Boulevard of broken dreams

Дэвид практически сразу же возвращается ко мне в номер. Я стою в душе, смывая с себя следы ужасного вечера. Я даже не слышу, как он стучался ко мне в ванную — настолько сильно погружена в свои мрачные мысли. Я понимаю, что не одна, лишь когда Дэвид ударяет кулаком по двери, что я диву даюсь, как она не слетает с петель. Я подпрыгиваю на месте, чуть не поскользнувшись в душевой кабине и не свалившись плашмя, испугавшись его возвращения до чёртиков. На моё счастье, дверь оказалась тяжёлой, прочной, и я её заперла. Я замираю, не зная, зачем он вернулся. Мне не дают покоя мысли, сомнения, страхи, которые упорно не хотят меня отпускать, заставляя то и дело возвращаться к случившемуся. Мне нужно побыть одной. Обдумать всё и просто пожалеть себя. Ведь у меня нет никого, кто смог бы утешить меня, обнять. А за сегодняшний день я пережила столько, сколько и одному человеку может не выпасть страданий за всю жизнь. Этот день стал для меня роковым, и я знаю, что уже никогда не буду прежней, поэтому мне нужно просто попытаться переварить случившееся. Я так и стою под навесом стекающего потока воды и жду, сама не зная чего. — Ева, если ты там решила вскрыть вены, то я тебя огорчу — смерть будет долгой и мучительно скучной. А ещё тебя успеют откачать несколько раз. Открывай чёртову дверь! — громко кричит Дэвид, не переставая барабанить по двери. Ну, отлично! Он ещё и бесится, хотя в этой ситуации злиться должна только я. Я бы так и продолжила стоять в душе, игнорируя его, если бы в тот момент на меня не обрушился поток горячей воды, ошпаривший кожу. От неожиданности я вскрикиваю и выскакиваю из душевой кабины растирая и без того израненную кожу руками. Когда я слышу очередной нетерпеливый стук, то титаническими усилиями беру себя в руки, стираю ладошками дорожки от слёз и медленно поворачиваюсь к двери. Нерешительно посмотрев на неё, я обречённо вздыхаю и нехотя открываю замок. Приоткрыв дверь, я сразу же натыкаюсь взглядом на Дэвида, небрежно прислонившегося к дверному косяку. Его взгляд тут же скользит по моему лицу, будто пытаясь определить степень моего состояния. Он улыбается и пытается сделать шаг ко мне в ванную, но я тут же прилагаю все усилия, чтобы попытаться запереть дверь перед самым его носом. Он удивлённо замирает, успев придержать дверь ногой, чтобы та не захлопнулась перед ним, но всё-таки не заходит ко мне. Продолжая сверлить меня насмешливым взглядом, он уже тише произносит: — Зверушка, если ты голая и до сих пор не перешагнула через свою капризную скромность, то так и скажи. Я дам тебе свою рубашку. — Я рассерженно смотрю на него, как он лениво начинает расстёгивать пуговицы на рубашке, небрежно стягивает её с себя, позволяя мне на мгновение залюбоваться его прекрасным телом. Когда он протягивает мне её, я недоверчиво смотрю на его руку несколько долгих мгновений. Я жду, что он и дальше продолжит меня дразнить, но Дэвид терпеливо стоит всё это время, позволяя мне справиться со страхом. Нерешительно протянув руку, я дёргаю на себя ткань несомненно дорогущей рубашки, ожидая встретить сопротивления, которого не следует, поэтому заваливаюсь вперёд, больно стукнувшись подбородком о треклятую дверь. Дэвид задорно рассмеялся, явно собираясь что-то сказать, но я быстро захлопываю дверь перед его носом и запираю её на замок, на всякий случай. Я быстро надеваю на себя его рубашку. Видимо, это только в фильмах женщины выглядят сексуально в мужских рубашках. На деле она свисает на мне чуть ниже колен, а рукава оказываются немного короче и всё равно нелепо болтаются, из-за разницы ширины плеч рубашка ещё и топорщится колом на спине. Закатав рукава и начав застёгивать пуговицы, я на мгновение замираю от смущения из-за того, как запах его одежды окутывает меня, опьяняя и сводя с ума. Ткань ещё хранит тепло его тела, и это действует на меня возбуждающе. Я с жадностью вдыхаю воздух, который пропитался его ароматом. Это был настоящий мужской запах. Такой, как я и представляла себе раньше: немного мыла, пота и запах дорогого парфюма. Не удержавшись, я подношу оба манжета к носу и с жадностью вдыхаю этот неповторимый запах. Это конечно нельзя сравнивать с объятиями, но всё равно приносит мне некоторое ощущение покоя и умиротворения. Ну всё, Ева… Ты тронулась умом! Когда я выхожу из своего укрытия, Дэвид оборачивается в мою сторону, но в этот раз я не вижу улыбки на его лице. Он окидывает меня изучающим взглядом так долго, что в какой-то момент я готовлюсь