Boulevard of broken dreams

Дэвид смотрит на проносящуюся дорогу отстранённо, практически не следя за дорожными знаками, указывающими на близость аэропорта. Он чувствует себя странно и дело не только в ночных кошмарах и, как следствие, бессоннице. Его одолевают сомнения и тревога. Что-то внутри Дэвида подсказывает ему, что всё, что он уже сделал с Евой, или только собирается сделать — всё это неправильно. Трусливо. Подло. Мерзко… Но что тут сделаешь? Он уже сообщил Тони, что завтра вечером они вернутся в Лондон вдвоём. И хотя Дэвид твердит себе, что у него есть обязательства перед человеком, открывшим ему правду, что после стольких лет тщательного планирования мести, которая их и объединила, нельзя поддаваться нахлынувшим эмоциям, он сам до конца в это не верит, потому как одного разговора с Евой было достаточно, чтобы посеять в Дэвиде зерно сомнения. Он жалел, что затеял тот разговор с ней. Большой ошибкой было задавать ей все эти вопросы. На самом деле, как Дэвид думал раньше, ему было абсолютно всё равно на её ответы. Но… Именно поэтому он и избегал разговоров с ней раньше, ведь не зная ничего о человеке, которого планируешь убить, так проще. Нет сомнений и жалости. Ни глубокого чувства вины и неприязни к себе. Есть только удовлетворение и, быть может, немой укор совести. — Я хотела переехать в Калифорнию и поступить в Стэнфордский Университет, — невнятно бормочет Ева, и в её голосе Дэвид слышит неприкрытую грусть. Смотря в её большие зелёные глаза, Дэвид видит, как в них меркнет надежда, и, не сумев выдержать тоски в её взгляде, он трусливо прячет глаза. — На кого? — сдавленным голосом спрашивает он, действительно заинтересовавшись ответом. — На медика. Меня никогда особо не пугали всякие шоу, где показывали, что происходит в операционных. Однажды я смотрела, как одному парню удаляли аппендицит, и при этом умудрилась съесть свой ужин. Меня даже не стошнило, когда оператор чуть не запихнул камеру в кишки пациента. — Она забавно морщит нос и тихонько хихикает себе под нос, чем вызывает его улыбку. Ева была такая странная: кому вообще может быть интересно смотреть такие мерзкие вещи? — Модесто, наверное, не рассказывал тебе, но я ходила на медицинские курсы. — Забавно, — только и смог выдавить из себя он, поникнув окончательно. Ева хотела спасать жизни, а Дэвид хотел погубить её. Нихрена это не было забавным. Резко щёлкнув выключатель приемника, Дэвид включает музыку. И плевать, что звук настолько громкий, что бьёт по барабанным перепонкам. Он готов на всё, лишь бы отвлечься от собственных мыслей и выкинуть наконец-то из головы тот грёбанный вечер, где он натворил много ошибок. Ему претило, как много он узнал о девчонке. Хуже того, его бесила реакция Евы, когда они завели разговор о его семье. Злость Дэвида вскипает в жилах, когда он вспоминает страдальческое выражение её глаз в момент его откровения, её нелепый порыв проявить сочувствие своим прикосновением и дать ему поддержку, в которой он до сих пор чувствовал необходимость. Нахрен её. Нахрен её жалость. Он не нуждался ни в чьём сострадании. Особенно в жалости девчонки, чья судьба была им же предрешена. Лжец. Он сказал, что его родители умерли. Так оно и было. Но для Дэвида они умерли во всех значимых для него смыслах. Его мать покончила с собой, когда Дэвида и его сестру, Эбигейл, похитили и увезли из страны. Злился ли он на неё за это? Да, безумно. Даже Ева считала, что ни одна любящая мать не откажется от своего ребёнка. Её уход — это было самое