Boulevard of broken dreams

Не знаю, сколько я так просидела, прячась от Дэвида, но к моменту, когда он уходит, я буквально задыхаюсь от непролитых слёз. Как ни странно, но с титаническим трудом подавляя истерику бесконечно долгие минуты ожидания ухода Дэвида, я смогла совладать с большей частью разъедающих душу эмоций. И теперь, когда я встаю на затёкших ногах, с трудом удержав равновесие из-за сильного головокружения, я позволяю скатиться невыплаканным слезинкам по щекам, затеряться в спутанных волосах и навечно остаться забытыми. И всё. Больше не плачу. Он больше не сможет заставить меня страдать. Всё то время, пока я пряталась от Дэвида, вслушиваясь в его тяжёлое дыхание, я задавалась лишь одним вопросом: почему именно я? Почему всё дерьмо этой жизни происходит со мной? Я ведь только начинала жить, хотела доказать всем, что я что-то значу, что никогда не заслуживала такого отношения к себе. Мне так хотелось доказать девочкам из приюта, что они так жестоко ошиблись, чтобы потом узнать, как они сожалеют, что не ставили меня ни во что… Я так много хотела сделать. Я так сильно хотела начать жить, наслаждаться каждым мгновением, увидеть мир и просто быть счастливой. Я не сделала ничего плохого, чтобы заслужить всего этого. В те моменты моё состояние напоминало качели: эмоции то сильно захлёстывали меня, и мне хотелось разрыдаться от собственного бессилия, как я обычно это делаю — позорно и беспомощно, — то расхохотаться, потому что я дура, самая настоящая дура раз доверилась Дэвиду и позволила себе хоть на секунду поверить в блажь, которую сама же и выдумала. Мне до ужаса хотелось придушить Дэвида, заставить его страдать, чтобы он испытал хотя бы толику тех мучений, что пережила я, то хотелось вылезти из своего укрытия и умолять его отпустить меня. А потом мне становилось всё равно, буду ли я жить или умру, удастся мне выбраться из этого кошмара или нет, потому что заслужила каждое из пройденных мучений из-за слепой доверчивости, и лишь через страдания, может быть, до такой идиотки как я дойдёт, что нельзя быть настолько доверчивой дурёхой. Только со временем все мысли накрыла пелена холодного равнодушия, и ледяная пустота сковала всё внутри. Сейчас же я медленно поднимаюсь по ступеням, стараясь выстроить чёткий план действий в голове. У меня был только один выход — побег. Я могу полагаться только на себя в сложившейся ситуации. Мне необходимо найти свой паспорт и немного наличных, чтобы добраться до аэропорта и купить билет куда угодно. Я просто хочу уйти, спрятаться от всего мира и зализывать раны, которые даже со временем будут напоминать о себе. Быстро дёрнув ручку и потянув входную дверь на себя, я, затаив дыхание, заглядываю в комнату к Дэвиду. Он мирно спит, растянувшись на кровати и закинув одну руку на лицо. Я замираю, окинув его долгим, внимательным взглядом. Дэвида сломали даже больше, чем я думала. Раньше гадая, что же сделало его таким жестоким, я пыталась понять его. В некоторые моменты я даже, мать его, думала, что смогу простить его, помочь выбраться из той тьмы, в которую он погрузился, если бы он немного доверился и открылся мне. Оказалось, что он в этом никогда не нуждался. Дэвид жестокий, подлый, трусливый, жалкий… Плевать мне, что случилось в его жизни, что сделало его таким. Он всегда думал только о себе. Он просто не способен любить, защищать, заботиться. Он свихнувшийся монстр. Но разве это имеет сейчас хоть какое-то значение? На мгновение я замираю, встряхиваю головой, прогоняя ненужные мысли, а затем проскальзываю в тёмную комнату, ощущая знакомую дрожь по телу. Я не замечаю, как оказываюсь у письменного стола, как вытряхиваю всё содержимое