сорваться на бег обратно в ванную комнату, заподозрив что-то неладное. Его глаза темнеют от пьянящей похоти, и к своему ужасу я испытываю непонятную мне в тот момент гордость и удовлетворение. Внезапно я вспоминаю вес его тела на себе, его хриплые стоны удовольствия, которое он с жадностью выжимал из меня, даря столько наслаждения своими руками, что я начинаю учащённо дышать от накрывшего меня приступа жара. — Ты выглядишь чертовски аппетитно в моей рубашке. Так и хочется тебя съесть. — Меня тут же передёргивает от его слов, что не ускользает от его внимания. Он протягивает руку к моему лицу, и я сильно вздрагиваю от испуга, но он невесомо проводит большим пальцем по скуле, даря этим прикосновением чувство безопасности. Не выдержав его буравящего взгляда и пойдя на поводу у своих инстинктов, я закрываю глаза, отдаваясь на волю его милостивых рук. Он вновь проводит пальцем по скуле, отчего у меня мгновенно сбивается дыхание, с нежностью скользит по подбородку, легко касаясь нижней губы, отчего у меня бегут мурашки по коже, и вот он уже скользит большим пальцем по изгибу губ, и я шумно вдыхаю. У меня мгновенно начинает кружиться голова, и я едва контролирую себя, чтобы не издать стон удовольствия, рвущийся наружу. Мои инстинкты, раньше кричащие мне бежать от Дэвида прочь, внезапно взбунтовались и требуют, чтобы он не останавливался. Мало мне этого, так моё недавно познавшее удовольствие тело требует вновь утолить свою необузданную жажду. — Пойдём, — мягко произносит он, крепко беря меня за руку. Я тут же замешкалась. Куда он меня поведёт? Что сделает в этот раз? Будет ли это так ужасно? Но не имея ни единого ответа на эти вопросы, впрочем, как и на другие тоже, я раздражённо вздыхаю и сжимаю руку Дэвида. Но как только я делаю первый шаг, то вскрикиваю от неожиданной боли, пронзившей стопу, и повисаю в руках крепко схватившего меня Дэвида. — Молодец, — раздражённо ворчит он, внимательно посмотрев на пол, усеянный острыми осколками, — выместила свою злость на грёбанной лампе, а теперь получай от неё сдачу. Я ничего не отвечаю, потупив взгляд в пол, чтобы вновь не порезаться, но Дэвид, очевидно не отличавшийся особым терпением, немного наклоняется и подхватывает меня к себе на руки. От неожиданности я растерялась. Было странным ощущать его сильные руки на себе вновь и не чувствовать из-за этих бесцеремонных и грубых прикосновений отвращения. Вообще, я думала, что если он дотронется до меня ещё раз, то меня стошнит от омерзения. Но вместо этого я ничего не почувствовала. Разве что неловкость и страх, кольнувший меня в области живота на мгновение. А потом… ничего. Я просто сильнее прижимаюсь щекой к его груди, ища в нём защиту и поддержку, потому что так разволновалась из-за незнания, что сейчас может произойти в любой момент. Таким образом я, наверное, пытаюсь показать ему своё смирение, чтобы не навлечь на свою голову больших бед, а заодно ищу способ задобрить его. Но уже через мгновение я одёргиваю себя. В ком ты ищешь защиту, дура? В своём похитителе! Думай, что ещё он может с тобой сделать! — Я подумал, ты сегодня целый день ничего не ела, поэтому заказал ужин себе в номер, — как ни в чём не бывало продолжает Дэвид, закрыв дверь в мою комнату. Что ж, по крайней мере, ничего страшного в этом нет. Если не брать в расчёт, что сейчас он наполовину раздетый несёт меня в одной его рубашке к себе. Ничего необычного, ага. Когда он заносит меня в свой номер, то ставит рядом с креслом. Измождённая и уставшая я тупо стою, растеряно смотря на Дэвида, как мне кажется, бесконечно долго, обдумывая, сколько боли он ещё может причинить мне. Его спокойствие и мой страх повисают в плотном вечернем воздухе, окутывая нас и сплетаясь между собой, рождая во мне новые страхи и сомнения. — Сядь, Ева, — мягко улыбнувшись, произносит он, и я как по команде следую его указке. Напевая себе что-то под нос, Дэвид выходит в коридор, я же с интересом начинаю изучать комнату, в которой нахожусь. Он никогда раньше не позволял мне зайти к нему. Его номер был больше моего, и, судя по всему, в нём было несколько комнат, потому как я насчитала три приоткрытых двери, ведущих в другие помещения. Но не это привлекает моё внимание. Первое, что бросается в глаза — небрежно разбросанные по всей комнате мятые вещи, валявшиеся по углам и свисавшие с мебели, до которой долетели. Очевидно, Дэвиду нравится чёрный цвет в одежде, потому как, в основном, мой взгляд натыкается на чёрные рубашки и футболки. На мгновение я