настоящее предательство для Дэвида, простить который он так и не смог. Где-то в глубине души он знал, что любил её когда-то. Теперь же, когда он думал о ней, пытаясь вспомнить её лицо, голос, он не испытывал совершенно ничего. Это здорово сбивало с толку. Пребывая в растерянном состоянии, Дэвид не сразу замечает, что Ева не отводит от него глаз. К её чести, она держится достойно, хотя, как предполагает Дэвид, Ева была просто слишком онемевшая для слёз и истерик. Она тяжело и судорожно дышит, будто на её грудь взвалили груз затрудняющий дыхание, нервно подрагивая, но всё также буровит тоскливым взглядом его профиль. Наконец, не выдержав собственного смятения, она протягивает руку и щёлкает пальцами по кнопке приёмника. — Это всё происходит на самом деле? — Он с трудом мог различить шёпот едва шевелившихся губ, но даже так сумел услышать сочившуюся в её словах боль, едва угадывающуюся решимость и злость. Дэвид закрывает глаза, сделав тяжёлый вздох, мысленно повторяя себе, что Ева затеяла игру, чтобы вызвать в нём жалость. Она никогда не сможет испытывать к такому как он тёплых чувств. Она просто затеяла с ним игру ещё вчера вечером и явно хочет отомстить ему за случившееся. Вот та истина, в которую мог поверить Дэвид. — Разве я дал тебе повод усомниться в своих намерениях? Я не собираюсь отказываться от своих планов в угоду твоим капризам, — отвечает он раздражённым тоном. Дэвид сам не понимает, что больше вызывает в нём злость — её попытка обмануть его, или же с какой лёгкостью он готов поверить её притворству. В любом случае ему необходимо искоренить ту странную связь, зародившуюся между ними, чтобы убить в Еве всякую надежду. Только ли в ней? Напрягшись всем телом, Дэвид ждёт, что в любую секунду Ева разревётся и наконец-то даст волю своим чувствам. Таков был их замкнутый круг: она сопротивляется ему, он причиняет ей боль, затем Ева плачет, а Дэвид… чувствует себя ещё большим дерьмом. И так повторяется снова и снова. Но когда Ева начинает говорить вновь, в её голосе Дэвид лёгко улавливает сталь и неприкрытый вызов: — Сегодня ты обещал, что всё будет хорошо. Ты сказал, я могу верить всем твоим обещаниям. Ты сам-то в это веришь? Веришь в то, что увозя меня из родной страны Бог знает зачем, не сообщая мне даже причины этого отъезда и… своих поступков, ты поступаешь мне во благо? — Всё. Разговор окончен. Не желаю слушать этого дальше. — Ха! Я так и знала, что ты так ответишь. Почему ты не можешь честно сказать, что планируешь сделать со мной? — Она тяжело и порывисто дышит, устремив яростный взгляд на его посуровевший профиль. Впрочем, в этот раз его злость не возымела на неё должного эффекта. — А знаешь что? Да пошёл ты! Внезапно тлеющие угольки вины в его груди начинают вспыхивать с новой силой, разгораясь яростным пламенем, несущимся по венам, прожигая их, и пробуждая его гнев вновь. Да, он обещал ей, но это никак не относится к её будущему. Ева как всегда трактует его слова как угодно ей, отказываясь воспринимать действительность всерьёз. — Я имел в виду, что не позволю никому тебя тронуть, что всегда готов защитить. — На его губах появляется злая усмешка — так мог говорить любящий мужчина, желая успокоить свою возлюбленную. В его же словах легко угадывалась угроза. — Это ты нафантазировала себе сказку. Я буду сдерживать это обещание до тех пор, пока буду считать это нужным. Но помимо тебя у меня есть обязательства перед людьми, которым я предан. Я дал им своё слово, и, поверь мне, это значительно