было дела. Господи, я отдам сейчас многое, чтобы стать невидимкой вновь. И как я могла не понимать этого счастья раньше? Закрыв лицо ладонями, я неустанно повторяю себе, что это всё нереально, это просто ночной кошмар. Но я проснусь. Скоро-скоро проснусь. Вот сейчас… Словно в молитвенном жесте сложив ладони на груди, я вновь начинаю просить Бога помочь мне очнуться от этого сна. Но ничего не происходит. Я громко всхлипываю, когда он аккуратно приподнимает моё лицо за подбородок. Он хмурится, столкнувшись с затравленным выражением моих глаз, и внезапно его взгляд смягчается. — Как ты себя чувствуешь? Как думаешь, сможешь выдержать долгий перелёт? — Его голос звучит так холодно и равнодушно, будто ему наплевать на мой ответ. — Не уверена, Дэвид. Мне больно. — Я съёживаюсь, когда он пальцами проводит по оставленным им же синякам на спине, но не отрываю взгляд от его обуви. — Вижу, что больно, но, по крайней мере, это научило тебя не совершать необдуманные поступки. Почти… — интонации его голоса приобретают зловещие нотки, и я тут же напрягаюсь, сжавшись в комочек. И как оказывается не зря. — Скажи-ка, зверушка, неужели ты и правда веришь, что Модесто способен защитить тебя? Неужели до сих пор думаешь, что кто-то придёт тебя спасать? Зверушка, как ты не понимаешь, ты из детдома и никому нет до тебя дела. Хочешь ты этого или нет, но твоя жизнь уже изменилась. И ничего страшного на данный момент в этом нет. Если тебе что-то не нравится, ты можешь бороться, сколько тебе угодно, но тебе никогда не одержать победы в этой битвы. Всё уже давно предрешено. И предрешено до того, как я забрал тебя из приюта. Его голос пропитан ядом, и каждое слово больно бьёт по ушам, вскрывая на душе старые шрамы, которые начинают кровоточить с новой силой. В тот момент именно эти слова вырывают меня из апатии. Я прихожу в себя со слезами на глазах в ледяном мире, где нет места доброте и честе. Он кажется мрачным, жестоким и расчётливым, и я испытываю невыносимую агонию страха ко всему этому. Меня затягивает в пугающий водоворот, где я захлёбываюсь страхом, собственной болью и горечью потери, но во главе всех моих мучений как всегда стоит Дэвид, уничтожающий меня своим равнодушным тоном, своим ледяным взглядом и своим безразличием к моей собственной судьбе. И мне хочется окончательно пасть к его ногам и умолять прекратить всё это. Хватит меня мучить. Господи, пожалуйста, сколько можно издеваться надо мной? Насколько давно моя судьба предрешена? Кем? Дэвидом? Он говорил, что мы виделись в прошлом. Может быть, это как-то связано с тем, что Дэвид планирует сделать со мной? Я вновь вспоминаю приют. Да, за эти два года я растеряла всех друзей и стала изгоем, и всё же… Мысль, что я больше не увижу близких мне людей, заставляет сердце сжаться от боли. Мои глаза застилают слёзы, стекают по щекам и мерным постукиванием капают на ключицы, пока я пытаюсь привести метавшиеся мысли в порядок. Какое право ты, Дэвид, имеешь вмешиваться в мою судьбу, решать за меня что-то? С какой стати ты так любишь издеваться надо мной и запугивать, будто я ненужная игрушка, которую скоро отправят в утиль? Вопросы с безумной скоростью мечутся в голове, но язык не слушается, и я не могу даже спросить. Я слишком раздавлена, не выдержав тяжести испытаний, свалившихся мне на голову. Дэвид встаёт, возвышаясь надо мной, словно хозяин побитого раба, которого не волнует моё уничтожение, и злость, волнами исходящая от него, подавляет мою волю окончательно. Я едва могу выдержать его взгляд, ощущая себя одиноким деревом в бескрайнем поле во время бури: с одной стороны на меня несётся торнадо, а с разверзнувшихся небес вот-вот ударит молния. — Может быть, ты хотела, чтобы я наказал тебя по-другому? — Мои глаза расширяются от страха, когда Дэвид, вздохнув, выдёргивает рубашку