задумываюсь о том, что во всех фильмах злодеи всегда отдают предпочтение чёрному, как олицетворению их злой сущности. Эти мысли заставляют меня невесело усмехнуться. Ёрзая в кресле и стараясь удобнее устроить свою многострадальную пятую точку, я продолжаю с интересом рассматривать лежащие на столе книги о живописи какого-то Рембрандта и Вермеера, архитектуре Парижа девятнадцатого века и советы, как правильно рисовать перспективу. А рядом я умудряюсь разглядеть рисунок карандашом красивой девушки, отдалённо напоминающей мне кого-то. Попытавшись приподняться с места и разглядеть его получше, я сразу же охаю от прострелившей меня боли и неуклюже заваливаюсь обратно. С кем я, мать его, связалась? Сомневаюсь, что Дэвид мог быть художником. Он слишком… не знаю. Разве бессердечные монстры вроде него способны стремиться к чему-то прекрасному? От моих размышлений меня отвлёк звон тарелок, когда Дэвид заходит в комнату вместе с тележкой с едой. Он уже успел надеть одну из валявшихся футболок на полу, отчего я облегчённо вздыхаю. Расставив столовые приборы на журнальном столике, он принимается доставать тарелки с вкусно пахнущей едой. Какой заботливый похититель! Прежде, чем он поворачивается ко мне лицом, до меня доходит, что я была одна и упустила возможность найти способ выбраться отсюда. Он проверял меня? — Ты голодна? — М-гу… — я издаю непонятный звук, сама не зная ответа на этот вопрос. События сегодняшнего дня отбили у меня аппетит совершенно. Но и возвращаться обратно в свою комнату я тоже не хочу, так как знаю, что там в одиночестве я верно сойду с ума от всей той боли, которую он мне причинил. — Знаешь, на мой вопрос требуется ответить конкретно «да» или «нет»! И перестань, наконец, молчать. Я чувствую себя идиотом, разговаривающим со стеной. И будь добра смотреть на меня, когда отвечаешь. — Я подпрыгиваю от неожиданности из-за его яростных интонаций и поднимаю на него испуганный взгляд. Он широко улыбнулся, такой же улыбкой он вооружался, когда пытался казаться очаровательным, если ему что-то было нужно. Теперь-то я знаю, что это всего лишь маска, хотя и лишающая дара речи. Не знаю почему, но мне хочется пойти ему наперекор хоть в чём-то. — Типа того. — Это первое, что я произношу с момента его ухода из моей комнаты. Я вижу, как он раздражённо закатывает глаза, но вот в его вздохе я слышу облегчение. — Прекрасно. Я расцениваю это как «да». — Он ставит тарелки на столик, всё это время не отрывая от меня пронизывающего насквозь взгляда. Я не вижу это. Просто чувствую. Отвернувшись к окну, я невидящим взглядом смотрю на полную луну, стараясь вытеснить из головы слова, которые он шептал мне в порыве страсти. Никто никогда не называл меня красивой так искренне и самозабвенно. Никто не дарил мне чувство защищённости вперемешку со страхом. Никто не дарил мне таких приятных ощущений… И я, мать его, до сих пор не знаю, как должна к этому относиться. Блядь, мне кажется, у меня едет крыша. — Здесь есть тунец с овощами и бургер с картошкой фри. Что выбираешь? Мне кусок в горло не лез, но Дэвид прав: если оставить меня одну, то мои мысли окончательно утопят меня в собственной боли. Конечно, он слишком эгоистичен, чтобы дать сломаться «зверушке» раньше времени. — Ээ… Бургер. — Я встаю и чувствую себя полной идиоткой. Не зная, куда я должна сесть, что мне вообще полагается делать в такой ситуации и как себя вести, я продолжаю стоять и тупо пялиться на Дэвида. В тот момент я чувствую себя грёбанным дрессированным пуделем, неспособным сделать ни единого шага без указки хозяина. — Я собирался уже идти спать, когда ты решила устроить своё представление с крушением мебели, — небрежно говорит он. Меня сразу же передёргивает от отвращения и всплеска желания. Представление… Дэвиду кажется случившееся забавным, ему наплевать, что для меня это событие, перевернувшее всю жизнь. Мне никогда не удастся забыть случившееся, придётся учиться жить с этим, пытаясь принять новую себя и не возненавидеть. А Дэвид… Дэвид с легкостью перешагнёт через случившееся и даже не вспомнит, что сделал, когда выкинет меня из своей жизни. Я всхлипнула. — Больше никаких слёз, Ева. Я не злюсь, а ты не плачешь. Договорились? — Он открывает две бутылки пива и протягивает одну из них мне. Мне не остаётся ничего, как устало кивнуть. Стерев ладошкой навернувшиеся слёзы, я нехотя беру из его рук холодную бутылку с уже образовавшимся конденсатом. Дэвид едва касается моей руки пальцами, но и этого прикосновения достаточно: по