важнее. — Что же мне сделать, чтобы заслужить твою преданность? Что мне ещё нужно вытерпеть от тебя, чтобы наконец-то заслужить такой чести? — В её голосе он слышит неприкрытую издёвку, что начинает злить его ещё больше. Поездка грозила перерасти в катастрофу, если Ева сейчас же не закроет свой грёбаный рот. Увидев, с какой силой Дэвид сжимает побелевшими пальцами руль, Ева лишь зло фыркает и дрожащим от ярости голосом продолжает: — А что насчёт моей преданности? Что ты сделал, чтобы заслужить её? Дэвид сжимает губы, не желая отвечать на её вопросы. Она испытывает его терпение, явно желая вывести из себя. И у неё это здорово выходит. У Дэвида жутко чешутся руки, чтобы преподать её заднице ещё один урок. — Ты трус, Дэвид! — выплевывает она столь неожиданную фразу, что на мгновение злость в Дэвиде гаснет, сменяясь смятением, и он переводит на неё потрясённый взгляд, долгие секунды не обращая внимания на движение на дороге. — Думаешь, раз ты сильнее, то у тебя есть право ломать мне жизнь? Думаешь, что твои грёбаные обещания, данные таким же монстрам, как и ты, оправдывают твои поступки? Ты настолько жалок и отвратителен… На мгновение Дэвиду кажется, что внутри него что-то взрывается. Его лицо вспыхивает от гнева, и он сжимает зубы с такой силой, что слышит отвратительный хруст челюсти. Его первым порывом становится залепить ей хорошую пощёчину, выбить из её головы подобные мысли, но что это докажет? Только то, что она права. Только трусливый монстр способен на те поступки, которые совершил он. Только монстр мог тщательно на протяжении долгих лет продумывать изощренный план мести. Только монстры понимают весь ужас своей натуры и не пытаются себя остановить, наслаждаясь мучениями других. — Я знаю, кто я. Всегда знал, — горько отвечает он, окинув Еву презрительным взглядом, отчего она съеживается в страхе. — Только ты считаешь иначе. Её глаза наполнились слезами. Очевидно, это действительно ранило её. И осознание этого приносит Дэвиду ещё больше мук, чем прежде. Она сумела разглядеть в нём куда больше, чем видели другие. Она заставила его на мгновение поверить, что он мог быть кем-то лучше, чем сейчас. И Дэвид хотел разделить вместе с ней эти фантазии. Он никогда не задумывался, кем мог бы быть до их похищения, как могла сложиться их судьба в той, другой реальности? Быть может, между ними… Дэвид качает головой, понимая всю глупость промелькнувшей мысли. Но сейчас, разрушая всё, причиняя боль единственному человеку, способному залечить его раны, он понимает, что оно к лучшему. Так хотя бы они не будут позволять себе предаваться нелепым фантазиям. Внезапно Дэвиду хочется вернуться во времена, когда жизнь казалась ему простой и понятной. Когда не было тяготящей правды, одержимости местью, Евы… Тогда он не мог испытывать ни вины, ни жгучего стыда и презрения к самому себе. Тогда его жизнь была предельна проста и наполнена смыслом, он позволял себе многое, желая восполнить все то, чего был лишен в детстве, утопая в похоти, разврате, находясь в сытости и довольстве, хотя и не получая чего-то фундаментально необходимого. Дэвид вёл низменный образ жизни, но вместе с тем он ему нравился. Ему необходима была стабильность, когда он наперёд знал, что ждёт его завтра, и ничего неопределённого в его жизни не было. Тогда его жизнь была разделена на чёрное и белое, и серому там места не было. Наблюдая за исчезающим под колёсами полотном асфальта, Дэвид был рад, что Ева наконец замолчала. И всё же она сумела сказать столько, чтобы