из брюк и быстро начинает расстёгивать пуговицы на ней. Я в панике отползаю назад, сильнее сжимаясь в комочек от страха. В тот момент я не знаю, что именно меня так напугало — что Дэвид начал раздеваться, или что он может опять начать меня лупить. Мой взгляд в страхе мечется от стальных глаз Дэвида, до его мускулистой фигуры, тонкой талии и дорожке тёмных волос, ведущих от пупка к поясу чёрных брюк. Сейчас я уже не реву, а, затаив дыхание, изучаю его красивое тело. Я даже боюсь пошевелиться, потому что мне кажется, что любое движение заставит его мгновенно атаковать. Я только и делаю, что смотрю на него, облизывая пересохшие губы. Почему ты такой красивый снаружи, но так уродлив в душе? — Скажи, зверушка, почему ты подглядывала за мной тогда? Ты хотела оказаться на месте той девушки и стать моей любовницей, не так ли? Мои глаза расширяются от ужаса, когда Дэвида начинает стягивать с себя рубашку, но меня больше пугают не его слова, не сам процесс раздевания, а его изуродованная шрамами спина. Даже в полумраке комнаты мне удаётся разглядеть высеченные полосы, спускающиеся тонкими бороздами от шеи к поясницы. Но я не успеваю как следует разглядеть их, потому что в тот момент Дэвид приподнимает моё лицо, заставляя посмотреть прямо в его глаза. Вот тогда-то меня и понесло: — Оставь меня в покое, чокнутый ты сукин сын! — И я вновь ударяю его по лицу, услышав испугавший меня треск челюсти. Я отлично помню своё наказания, и у меня нет ни малейшего желания злить его вновь, но если боль неизбежна, то почему бы не попытаться как-то сопротивляться Дэвиду? Пускай попытки и иллюзорны, но… мне нужна надежда. — Блядь, чтоб тебя! — ругается он, резко оторвав руку от моего подбородка. Я тут же испуганно закрываю лицо руками, но ожидаемого удара не следует. Посмотрев на него, я вижу, как он прижимает ладонь к челюсти, пытаясь ее размять. Как ни странно, он не злится. Я вновь вижу порочную улыбку на его лице, и в тот момент я жалею, что не долбанула его сильнее. — Я спущу тебе это с рук, зверушка, но только потому что сейчас ты заработаешь своё прощение. — С этими словами он подхватывает меня на руки и кидает на кровать. Я всхлипываю от жуткой боли, саднящей кожу на ягодицах, от страха и собственного бессилия. Я даже не успеваю прийти в себя после болезненного приземления, когда он вновь хватает меня за запястья и уже знакомым мне методом приковывает руки к изголовью кровати. — Ненавижу тебя! — Я так не думаю, зверушка, — усмехается Дэвид, произнося это таким уверенным тоном, что я задаюсь вопросом, не мог ли он читать мои мысли. — Но тебе бы очень этого хотелось. Он нависает надо мной, расставив руки по обе стороны от моего лица, тем самым загнав в ловушку. Я ощущаю жар его дыхания у себя на шее, как прогибается кровать под тяжестью нашего веса, и как соприкасается ткань его брюк с моей обнажённой плотью. Несколько секунд ничего не происходит. Кажется, всё это время Дэвид обдумывает что-то. И у меня появляется призрачная надежда на спасение. Но уже через мгновение он целует меня за ухом, затем прокладывает дорожку влажных поцелуев вниз по шее, вызывая этими нежными прикосновениями табун мурашек по коже. — Пожалуйста, прекрати! — испуганно пищу я, когда его горячая ладонь опускается мне на грудь. Моё тело мгновенно каменеет, парализованное чувством страха, пока я лихорадочно соображаю, как вырваться из его хватки, спастись, сбежать… — Разве тебе это не нравится? — Я уже собираюсь едко огрызнуться и попытаться ударить его ногой, когда второй свободной рукой он проводит по внутренней стороне бедра, поднимаясь выше и касаясь моей плоти. Но вместо заготовленного ответа с моих губ срывается неожиданно-громкий стон, и я непроизвольно выгибаю спину, когда он сжимает пальцами сосок, не переставая медленно кружить пальцами по чувствительной