спине бежит россыпь мурашек, и я вздрагиваю всем телом от столь невинного касания. Кожу, где его пальцы только что касались меня, ещё покалывает от его прикосновений, поэтому я отдёргиваю резко руку, желая прогнать это чувство прочь. Заглянув в его таинственные серые глаза, у меня вдруг перехватывает дыхание. Он так смотрит на меня… — Сядь, Ева, — мягко произносит он, но я чувствую в его интонациях что-то такое, что ещё не могу понять. У меня складывается впечатление, что я и правда для Дэвида что-то вроде комнатной собачки. Сидеть, Ева. Сидеть. Молодец, хорошая девочка. Сев в кресло, я вдруг задумываюсь, удастся ли мне когда-нибудь сбежать от Дэвида. Что будет, сообщи я полиции о случившемся? Представится ли мне такой шанс в аэропорту, и если да, то что потом будет с Дэвидом? Я резко мрачнею, когда понимаю, что Дэвид слишком предусмотрителен и вряд ли мне выпадет шанс сбежать от него. — Ну что на этот раз не так? — раздражённо спрашивает Дэвид, придвигая ко мне столик с едой. Господи, неужели я и правда как открытая книга? Я поднимаю на него рассерженный взгляд, всем видом показывая ему, мол, ты издеваешься надо мной или правда ничего не понимаешь?! — Если тебе что-то не нравится, то можешь идти в свою комнату. — Пожимает плечами он и садится напротив меня. Я поджимаю губы, но решаю всё-таки не испытывать его терпение дальше. — Просто… мне не хочется улетать так далеко, где у меня никого нет. — Мм, — единственное, что он додумался мне сказать. Я всеми силами стараюсь не смотреть на него и всячески игнорировать его тяжёлый, пронизывающий меня насквозь взгляд, потому что каждый раз, когда он попадает в моё поле зрения, я вспоминаю события этого сумасшедшего дня, думаю о его жестоких наказаниях, а если быть точнее, что Дэвид был во мне. Он ведь был другим в тот момент, он проявил нежность, заботу, даря столько неизведанных мне раньше чувств, несмотря на моё сопротивление. Я ведь действительно почувствовала себя... в безопасности рядом с ним, и это противоречило моему здравому смыслу. В тот момент Дэвид был совсем другим, он казался заботливым, мягким, способным защитить меня. Ведь мне так этого не хватало всю жизнь. И, наверное, я бы не сходила с ума сейчас так, если бы под конец он не стал таким равнодушным и холодным ублюдком… Откусив бургер, вкус которого я даже не почувствовала, я размышляю, смогу ли вернуться к своей прежней жизни и что вообще меня ждёт дальше. Смогу ли я когда-нибудь сбежать от Дэвида? Ведь когда я окажусь в Англии, шансов на побег практически не будет. Мне страшно предположить, зачем он увозит меня. Одно я знаю точно - ничего хорошего там меня не ждёт, поэтому я буду искать выход из своего положения и никогда не сдамся! Я задумываюсь, что будет с Дэвидом, если мне удастся от него сбежать. Поймают ли его и на сколько лет посадят? Эта мысль вызывает во мне неоднозначную реакцию. — Я разрешил тебе выйти из комнаты, чтобы ты поужинала, а не для того, чтоб пялилась в свою тарелку. Я поднимаю на него озадаченный взгляд. Он снова расплылся в улыбке. Так нечестно. Дэвид был красивым сукиным сыном, которому точно не место в тюрьме. Мысль о тюрьме вновь возвращает меня к анальному происшествию. — Расскажи о себе. — Эта просьба столь неожиданна, что я едва ли не поперхнулась пивом. Что? Я не ослышалась? Ему и правда хочется обо мне что-то узнать? Замечательно. Очень вовремя. — Эмм… Я не знаю, что ты хочешь услышать, — макнув ломтик картофеля в соус, бормочу я. Я, мать его, вообще не хочу с ним ничем делиться. — Например, почему ты боишься уехать, если здесь тебя ничто не держит? У тебя никого нет: ни семьи, ни друзей. Так почему ты вдруг захотела остаться? Я вздрагиваю из-за едких интонаций его голоса, не понимая, зачем он вновь делает мне больно. Я не в силах выслушивать этих издевательств, которые раздаются в ушах как свист хлыста и отдаются болью в моём израненном сердце. А потом я поднимаю на него глаза и, не сумев выдержать его насмехающийся взгляд, которым он смотрит на меня неотрывно, я отворачиваюсь и сильно-сильно жмурюсь, не давая скатиться по щеке слезинкам. Мне просто невыносимо в его присутствии. Я будто задыхаюсь… Закрыв лицо ладонями, делая медленные и глубокие вдохи, мне требуется гораздо больше сил, чтобы успокоиться и не разрыдаться. Господи, почему он так жесток? Почему ему доставляет особое удовольствие видеть мои слёзы? Я не хочу обсуждать это с ним. Это неправильно. Дэвид не тот человек, которому полагается обо мне что-то знать. Но