он её услышал. Спустя некоторое время они покидают пределы города, неминуемо приближаясь к аэропорту. От внимания Дэвида не ускользает, как Ева украдкой стирает ладошкой скатившуюся слезинку, судорожно вздыхая и нервно подрагивая. Она отворачивается от него, жадно всматриваясь в окно, будто на уровне инстинктов понимая, что больше не увидит родные края. Дэвид тяжело сглатывает и заставляет себя игнорировать её, сосредоточившись на дороге. — Это всё происходит на самом деле, так ведь? — Её тихий, надломленный голос вновь возвращает Дэвида обратно в реальность. Он хмурится, но оставляет её вопрос без ответа. — И я не смогу изменить твоего решения? Дэвид раздраженно стискивает пальцами руль, игнорируя её. — Знаешь, когда я только узнала, что меня хотят удочерить, я правда поверила, что ты хочешь… — она немного замялась, потупив взгляд, — сделать меня счастливой. Меня, конечно, смущали многие детали, но я правда хотела верить, что ты настолько хотел помочь мне, что делал это во благо. Я вообразила себе благородного рыцаря, спешившего помочь освободить меня из плена. Я знаю, это очень глупо. В её словах сквозит ирония и печаль, заставляя Дэвида испытать чувство вины. Несмотря на дрожащий голос и навернувшиеся на глаза слёзы, Ева не унимается и продолжает зачем-то говорить ему всё то, что он сам и без того знает. Ей просто нужно высказать вслух всё накопившееся в ней, и его ответы, как надеется Дэвид, её нисколечко не волнуют. Пытаясь сохранить напускное спокойствие, он делает вид, что его больше интересует возникшая на дороге пробка, чем её слова. Меньше всего Дэвиду хочется попасться на такую детскую провокацию и влезть в спор с ней. Хрен ей. Он не доставит ей такого удовольствия. — А потом мы с тобой встретились. Я так хотела понравиться тебе… Я была готова закрыть глаза на многие из твоих поступков, потому что я так долго была одна. Мне просто хотелось, чтобы ты понял меня. Я так хотела быть счаст… Заткнись. Заткнись. Просто. Блядь. Заткнись. — А потом… Ты сделал столько ужасных вещей, Дэвид. Я была потрясена, когда ты… Я была уверена, что ты монстр. Но теперь… Я не понимаю, что я чувствую к тебе, — шепчет Ева, прикрывая глаза, чтобы сдержать горькие слёзы. Закрыв глаза и сделав глубокий вдох, Дэвид рукой щелкает по кнопке стереосистемы, и салон автомобиля заполняет громкая музыка. Дэвид сразу же жалеет о сделанном — играла одна из бессмертных песен AC/DC «Highway to Hell». Это просто охренеть какая ирония. Несколько мгновений Ева поражённо смотрит на Дэвида, и где-то в глубине её глаз он смог бы прочесть обиду, посмотри он на неё. Но Дэвид так и не поворачивается, чем окончательно выводит её из себя — выражение её глаз сменяется на презрительную злобу. Она раздражённо качает головой из стороны в сторону и поворачивается всем корпусом к Дэвиду. — Серьёзно? Это и есть твой ответ? — Она щёлкает со всей силы по кнопке. — Ох, зверушка, я смотрю, ты возомнила, что охренеть какая умная, да? — невесёлый смешок вырывается из недр его саднящей глотки. Дэвид изо всех сил старается успокоить свой гнев, слишком хорошо понимая, что своей яростью причинит боль им обоим. — Не думай, что я не вижу, что ты задумала игру ещё с того вечера, когда я тебя трахнул. Ты пытаешься заставить меня раскаяться, хочешь заставить меня поверить, что испытываешь ко мне что-то кроме ненависти. — Он зло усмехается, когда Ева открывает рот от изумления и желания возразить. — Ты поняла, что вляпалась в дерьмо, поэтому ищешь выход, как