точке. Он не отрывает от меня взгляда, всё это время изучая, как я реагирую на каждое его прикосновение, которые овладевают каждой клеточкой моего тела. Я ощущаю его нежные прикосновения повсюду. Вопреки логике моё тело расслабляется, отдаваясь на волю пальцев Дэвида, полностью сосредоточившись на том, что они делают. — Прекрати… — уже совсем другим, томным голосом шепчу я. Мне не нравятся эти изменения, происходящие в теле, мне не нравится, что моё тело предаёт меня, получая удовольствие с тем, с кем я и помыслить не могла. Но язык моего плавящегося тела противоречит сказанным словам, и я до крови кусаю губы, лишь бы удержать в себе рвущиеся наружу стоны удовольствия, которое дарили руки Дэвида. Он вновь начинает целовать мою шею, спускаясь ниже, к ложбинке между грудей, и с моих губ срывается тихий всхлип, когда Дэвид губами накрывает сосок, легонько прикусывая его. Меня начинает окутывать жар, пронзающий тело непрекращающейся дрожью новых, неизвестных мне раньше ощущений, и я теряюсь в этом водовороте ощущений, захлёбываясь неистовым желанием получить всё то, что даёт мне Дэвид. Он вдавливается в меня своим телом, и я схожу с ума от ощущения его обнажённого торса на себе. Я даже не пугаюсь, когда чувствую жар его эрекции через ткань брюк. Он трогал меня, целовал, ласкал, позволяя мне сбившимся дыханием вдыхать запах его кожи, пока он властвовал над моим телом. — Я знаю, что тебе это нравится. Скажи это. — Нет, — простонала я, ощущая, как он начинает спускаться ниже, прокладывая дорожку влажных поцелуев по животу, руками накрывая вершинки сосков и сжимая их. И хотя я должна ему сопротивляться, я не могу найти в себе силы заставить себя это сделать. Дэвид получит всё, что он хочет, и ему плевать уничтожит меня это или нет. Правильно ли всё это? Можно ли винить себя в том, что я так быстро ему сдаюсь? Горячий рот Дэвида накрывает моё лоно, и он языком проталкивается через складочки, лаская клитор. От неожиданности я пытаюсь увернуться от настойчивых ласк языка, но Дэвид только сильнее прижимается ко мне, простонав прямо в меня, когда я начинаю извиваться, уже не сдерживая криков удовольствия. Все мои ощущения концентрируются на набирающих темп ласках, на ощущения грубых пощипываний и покручиваний сосков. И больше нет мук совести, нет чувства стыда. Мне плевать, с кем всё это происходит. Есть только потребность и моё опьянившее разум желание. И когда внизу живота скручивается знакомое напряжение, меня накрывает неописуемое чувство, которое я не испытывала раньше даже сама с собой. Я только выгибаю спину и со всей силы вгрызаюсь в губы, чтобы сдержать громкий стон собственного удовольствия. Тяжело дыша и смотря в потолок, я ещё ощущаю приятные покалывания внизу. Я только невесело усмехаюсь и сердито поджимаю губы. Как легко он смог настроить моё тело против меня. Я не решаюсь поднять взгляд на Дэвида и увидеть самодовольный взгляд. Пока я к этому не готова. — Вот видишь, — шепчет он, рукой повернув мою голову за подбородок, заставляя посмотреть прямо ему в глаза, — тебе всё-таки понравилось. Он медленно склоняется к моему лицу, и я настороженно смотрю в его глаза, на влажные из-за меня губы, которые неумолимо приближались к моим собственным. Мне не хочется, чтобы он меня целовал, не хочется ощущать собственный вкус на своих губах — свидетельстве собственной слабости, — но у меня нет сил бороться с ним дальше. Когда он целует меня, я чувствую свой солоноватый привкус. Я пытаюсь отдёрнуться от него, но он сильнее прижимается ко мне, языком врываясь в рот, скользя по искусанным губам, наслаждаясь, блядь, моим унижением. И я уже не могу с собой справиться из-за всех этих унижений, поэтому отворачиваюсь, когда Дэвид мне это позволяет, и громко всхлипываю. — Я правда тебя ненавижу. — Я так не думаю. Зато я знаю, что тебе может понравиться кое-что ещё, — хрипло шепчет Дэвид, перевернув меня на живот. Я испуганно замираю, когда слышу, как звякает пряжка ремня. Но ощущение, что он сделаем мне больно, у меня не возникает. Это было что-то другое. Вот тогда-то я и напряглась, понимая неизбежность надвигающегося унижения.  — Прошу тебя не делай этого, — перепугано шепчу я, когда слышу, что Дэвид начинает раздеваться. Когда-то он сказал мне, что его не привлекают малолетки, и мне не следует волноваться на этот счёт, но он вновь обманул моё доверие. Хотя чему я удивляюсь… Он ведь с самого начала демонстрировал ко мне пренебрежительное отношения, вымещая злобу своими извращёнными методами. Мне бы пора смириться, что в моей жизни не будет ничего, кроме боли. Постоянной, выворачивающей наизнанку, терзающей и душащей боли, обволакивающего одиночества и холодного страха. Когда я слышу протяжный скрип кровати, я уже не могу сдержать истеричные всхлипы, клокочущие в горле. — Тшшш, успокойся, Ева, — тихо произносит он мне на ухо, ложась на меня сверху своим обнажённым телом, вдавив в матрас. Я тут же неистово верчусь, пытаясь скинуть его с себя, но мои попытки остановить его так ничтожны. Ему достаточно ударить ладонью меня по ягодицам, чтобы прекратить все мои смехотворные попытки спасти от боли если не тело, то погибающую душу. — Пожалуйста, Дэвид, — я хриплю это из последних сил, захлёбываясь слезами, омывающими раскрасневшееся из-за надвигающейся истерики лицо, переполненная удушающей агонии боли, разрастающейся ненависти и страхом, больше не имея сил бороться, отстаивать то, что принадлежит мне по праву. Я в страхе замираю, ощутив в области бёдер, как Дэвид стал твёрдым. Я чувствую ЭТО. Ощущаю неимоверный жар и твёрдость чего-то большого. Разрыдавшись, я прячу лицо в подушку, просто надеясь потерять сознание. Дэвид тяжело и разочарованно вздыхает и приподнимается с меня. — У тебя был кто-нибудь? — спрашивает он хрипло, немного раздраженно и… испуганно? Я ещё громче реву, не в состоянии остановить слёзы. — Ответь мне. — Нет, — сдавленным голосом только и могу сказать я. Но я соврала ему. До этого чудовищного момента у меня уже был секс. Тогда мне было жутко больно. Мой парень не был со мной нежен и всё делал второпях, не заботясь о моём удовольствии. На моё счастье, это продлилось совсем недолго, и он быстро кончил. Тогда я не поняла, почему все так восторженно говорили о сексе, так много уделяли ему внимание в фильмах и книгах. Эрик сказал мне, что со временем я тоже буду получать удовольствие, но больше между нами не было близости. — Ох, Ева… — я бы с удовольствием зажала уши руками, не будь они у меня связаны и прикованы к кровати, лишь бы не слышать эти издевательские интонации в его вздохе. Он ложится рядом со мной на подушку, повернувшись лицом ко мне, но я даже не поднимаю на него взгляда, продолжая беззвучно плакать. Я и так знаю, что сейчас он улыбается. Как ни странно, я всё равно чувствую из-за этого, как облегчение волнами накатывает на меня. — Не волнуйся, я не трахну твою маленькую, девственную киску, если ты ждёшь своего прекрасного принца. Мне так и хочется стукнуть его чем-нибудь тяжёлым и стереть с лица Земли этого самодовольного придурка. Даже прокручивая его слова в голове на бесконечном повторе, я не могу произнести то слово, которым Дэвид назвал часть моего тела. Дэвид начинает гладить меня, даря ложное чувство безопасности. Он нежно водит кончиками пальцев по моей израненной спине, ласково шепча на ушко слова утешения. Он аккуратно разминает мне болящие мышцы на спине и ягодицах, вызвав этими прикосновениями новую волну слёз. Когда он начинает массажировать мне ноги, я наконец-то перестаю рыдать. Постепенно моё тело расслабляется под умелыми и нежными прикосновениями больших, сильных рук. Всё