при этом наивная часть меня, которая ещё тешит себя надеждой на спасение, молит меня рассказать ему всё, что он захочет. Возможно, так он увидит во мне человека и прекратит причинять боль. А если я постараюсь, то и вовсе отпустит. Я быстро успокаиваюсь, стираю ладошками навернувшиеся слёзы и поднимаю на Дэвида грустный взгляд. — Не знаю. — Этот вопрос правда вводит меня в ступор, когда я задумываюсь над его ответом. — Наверное, потому что здесь я родилась, выросла. Это моя родная страна, — в какой-то момент мне кажется, что Дэвид собирается что-то сказать, но он быстро передумал. — Мало кто будет рад променять привычное на что-то новое и незнакомое. Перемены не всегда бывают хорошими, — я невесело усмехаюсь, говоря эту фразу. — То есть, ты бы предпочла остаться в приюте, где ты была наподобие груши для битья? — изогнув бровь, спрашивает он. — Нет. Я хотела переехать в Калифорнию и поступить в Стэнфордский Университет. — На кого? — На медика. Меня никогда особо не пугали всякие шоу, где показывали, что происходит в операционных. Однажды я смотрела, как одному парню удаляли аппендицит, и при этом умудрилась съесть свой ужин. Меня даже не стошнило, когда оператор чуть не запихнул камеру в кишки пациента, — как ни странно, Дэвид улыбнулся. И это было почти мило. — Модесто, наверное, не рассказывал тебе, но я ходила на медицинские курсы. — Забавно, — сам себе бормочет он. Что именно было забавным, и почему он стал внезапно грустным, я спросить не решаюсь. Я и так знаю, что он мне не ответит. — Почему… — он запинается, и на мгновение я вижу в его глазах искреннее непонимание вперемешку с досадой, но только на мгновение. — Что такого случилось в твоей жизни, что внезапно ты стала изгоем? Ты красивая, — он говорит это, будто аксиому, не требующую доказательств. Моё лицо тут же вспыхивает от смущения, а ком, появившийся в горле, становится всё труднее сглатывать. Прикусив губу, чтобы сдержать улыбку, которая помимо воли пытается расплыться на губах, я опускаю взгляд на свою тарелку с остывающей едой. — Уверен, многие сверстники на тебя заглядываются. Неужели девушки отвернулись от тебя из-за зависти? — Нет. Каждый из нас совершает ошибки, за которые ему приходится потом расплачиваться. Я была не права, хотя… тогда я этого не понимала. — Что произошло? — Сделала глупость, — пожимаю плечами я. Опустив взгляд в тарелку и без аппетита запихнув в себя еще одну дольку картофеля, я стараюсь не думать, что Дэвид вообще не отводит от меня взгляда. — Что именно? Я демонстративно делаю большой глоток пива и не отвечаю на его вопрос. Это сумасшествие — испытывать терпение такого вспыльчивого мужчины, — но меньше всего мне хочется делиться с ним самым болезненным воспоминанием одной из жесточайших несправедливостей своего прошлого. Возможно, я бы сдалась под буравящим взглядом и рассказала всё пугавшему меня до чёртиков человеку, но алкоголь придаёт мне сил и уверенности в себе, поэтому я упрямо продолжаю молчать, не поднимая на него взгляд. Возможно, моя реакция слишком детская и глупая, но пусть Дэвид почувствует хотя бы толику того, что испытывала я, когда он игнорировал моё присутствие, не ставя ни во что мой интерес к собственной судьбе. — Ты винишь их в том, что произошло? Вопрос кажется столь неожиданным. Но ещё больше поражает моя реакция, которую я и сама от себя не ожидала. Ярость, боль, обида, ненависть, сожаление, раскаяние и тоска… Так много разных эмоций. Застигнутая врасплох, я смаргиваю слёзы и незаметно киваю. Задаваясь вопросом, насколько хорошо он мог читать меня, я поднимаю взгляд на Дэвида. Ожидая увидеть насмешку в его глазах, к своему удивлению я вижу тоску и грусть, которые несмело пробиваются наружу лишь короткие мгновения, пока он снова не берёт себя в руки, превращаясь в ледяного ублюдка, которого я так отчаянно ненавижу. И это окончательно прорывает плотину моей напускной сдержанности. — Да! — ударив рукой по подлокотнику кресла, я кричу так громко, что отголоски моего голоса ещё вибрируют в комнате, отдаются о её стены многократным эхом, возмущённые несправедливостью прошлого. — Не плачь, Ева. Я не хочу, чтобы ты плакала. Всё позади. Я ничего не отвечаю, просто притягиваю колени к себе и прячу лицо ладонями. Ещё как хочет. Ему нравится доводить меня до слёз. Именно этим он старательно занимается всё это время. Ожидая очередную гадкую насмешку, я слышу, как он поднимается со своего места и направляется ко мне. Когда он присаживается на корточках напротив меня, я