спастись. Твои попытки заставить меня поверить тебе до смешного очевидны. Можешь не прикидываться. Я не впечатлён. Он не смог посмотреть ей в глаза, в которых она слишком хорошо изобразила боль и горечь. Он испугался, что не сможет вынести её чувств. Да, он не поверил ей, ни единому её слову, лишь потому что слишком хорошо знал, как ведёт себя человек, оказавшись в безвыходной ситуации. Сам был на её месте. В те времена, когда Дэвид ещё был двенадцатилетним мальчишкой, он был готов пойти на всё, лишь бы спасти себя и сестру из плена. Он был готов дать любые клятвы людям, удерживающим их в заточении. Он убеждал себя, что так будет лучше, заставлял себя поверить, терпеть… Он позволял себе поверить их красивым обещаниям, но каждый раз понимал, что их слова — забава. Им нравилось играть его доверием, и каждый раз он глупо вёлся на чужой обман. Он до сих пор помнил, как обливалось кровью его сердце, когда Лаки подшучивал над ним, передразнивая его жалкие мольбы помочь. Ожидая от Евы вспышки гнева, он почти подготовился к этому, но вместо криков и ожидаемых ударов она обрушила на него самое болезненное из оружий в её арсенале — правду. — Да, Дэвид. Ты как всегда прав. Я пытаюсь спасти себя из положения, в которое попала по твоей милости. Я не знаю, как должна действовать в такой ситуации, поэтому пытаюсь действовать так, как научилась за свою жизнь в приюте и у тебя. Ты, такой вот сумасшедший и жестокий, — это всё, о чём я имею представление. — В её голосе больше не было ни слёз, ни обиды. Ева говорила правду, а истина всегда сильнее. Ева хотела жить и, в отличие от Дэвида, была достойна этого. И это усугубляло и без того непростую ситуацию ещё больше. — Мне очень жаль, что я так плоха в попытке спасти себя. Мне жаль, что тебе кажется это забавным, как и моя жизнь. Но как бы ты не думал, я не пытаюсь заставить тебя поверить в то, чего нет. Я никогда не врала тебе. И самое ужасное, ты знаешь об этом. — Её голос всё-таки срывается. Ощущая волну паники, Дэвид судорожно думает, что ему делать с ней дальше. Её слова, её боль, одно её присутствие волнуют его. И все эти новые чувства здорово сбивают с толку, заставляя презирать себя за слабость. Дэвид с трудом поборол в себе импульс обнять Еву, сказать ей, что её попытки отговорить его не кажутся глупыми и нелепыми. Когда она делает несколько порывистых вдохов, то самообладание возвращается к ней. Больше не смотря на Дэвида, она отодвигается от него как можно дальше, полностью сосредоточившись на проносящейся мимо дороге. Иногда её заметно передёргивает от волнения, отчего она начинает глубоко и медленно дышать ртом, желая унять слёзы, застилающие глаза. И Дэвид не мог не признать, что в ней намного больше достоинства, чем ему казалось раньше. Дав себе слово, что он никогда не подумает о Еве плохо, не узнав её прежде, он лишь жалеет, что никогда не сможет сказать ей правду. Его сердце тарабанит нещадный ритм, отдаваясь оглушительным грохотом в теле, отчего у него начинает сильно раскалываться голова. Он не мог вынести этих страданий. Ему нужно что-то сказать ей, чтобы успокоить. — Зверушка, я… — Она вздрагивает, услышав это прозвище, и быстро наклоняется и щёлкает по кнопке радио. Звенящая тишина салона тут же наполняется раздражающими звуками музыки, заставляя их обоих вздохнуть от облегчения. Опасливо покосившись на сжатый кулак Дэвида, Ева отодвигается как можно дальше, вжавшись в дверцу автомобиля. Это было к лучшему. Дэвид понятия не имеет, что собирался сказать ей.