ящиков и коробок хранения, с волнением пытаясь нащупать паспорт. Это напоминает мне о тех ощущениях, которые я испытывала в детстве, играя с детьми в прятки. Я никогда не хотела проигрывать, поэтому всегда умела выбрать самые потаённые уголки в приюте, где меня оставили. Не зная, найдут меня или нет, я испытывала ощущение неимоверного восторга, волнения и страха, эти ощущения сильно будоражили, и, признаюсь честно, именно ради них я всегда и затевала эти игры. Находясь в присутствии Дэвида, я всегда испытываю нечто подобное… Не удовлетворившись поисками, я на цыпочках направляюсь к шкафу. Стоит мне только приблизиться, как Дэвид ворчит во сне, заставив меня замереть от безграничного ужаса, но он, резко вздохнув, переворачивается на другой бок, и от облегчения, накрывшего меня с головой, я едва ли не грохнулась в обморок. Мой пульс учащается, а чувство тревоги возрастает с каждой секундой, когда я отодвигаю дверцу и оказываюсь гардеробной комнате. На мгновение, зажмурившись от неожиданно зажёгшегося внутри света, я теряю дар речи от потайной комнаты в шкафу. Здесь было столько вещей… Прикрыв за собой дверь и моля Бога, чтобы я не разбудила Дэвида, я принимаюсь осматривать содержимое бесчисленного множества ящиков. Открыв один из них, я быстро задвигаю ящик обратно, покраснев от смущения при виде некоторых приспособлений, напоминающих орудия пыток. Там лежат стеки, плети, наручники на длинных цепях, повязка на глаза и непонятные вещи, напоминающие затычки. Такие штуки я видела в одном интернет-магазине для взрослых, когда заглянула туда из чистого любопытства. Интересно, планировал ли Дэвид испытать это на мне? Если да, то он точно больной ублюдок. И всё же… На одной из полок я нахожу бумажник Дэвида и без зазрения совести вынимаю из него всё до последнего пенса. В остальном же, поиски документов не увенчались успехом. Раздосадованная безрезультатными попытками, я слишком сильно захлопываю дверцу гардероба и только потом понимаю, какую ошибку совершила. Сердце начинает барабанить в груди, грозясь вырваться наружу. Прикусив губу, я медленно перевожу взгляд на Дэвида, но его дыхание остается мерным и глубоким. Он явно проснётся ещё не скоро. Думай! Просто, мать твою, думай как этот кретин! Это поможет тебе отыскать паспорт и свалить от него навсегда. Скользя пальцами по мебели, я пытаюсь прикинуть, куда этот ублюдок мог спрятать документы. Старая как мир мудрость гласит: если хочешь что-то спрятать, положи это на самом видном месте. Однако я знаю Дэвида, а он слишком предусмотрителен и не будет полагаться только на удачу. Самое важное он всегда держит при себе. На одном из кресел я нащупываю смятую одежду. Уже порядочно паникуя, я оглядываюсь на Дэвида, заметив, что его громкое дыхание затихло, но он всё также мирно продолжает спать. Шаря в карманах рубашки, я нахожу только пару визиток, но когда я тянусь к брюкам, то замираю на мгновение. Что-то было не так. Они кажутся слишком тяжёлыми. Засунув руку в задний карман, я нащупываю кожаную кобуру… Это была пушка. Хренов огромный пистолет. Вынув его дрожащими, вспотевшими руками, я поражаюсь его весу. Я никогда не видела настоящего оружия, но с той ловкостью, с которой с ним обращались герои фильмов, я была уверена, что оно очень лёгкое. Внимательно оглядывая пистолет, мне приходится взять его двумя руками, потому что одной удержать его оказывается трудно. Интересно, он хотел пристрелить тебя из этой штуки? Часть меня отчаянно молит спрятать пистолет и никогда к нему больше не прикасаться, но вот другая обозлённая половина требует своего возмездия и как минимум одного изрешечённого Дэвида. — Какого хрена ты делаешь? — щёлкнув