думаю о том, чтобы не разрыдаться ещё больше, поэтому отбрыкиваюсь от него в сторону, когда его ладонь ложится мне на руки. Я больше не хочу, чтобы он знал, как легко ему сделать мне больно. Руками он настойчиво разжимает мои ладони, он сжимает мне запястья одной ладонью, когда я пытаюсь вырваться, а второй рукой медленно проводит по щеке, видимо стирая слезинку, которую мне не удаётся сдержать. Осмелившись заглянуть ему в глаза, я вижу так много чувств, некоторым из которых мне трудно подобрать слова. Неужели в его холодных глазах была боль? Он сглатывает и тут же отводит взгляд, и делает это так, словно он пытается спрятать за своим равнодушием от меня сильные эмоции. — Ты когда-нибудь искала свою семью? — хриплым голосом задаёт вопрос он, отрешённо смотря в окно. Он выглядит таким растерянным и озадаченным, что на мгновение напоминает мне застигнутого врасплох мальчишку. — Да. — И? — Ничего. — Неужели? — приподняв бровь и едко ухмыльнувшись, спрашивает он, вновь становясь самим собой. Какого хрена ты лезешь ко мне? Ты кто, нахрен, такой? Мой персональный мозгоправ? — Я была в нескольких приютах. Документы из первого приюта, куда меня подбросили, были утеряны, поэтому никакой информации о том, как я там очутилась, нет. Единственное, что мне удалось узнать, что меня подбросили в возрасте двух лет. Как мне сказали, меня привёз высокий темноволосый мужчина лет тридцати-тридцати пяти. Это всё, что мне известно, — нехотя отвечаю я, шмыгнув носом. — Как думаешь, твои родители отказались от тебя? — он задаёт этот вопрос равнодушным тоном, будто он не мог причинить мне боли. Но ведь это не так. Мне же больно от того, как он бесцеремонно влезает мне в душу, требуя ответа, который я и сама не знаю. Дэвиду наплевать, какую боль он причиняет мне своим праздным любопытством. Его не заботит, что я страшусь ответа на этот вопрос, возможно, даже больше, чем его самого. Я как маленькая девочка жалко всхлипываю, пытаюсь стереть с лица слёзы, но Дэвид только крепче сжимает мои запястья. В тот момент он выглядит весьма нетерпеливым. — Пожалуйста, прекрати. Почему ты так жесток? Неужели тебе так нравится видеть мои страдания? — жалко шепчу я сквозь слёзы. Мне приходится сделать глубокий вдох, чтобы успокоиться и не поддаться гневу, хотя ярость душит меня, заполняя каждую клеточку тела, отчего меня бьёт мелкая дрожь. Я не должна поддаваться эмоциям. Не должна! Я уже совершила такую глупость и не хочу повторения ни одного из своих наказаний. — Просто ответь. Мне важно это знать. Думаешь, они отказались от тебя и больше не вспоминают, или что-то заставило их это сделать вопреки всему? Видит Бог, я правда этого не хотела. Но я не в силах терпеть этих издевательств. Дэвид трахнул моё тело, но ему этого, видимо, недостаточно, потому что сейчас он ещё собирается выебать мне весь мозг своими идиотскими вопросами. Да плевать ему на мой ответ! Он просто притворщик, пытавшийся изобразить искреннее сопереживание. Теперь я знаю, что каждая его улыбка, фраза или жест несут в себе некую манипуляцию моим сознанием. Никогда ему не поверю! Особенно после всего того, что он сделал со мной. Я со всей силы вырываю свои руки из его ладони, грубо отпихиваю Дэвида от себя и ударяю кулачком по подлокотнику, спрыгнув с кресла и высказывая ему всё то, что во мне накопилось за этот день: — Да хрена лысого тебе интересно обо мне знать! Не смей спрашивать у меня такие вещи. Тебя они не касаются, ясно? Ты ничего обо мне не знаешь! Ты просто поехавший ублюдочный садист-извращенец, который так самоутверждается, похищая тех, кто априори не сможет дать тебе отпор. Что, почувствовал себя мужиком? В тот момент, когда я заканчиваю свою эмоциональную тираду, я с ужасом понимаю, какую ошибку только что сделала. Я в страхе прижимаю ладонь ко рту, но осознаю, что уже слишком поздно. Дэвид выглядит таким рассерженным. Несколько мгновений он ещё спокойно сидит на корточках, но мне достаточно одного взгляда на его плотно сжатые губы, побелевшие костяшки пальцев, которыми он со всей силы сжал вилку, чтобы понять, что это было напускное. Я поднимаю на него решительный взгляд, где-то на уровне инстинктов понимая, что если я отведу от него глаза, то проиграю его хищной натуре, которая сразу же вырвется наружу и атакует меня. Я просто надеюсь на чудо. — Зверушка… — У меня обрывается сердце от интонаций его голоса, пропускает несколько ударов и падает куда-то вниз. — Иди ко мне, — я сразу же начинаю мотать головой, испуганно пятясь от