***

За весь оставшийся путь они не проронили ни слова. Тишина в салоне оглушала. Дэвид буквально на физическом уровне чувствует напряжение между ними. Он с точностью мог сказать, что никогда в жизни он не ощущал себя большим дерьмом, чем сегодня. Их пункт назначения был совсем близок. Когда он, не доезжая до аэропорта, повернул в другую сторону. Ева встрепенулась, и Дэвиду на мгновение стало жаль от того, что её надежде не суждено сбыться. Но ей давно пора было выучить главный урок — ты не получишь то, что хочешь. Глядя на удивлённое лицо Евы, он слабо улыбнулся, задержав на долгие секунды взгляд на её глазах. У Евы были удивительные глаза — зелёные, загадочные, манящие и при этом в них была глубокая печаль, отчего её взгляд казался зрелым. Она была воплощением манящей загадки с печальными глазами. — Что ты собираешься делать? — услышал он, когда припарковал машину, чтобы прикурить. Не желая больше выслушивать череду раздражающих вопросов, он выходит из машины и садится на бампер, отстраненно наблюдая за холодными переливами бликов на озере Аксхед. Дэвид больше не мог вынести ни терзающих сомнений, ни того странного ощущения, заставляющего его чувствовать себя гадко. В нём бушевало много непонятных чувств, большую часть из которых ему не приходилось испытывать раньше. Прикуривая сигарету, он только надеется, что Ева не наделает глупостей. Но повернув лицо к ней, он на мгновение замирает — на глазах Евы блестели слёзы, медленно скатывались по щекам, замирая на мгновение на подбородке, и грузно падали вниз, теряясь в светлых непослушных прядях. Он шумно сглатывает, не в силах отвести глаз. Слёзы всегда имели необъяснимую власть над ним. Ему всегда нравилось наблюдать за ними. Он мастерски мог распознать в человеке все уязвимые места, надавить на них, чтобы любоваться катящимися солёными каплями. Ему нравилось смотреть на них, пробовать. А с недавних пор они ещё и здорово возбуждали… Дэвид мог бы назвать это отвратительным, если бы не научился подавлять ненависть к себе. Если раньше, многие из его влечений и реакций пугали его, то со временем он научился принимать себя таким, какой есть. Было что-то такое в его реакциях, отчего всё его нутро ликовало, а сердце неистово билось в груди. Что-то тёмное, манящее и отталкивающее одновременно. Вот и сейчас по его телу проходит волна пьянящей похоти лишь от одной мысли, что он обладает властью над Евой, властью над её слезами. — Не плачь, зверушка. Я никому не позволю причинить тебе вред. Единственное, что ты должна делать — быть послушной. — Его слова должны были успокоить её, но из-за бесцветности его тона и подавленного состояния они звучат жалко. Не удивительно, что Ева не поверила ни единому его слову. Ещё сильнее обхватив себя руками, она прячет лицо в ладошках, собирая последние крохи своей выносливости. Не выдержав этого зрелища и того, какое смятение происходит в нём самом, Дэвид отворачивается, делая долгую затяжку второй сигареты. Дэвид редко курил, обычно это случалось, когда он испытывал особенное эмоциональное напряжение, что бывало крайне редко. — Дэвид! — Она рыдает, захлёбываясь собственными слезами, совершенно не в состоянии остановиться. Когда она вылезает из машины, он отводит взгляд в сторону, стараясь игнорировать её боль. Дэвид сильно зажмуривает глаза. Ему требуется время, чтобы перевести дыхание, унять тошноту, и справиться с хаотичным движением мыслей, разрывающих его на куски. Наконец, нацепив на себя привычную маску холодной отчужденности, он осмеливается взглянуть на неё. — Пожалуйста… Я умоляю тебя, Дэвид, отпусти меня. Дай мне уйти. Клянусь, я никому не скажу. Пожалуйста. Пожалуйста. Казалось, Ева действительно верит, что её мольбы могут воззвать к его состраданию. И ей действительно это удалось. Почти. По крайней мере, внешне он оставался непреклонен. Столкнувшись с равнодушием в его взгляде, она отдёргивается от него, будто от удара. Развернувшись, Ева стремглав бросается прочь, но не успевает пробежать и трёх метров, когда рука Дэвида останавливает её и дёргает назад, отчего она жалобно вскрикивает из-за пронзительной боли в предплечье. Развернув её к себе и грубо приподняв её лицо за подбородок, он наклоняется к ней