происходящее сейчас противоречит здравому смыслу, но сейчас меня не настолько пугают прикосновения Дэвида. Но когда Дэвид ложится на меня вновь, я вся напрягаюсь, но, на удивление, не испытываю леденящего ужаса. Он с нежностью, столь несвойственной для него, покрывает мою спину поцелуями, руками скользя по спине вниз, сжимая ягодицы. Его прикосновения простые и нежные, демонстрирующие мне, что как любовник он всегда будет нежен, но как мужчина не потерпит отказа. Он обхватывает ладонью меня за шею, заставляя приподнять голову к нему, и целует. Он никогда меня так не целовал. Впервые он делает это не со злостью, не с желанием причинить боль и показать свою власть надо мной. И к моему ужасу, именно его нежность настраивает моё тело против меня. Несмотря на все прилагаемые мною усилия игнорировать его ласки, я начинаю забываться, плавиться от нежных поцелуев в шею, его рук, ласкающих кожу живота. Я никогда не могла подумать, что жар мужского тела, вплотную прижавшегося своей обнажённой грудью к моей спине, способен свести с ума от неконтролируемого желания. На мгновение, я задумываюсь, не могла ли реакция моего тела быть следствие моего полного игнорирования на протяжения двух лет. Неужели мне не хватало обыкновенных прикосновений всё это время? И хотя разум на все лады вопит мне, что это чудовищная ошибка, моё тело с жадностью принимало все ласки, извиваясь под умелыми руками. С губ начинают срываться тихие всхлипы удовольствия, когда рука Дэвида скользит с напрягшихся сосков вниз по животу и касается влажного лона. Придерживая меня одной рукой за ягодицы, он приподнимает мой зад кверху, пальцами тут же скользя к моей жадной до ласк точке. Когда его пальцы вновь начинают кружить по клитору, во мне просыпается бушующим пламенем страсть, когда как страх догорает тлеющими угольками. Я забываюсь в его умелых, ласковых руках. Мне непривычно, что руки Дэвида могут дарить успокоение и неописуемое удовольствие, несмотря на то, что я прикована, я не могу противостоять ему. Я только толкаюсь бёдрами назад, стараясь усилить контакт моего предательского узелка с его пальцами. И когда я ощущаю приближающуюся кульминацию, Дэвид раздвигает мне бёдра шире, потеревшись пульсирующим членом о моё бедро, и я не возражаю. Когда его пальцы скользят по ягодицам, проскальзывая между ними, я испуганно отдёргиваюсь прочь, но тут же замираю от волн настигающего меня оргазма. Подавшись бёдрами назад, к его пальцам, я без слов умоляю его не останавливаться. И он понимает меня и даёт то, о чём я прошу, помогая мне продлить удовольствие немного дольше. — Расставь шире ноги, — тихо шепчет он, и мне не остаётся ничего, как подчиниться. Он удобнее устраивается между моих ног, вновь шепча успокаивающие слова, и я шумно сглатываю, когда ощущаю его член у ягодиц. — Да, вот так. Тшш, всё хорошо. Просто делай, что я тебе говорю. — Это было верхом безумия, но я доверяюсь Дэвиду. Точнее, той его части, которая не хочет причинить мне физической боли. Мои душевные раны его всё равно не заботят. Ощутив, как пальцами он собирает проступившую после оргазма влагу, я напрягаюсь, но когда он наносит её на тугое кольцо мышц, я в ужасе прячу горящее от стыда лицо в подушку. Меня пугает прикосновение в таком интимном месте и мне страшно из-за болезненных ощущений проникновения. Попытавшись увернуться от пальца Дэвида, я отдёргиваюсь прочь, но он мягко притягивает меня обратно. Краешком ещё не затуманенного похотью сознания я понимаю, что Дэвид не даст мне вырваться, но он действует совсем не грубо. Он проникает в меня медленно, каждый раз останавливаясь, когда я вздрагиваю от боли, покрываясь мурашками. Он подсказывает, что мне нужно делать, просит расслабиться, прежде чем выскользнуть и снова проникнуть в меня. Я не знаю, сколько это продолжалось. Но к моменту, когда