него назад. — Я не сделаю тебе больно, Ева, пока ты сама не вынудишь меня. А теперь подойди ко мне. Нет ничего ужаснее, чем осознание собственной беспомощности. Его голос мягкий и нежный, но даже так по интонациям я умудряюсь разобрать, что он не потерпит отказа. И чем дольше я пячусь назад и перепугано качаю головой, тем сильнее ощущаю угрожающую серьёзность его приказа и собственную безысходность. Внезапно он усмехнулся и расхохотался до ужаса громко, и это было неожиданно. Я растерянно замираю, испуганно наблюдая, как он резко поднимается на ноги и за считанные мгновения оказывается рядом со мной, не переставая всё это время смеяться. Мне становится страшно. Я не знаю, как оправдаться, как выкрутиться из этой идиотской ситуации без ущерба для себя. Когда он протягивает обе руки к моему лицу, я вскидываю руки, пытаясь защититься, и зажмуриваю глаза, но вместо удара Дэвид… притягивает меня к себе и целует — жарко и сильно, почти до боли. Но не как в первый раз. С вожделением, в собственнической манере. И хотя он сильно прижимает меня к себе, сейчас я чувствую, что могу отстраниться, и он не принудит меня к чему-то ужасному. Мягко опустив свои руки на его, я отстраняюсь немного и нерешительно поднимаю на Дэвида взгляд.  — На это я закрою глаза, зверушка, — выдыхает мне в губы он. — Просто потому что так я лучше тебя понимаю. Ты потрясающая, Ева. И мне нравится, что ты любишь мне дерзить. Так даже становится интереснее, поэтому я не хочу ничего менять. Но запомни, зверушка, если ты будешь продолжать в том же духе, то однажды твой милый ротик может жестоко поплатиться. Ты меня поняла? Я киваю, всё это время смотря на губы напротив. Дэвид вновь улыбнулся. — Вот видишь. Всё становится проще, когда ты такая послушная. Ты уважаешь меня и всё то, что я могу сделать с тобой, если захочу. Поэтому постарайся впредь больше не делать глупостей. И запомни, Ева, если я тебе что-то обещаю, то я обязательно сдержу своё слово. Так я воспитан. Он медленно отстраняется от меня и направляется к нашему столику, и я следую за ним, обдумывая всё то, что только что было. Сев обратно за стол, Дэвид выглядит ещё более довольным, чем обычно. Ни о каком искреннем сострадании с его стороны и речи быть не могло. Он явно увезёт тебя на бойню. Сев обратно в кресло, я неуверенно отвечаю на его вопрос: — Я не знаю, был ли у меня отец, но я думаю, что ни одна любящая мать не отказалась бы от своего ребёнка ни при каких обстоятельствах. Дэвид тут же мрачнеет после сказанной фразы. На мгновение я вижу, как в его глазах мелькает обида и непереносимая тоска, пока он вновь не надевает на себя маску холодного равнодушия и отчуждённости. Но я запоминаю этот взгляд. Неужели он был таким же сломленным, как и я? Сколько страданий он перенёс за свою жизнь? В этом ли кроется его агрессия? — Ну, раз ты так считаешь… — отвечает он почти шёпотом и отводит от меня взгляд в сторону. Сделав большой глоток пива, я чувствую, что немного захмелела. Голова начинает кружиться и меня начинает клонить в сон. Опустив взгляд на столик, я неосознанно уставилась на металлический нож у своей тарелки. Видимо, я слишком долго пялюсь на него, потому что неожиданно чувствую на себя взгляд Дэвида. Посмотрев на него, я вижу, как он мне улыбнулся, явно пытаясь взять меня на слабо. Не выдержав столь неловкой ситуации и собственных кровожадных мыслей, я решаю спросить первое, что мне в голову приходит. — Дэвид? — Что? — А что насчёт твоей семьи? — А что с ней? — Ну… Полагаю, она состоит не только из похитителей. К моему облегчению, вместо ожидаемой агрессии, Дэвид расплывается в широкой улыбке. Не такой, как раньше, когда к его веселью примешивалась надменность и высокомерие, а искренней и заразительной. Я невольно любуюсь ямочками на его щеках. Боже, это нечестно — быть таким красивым сукиным сыном. — У меня есть старшие брат и сестра. — Я знаю. А родители? — Я сразу же жалею о том, что спросила: Дэвид тут же мрачнеет и недовольно поджимает губы. Я чувствую холодок в его взгляде — вестник перемены его настроения. — Умерли, — тихо отвечает он. Я слышу горечь в его голосе и пытаюсь заглянуть ему в глаза, но он упорно продолжает смотреть в сторону невидящим взглядом. В тот момент я буквально ощущаю боль утраты, повисшую в воздухе. Сейчас, в момент уязвимости, Дэвид выглядит таким одиноким и потерянным. И вопреки логике меня задевает его боль. — Мне жаль. Правда, — искренне шепчу я, нерешительно протягиваю руку к его сжатому кулаку на столе, но