почти вплотную, игнорируя боль в её глазах. — Даже не вздумай, — наполовину шипит, наполовину рычит он в приоткрытые губы. — Даже не вздумай от меня сбежать, ты и так знаешь, что я найду тебя, где бы ты ни была. Я предупреждаю тебя в последний раз, не совершать глупых поступков, за которые ты можешь очень жестоко поплатиться. Так или иначе, ты сядешь в грёбанный самолёт и полетишь вместе со мной. Просто смирись с этим. Она ловит губами воздух, задыхаясь от рыданий. И, не выдержав её страданий, Дэвид в порыве обуреваемых его чувств, неловко заключает Еву в свои объятия. Стараясь успокоить её, он бессознательно прижимает её к себе, будто пытаясь загородить её от опасности этого мира. Рыдая и похныкивая от боли, она невнятно и сбивчиво бормочет бессвязные речи, разобрать которые он не мог. Её боль, паника и страх, сковавшие её тело, были осязаемы. Он прижимает её хрупкое дрожащее тело к себе, гладит по волосам, шепча что-то бессвязное ей на ушко. Слышала ли она его, находясь на грани обморока? Его сердце мчится галопом, когда он чувствует, как её ручки обвиваются вокруг него и заключают в несмелые объятия, словно ей отчаянно нужна его поддержка. Шумно всхлипнув, она утыкается ему в шею, и он ощущает горячие слезы, которые впитывает его рубашка. Рискнув заглянуть ей в глаза, он мог прочесть страх, беспомощность, мольбу и… погибающую надежду. «Не оставляй меня. Не оставляй меня!» — читалось в её взгляде, и Дэвид мог поклясться в ту секунду, что не сделал бы этого. — Тшш. Я знаю, ты напугана. Понимаю, как тебе страшно. Но ты должна понять, что уже попала в большую игру. И если ты попадёшь к кому-то другому… будет плохо. Я пытаюсь уберечь тебя. Просто постарайся успокоиться и довериться мне, хотя это и не просто. Мы летим частным рейсом, но никто в самолёте не должен что-то заподозрить. Ты меня поняла? — Он действительно не соврал ей. Вероятнее всего, Ева была дочерью влиятельного мафиози, иммигрировавшего в Англию лет тридцать тому назад. Если её смог найти Тони, давший Дэвиду адрес её пребывания, то могли найти и другие враги Марцио, и тогда Еве пришлось бы очень плохо. Дэвид никогда не спрашивал, как Тони узнал местоположение Евы за кратчайшие сроки — тогда ему было всё равно, сейчас же это вызывало много вопросов. Что-то беспокоило Дэвида, хотя разобраться в своих эмоциях ему было особенно тяжело. Но списав всё на возникшую тревожность и сомнения из-за Евы, он продолжает успокаивать её. Когда её тело, не выдержав эмоциональной нагрузки, обмякает в его руках, он усаживает её на заднее сиденье машины, сев рядом. Он был удивлён, когда она, как котенок, прижалась к нему, устроившись на его ногах. Постепенно она расслабилась, находясь на грани полуобморока. Ощущая её горячее дыхание у шеи, как она пытается удобнее устроиться у него на коленях, елозя на нём и задев уже порядком возбудившийся член, Дэвид тяжело сглатывает. От ощущения близости её податливого тела, болезненное возбуждение адреналином проносится по его венам, и в ту минуту Дэвид становится самим собой. Не испытывая жалость к Еве, игнорируя её боль, он вдруг понимает, что она принадлежит ему, и он может сделать с ней всё, что захочет. У Дэвида оставалось ещё одно незавершённое дело, которое ему необходимо было сделать вдали от посторонних глаз. — Помнишь своё обещание? — Она с опаской посмотрела на него, задержав свой взгляд на его лице, а потом быстро отвернулась, залившись очаровательным румянцем. — Я не хочу этого, Дэвид, — шепчет она, прижавшись щекой к его груди. Дэвид тяжело и немного раздражённо вздыхает. — То, что ты хочешь или не хочешь, не имеет значения. Ты дала слово в обмен на мою любезность. — Его голос звучит нежно. В его словах она не чувствует угрозы, поэтому затихает, но не напряжённо и расслабляется. — Ты должна научиться сдерживать свои обещания, либо не давать их понапрасну. Не проронив больше ни слова, Дэвид прижимает Еву к себе. Ему необходимо было подготовить её к предстоящему перелёту, обсудить их дальнейшие действия с Тони и, наконец, собраться и, да поможет ему Бог, перестать проявлять слабину. В конце концов, это была тщательно спланированная месть, где не было место морали. Так почему бы ему ей не насладиться?