Дэвид свободно вводил в меня два пальца, мой стыд давно отступил, и меня больше интересовали новые ощущения. Наконец, мне было не больно. Я не знаю, как Дэвид это понимает. За время нашей близости у меня сложилось впечатление, что он чувствовал меня не только на физическом уровне. Он будто понял саму меня. За эти полторы недели нашего противостояния, где мне ни разу не удалось одержать победы, он каким-то образом прочувствовал меня, обнажая мой страх, мою боль, злость, раскрывая эти чувства с новой силой, насыщая меня ими. Но зато я совсем не понимаю его. Более того, сейчас происходит то, что мне никогда не удастся понять. Но кем я стану, когда всё это закончится? Смогу ли вынести всё это или превращусь в некое подобие Дэвида? Я не знаю ответов на эти вопросы. Боюсь узнать. Дэвид устраивает моё тело так, как ему удобно, и берёт меня за поясницу. Я сразу же напрягаюсь, когда его член с силой начинает в меня вжиматься. Я не верю, что в меня это может поместиться, поэтому пытаюсь вырваться, но Дэвид сильнее сжимает пальцы на пояснице, притягивая меня обратно к себе. — Дыши глубже и постарайся расслабиться. Сделай вдох. Да, вот так. Ты молодец. Дыши. Не забывай дышать. — Я тихо всхлипываю, когда моё тело начинает разрываться на части. Он медленно входит в меня, шепча тихие слова успокоения, подсказывая, что делать, и даря призрачное чувство защищённости. И я слушаю его уверенный голос, слепо доверяюсь его словам, вгрызаясь зубами в подушку, когда боль затмевает постыдное удовольствие. Прошло много времени, когда его член полностью погрузился в меня. Он замер, шумно дыша, и поцеловал меня в плечо. — Доверься мне. А у меня что, есть другой выбор? Он наклоняется ко мне, целуя мокрые от слёз щёки. Его пальцы вновь находят самую чувствительную точку, и он вновь начинает меня ласкать. Но он до сих пор не начинает двигаться, позволяя мне привыкнуть к своему размеру. Мне страшно, что он причинит мне много боли, или я как-нибудь опозорюсь — вот этого я точно не переживу! На самом деле, я очень боюсь боли, а Дэвид слишком часто причинял мне её. Но как бы глупо это не прозвучало, я ищу защиты в Дэвиде, мысленно умоляя его быть нежным. И пока он был именно таким. — Пожалуйста, — тихо шепчу я, сама не зная, о чём конкретно прошу. Остановиться? Не причинять мне боли? Но Дэвид расценивает эту мольбу по-своему. Он начинает двигаться медленно, вторя темпу движений его пальцев на моём клиторе. И я замираю, не в силах пошевелиться, втянуть носом раскалённый воздух и просто, блядь, думать. Никогда моё тело не испытывало подобного… Мой разум пришёл в замешательство, не зная, как реагировать на происходящее. Я дрожу от удовольствия, пока Дэвид набирает темп, поцелуями осыпает мою спину, лаская меня и шепча моё имя. И боль в теле, причинённая мне им этим утром, тут же забывается, когда наслаждение начинает медленно заполнять каждую клеточку моего тела, требуя скорейшего освобождении. Его пальцы всё кружат по моему клитору, когда я сильно кончаю, громко простонав его имя. Это было неожиданно для нас двоих. Дэвид тут же замирает, издав стон от удовольствия, почувствовав силу моего оргазма, пульсирующую вокруг него. — Ты потрясающая, Ева! Но я не успеваю отдышаться и прийти в себя, когда Дэвид начинает двигаться вновь. Дэвид был безумным, и, кажется, его безумие передаётся и мне, потому что я не могу найти иного объяснения тому, с какой силой я толкаюсь назад в поисках удовольствия, в беспамятстве выкрикиваю его имя, умудрившись кончить от его пальцев ещё несколько раз. Сильнее обхватив меня за ягодицы, он начинает быстрее вколачиваться в меня, и я всхлипываю его имя, глотаю раскалённый воздух пересохшими губами, каждый раз ощущая сильный толчок и неминуемое приближение оргазма. — Блядь! — простонал он, навалившись на меня