он тут же отводит руку в сторону, и я как-то отрешённо понимаю, что только что сделала очередную глупость, хотя и в порыве эмоций. Наверное, это ещё больнее терять тех, кого ты знал и любил, чем не иметь никаких воспоминаний о своей семье. И мне, правда, больно за Дэвида. И пускай он чокнутый псих, и пускай причиняет мне боль, но сейчас, видя в его глазах знакомую мне боль, я правда сожалею о его утрате. — Спасибо, — пальцем потерев переносицу, бубнит он сквозь стиснутые зубы. — Ещё пива? — Ээ… Не уверена. Мне немного нехорошо. — Я вижу. — Дэвид? — Он ничего не отвечает, отрешённо смотря куда-то в сторону. — А как умерли твои родители? Он поднимает на меня такой безумный, яростный взгляд, который я ни разу ещё не видела, и я сжимаюсь в комочек, но не прячу взгляд, стойко смотрю ему прямо в глаза, ощущая, как медленно течет время, словно густая, засахаренная струйка мёда, стекающая вниз. Как ни странно, он сдерживает гнев и первым отводит взгляд в сторону. Дэвид со всей силы протыкает несчастный овощ, отчего я слышу глухой удар вилки о тарелку, и на мгновение я задаюсь вопросом, не хотел ли он проткнуть так меня? Из этого диалога я поняла только, что у Дэвида явно были проблемы с семьёй, и он не из тех людей, кто будет делиться о себе чем-то.  — Что ж, зверушка, если ты не голодна, то, думаю, тебе пора спать. Этот разговор был очень увлекателен, но, признаться, я очень устал за сегодня. Уставившись на почти нетронутую еду в своей тарелке, до меня начинает медленно доходить смысл его слов. По спине бегут мурашки от страха и меня заметно передёргивает. Я не знаю, как объяснить ему, что мне невыносимо находиться в той комнате, где произошло столько плохого, что, казалось, даже душный воздух был пропитан моей болью, слезами и злостью. В той комнате были заточены все мои страхи, и я больше не хочу к ним возвращаться. Я не могу подобрать слов собственного отчаяния и страха остаться одной именно сейчас, когда я схожу с ума от надвигающейся безысходности своего положения и неспособности изменить что-то. Я сойду с ума от этого ледяного одиночества, поэтому рада остаться сейчас даже с Дэвидом. Именно мой страх заставил меня перешагнуть через свою гордость и начать его жалобно просить. — Дэвид, пожалуйста… Я не хочу туда возвращаться. Не хочу оставаться одна. Там произошло столько плохого… Я сойду с ума, если вернусь туда. Прошу тебя, Дэвид. — Ева, мы оба знаем, что просить меня о чём-то бесполезно. Я охренеть как устал и не собираюсь потакать твоим капризам, — раздражённо ворчит он. Мне плевать, что он там говорит. Вне зависимости от результата я буду пытаться его уговорить. — Пожалуйста, Дэвид. Я не доставлю тебе никаких хлопот. Я буду сидеть здесь тихо и никак тебе не помешаю. Я не сбегу, честно. Пожалуйста… — Ох, Ева… — на мгновение мне чудится, что сейчас он сдастся. Он устало прикрывает глаза, но потом твёрдо говорит: — Нет. — Прошу тебя. Если ты боишься, что я сбегу, то я… — я замолкаю, не зная, что ему следует сделать. Мы оба прекрасно понимаем, что я не оставлю эту попытку. — Будешь спать рядом? — он расплылся в уже знакомой мне улыбке. — Нет! Это исключено! — Тогда что? — Дэвид, пожалуйста, — беспомощно шепчу я. — И что мне за это будет? — не переставая улыбаться, спрашивает Дэвид. — Всё, что хочешь. — В тот момент я готова пойти на многое, лишь бы вновь не оставаться одной. И плевать мне, какие мысли роятся в голове у Дэвида, который выглядит сейчас таким подозрительно довольным. — Прямо всё? Я поджимаю губы и грустно вздыхаю. Он просто так забавляется, а я веду себя как полная дура, напоминая самой себе комнатную собачонку, которая прыгает вокруг хозяина в ожидании лакомства, которое ей не получить. Какое легкомыслие! Поверить хотя бы на короткое мгновение, что Дэвид согласится уступить мне хоть в чём-то. Он сам решает, что и когда мы будем делать. Он ведь эгоист до мозга костей. Никогда не пойдёт на уступки, если не увидит в этом собственную выгоду. Я грустно усмехаюсь, когда смотрю на него. Дэвид смотрит на меня, как на экзотическую зверушку, запертую в золотой и просторной, но всё же клетке. Он ведь просто потешается надо мной, давая мне ложную надежду… Действительно, на что я рассчитываю? Я тяжело и грустно вздыхаю и медленно поднимаюсь с кресла, опустив голову, спрятавшись за ширмой волос, только чтобы он не увидел, как по щекам текут обидные слёзы. — Хорошо, зверушка, я соглашусь только потому что мне осточертело видеть твои слёзы. Но только при одном условии…