сверху, пока я обмякаю на простынях, ощущая пульсацию накрывшего меня с головой экстаза. Мы кончили. Вместе. Я ещё ощущаю его пульсацию в себе, пока мы пытаемся привести сбившееся дыхание в порядок. Дэвид прижимается ко мне, водит кончиком указательного пальца по лицу, и я слушаю его тихие слова утешений и ласки. И пока мой разум не включился, мне всё равно, что со мной только что произошло событие, разделившее мою жизнь на «до» и пугающее «после». Подложив под меня подушку, Дэвид медленно начинает выходить из меня, вызывая этим новую волну слёз и чувство унижения. Мои мышцы непроизвольно сжимают его, отчего он шипит и начинает давать очередные советы, говорить, что мне делать, но уже более равнодушным и холодным тоном. И это ледяное безразличие причиняет мне ещё большую боль. Он не должен быть таким холодным ублюдком, особенно после того что натворил! Дэвид развязывает мне руки и укладывает меня, вымотанную и равнодушную, спать. Мысли в моей голове тут же спутываются. Дэвид забрал у меня всё. Мою свободу, растоптанную душу, уничтоженную гордость. Даже подчинил тело своей воле. И сейчас он забрал последние крохи надежды, помогавшие мне выживать. А оказалось, что именно надежда наполняла меня всё это время, придавала мне сил вставать, зализывая новые раны, и двигаться дальше, как я тогда надеялась, к чему-то хорошему. И пока она у меня была, я не ломалась и не страшилась будущего. Но теперь у меня не осталось ничего. Я чувствую, как он ложится рядом со мной, укрыв меня одеялом. Надо же, какая забота! Я громко и часто дышу, стараясь справиться с душащими меня рыданиями, готовыми вырваться вот-вот наружу. Я стараюсь лежать неподвижно, чтобы не касаться его, не думать. Просто дышать. Вдох, наполняющий пустую оболочку. Выдох ледяной, заполнявшей меня чёрной пустоты. Я страшусь своего будущего. Боюсь, что ещё уготовано мне жестокой судьбой. Что ещё он может со мной сделать? Что будет, если Дэвид трахнет мою… Даже мысленно мне стыдно произнести это слово. Оно было отвратительным! Я еле сдерживаю душащие меня всхлипы, когда его руки притягивают меня к своей обнажённой груди, и он грубо и неуклюже обнимает меня. Он вновь пытается меня успокоить, шепча слова утешения, но я не отвечаю ему, прячась в себе. Слёзы быстро текут по моим щекам, но я заставляю себя рыдать беззвучно. Это моя боль. Она принадлежит только мне. Не ему. — Тшш, зверушка. Нет повода для слёз. — Ну вот. Я снова превратилась для него в зверушку. Хотя сейчас я и правда напоминаю себе запертого в клетке экзотического зверька. — Между прочим, для тебя всё прошло очень хорошо. И не один раз. Я всхлипываю, ещё больше закрываясь в себе. Эти слова отдаются болью в моём сердце. Он причинил мне столько боли и страданий, но теперь ещё и потешается надо мной. Когда Дэвид целует меня в мокрый от слёз висок, я только отбрыкиваюсь от него и ужом отползаю на самый краешек постели. Не только потому что меня злит его собственническая манера прикосновений, но и потому что я собираюсь ответить ему, но боюсь его реакции. — Ты только и умеешь причинять мне боль. — Мой голос звучит инородно даже для моих собственных ушей. Слёзы новым потоком текут по моему лицу, медленно скользят по щеке, прижатой к подушке, и теряются где-то в волосах, но я заставляю себя неимоверным усилием не разрыдаться при нём. — Хм. — Вот вам и весь его ответ. Я слышу скрип кровати, как Дэвид ходит по комнате, собирая свои вещи. Но не поднимаю на него взгляд. Обняв подушку, я тихо шмыгаю носом, надеясь, что Дэвид скоро уйдёт из комнаты. Так оно и происходит. Он щёлкает выключателем, и я остаюсь в чёрной, как зияющая пустота в моей груди, комнате. Я же продолжаю лежать на измятых и мокрых простынях, смотря в черноту и погибая от душевной боли, обволакивающей меня алым маревом. Говорят, что боль очищает…