выключателем, зло спрашивает Дэвид. От неожиданности я вскрикиваю, едва ли не выронив пистолет, и поворачиваюсь лицом к Дэвиду. Мои огромные перепуганные глаза встречаются с его — прищуренными и очень сердитыми. — Зверушка, положи чёртову пушку на место. Дэвид ловко выскакивает из кровати и делает несколько шагов по направлению ко мне. Моим первым порывом было сжаться в комочек от испуга и попятиться назад, но вместе с тем сейчас я настолько взвинчена и зла, устав от бесконечной борьбы и неведения, с каким ужасом мне ещё предстоит столкнуться, потрясённая предательством Дэвида, разочарованная во всём и слишком озлобленная на весь мир, что не совсем контролирую бушующие эмоции. Увесистая сталь в руках придаёт мне сил и уверенности, прогоняя прочь сковавшие страхи и сомнения. Я вдыхаю воздух полной грудью и поднимаю пистолет правой рукой, целясь в Дэвида. Впервые я оказываюсь проворней. Впервые он проигрывает мне хоть в чём-то. — Ни шагу больше! Даже не смей, блядь, шевелиться, придурок! — истеричным голосом кричу я, угрожающе размахивая пистолетом. Я была не на шутку испугана. В таком состоянии я могла бы выстрелить только из страха. Поняв это, Дэвид замирает, внимательно наблюдая за мной. — Ева. — Он назвал меня по имени. Я так давно не слышала своё имя… Порой мне кажется, что лишь в редкие минуты Дэвид видит во мне человека. Я всхлипываю. — Пожалуйста, опусти пистолет и просто объясни мне, что произошло. — Он говорит тихим голосом, стараясь успокоить меня так, будто я напугана больше, чем он. Так оно и есть. Меня всю трясёт. Сердце в груди колотится слишком быстро, я едва удерживаю равновесие на ватных ногах, свободной рукой смахивая навернувшиеся на глаза слёзы. В комнате стоит абсолютная тишина, нарушаемая моим рваным, порывистым дыханием. Я нахожусь на пределе, в то время как Дэвид остаётся слишком спокойным. Вероятно, это не первый раз, когда его жизни угрожает опасность, но это первый раз, когда я угрожаю чьей-то жизни. И если в мечтах я наслаждалась каждым мгновением своего положения, испытывая ни с чем несравнимое удовольствие от мучений Дэвида, то реальность оказывается не такой радужной, как мне того хотелось. Сколько бы Дэвид не причинил мне боли и зла, как сильно бы я его ненавидела, но я не в состоянии причинить ему вред. Я просто не могу этого сделать. Дэвид делает шаг в мою сторону. — Дэвид, прошу тебя, стой на месте. Я не хочу тебе навредить. Просто дай мне уйти, но если ты будешь мне препятствовать, я буду вынуждена тебя убить. — Господи, Ева, никто никого не собирается убивать! Давай мы оба успокоимся, а потом я отвечу на все твои вопросы. Обещаю, я не стану тебя наказывать. Я не смогла удержаться от истеричного смеха. Замечательно, я снова оказываюсь в заложниках, несмотря на пистолет в руке. Мой разум услужливо подкидывает вереницу картинок своих наказаний, говоря мне, что если я позволю Дэвиду вновь выйти победителем, то он устроит мне ад на земле. — Что? Я не ослышалась? Никто не собирается никого убивать? Правда? — Я не могу удержать безумный хохот сквозь слёзы, ощущая, как меня с головой накрывают эмоции, а в груди зарождается комок невыплаканной часом ранее истерики, которая вот-вот грозит вырваться наружу, окончательно лишив меня выдержки и рассудка. В ярости я слегка надавливаю на курок, и наконец-то вижу подлинный страх Дэвида. Он весь напрягается и делает несколько шагов назад, внимательно наблюдая за оружием у меня в руке. — Как же ты мне надоел, слышишь?! Как можно быть настолько лживым сукиным сыном? Я слышала твой разговор, ясно?! Я знаю, что ты задумал! Я осторожно убираю палец с курка, благодаря Бога, что ничего страшного не произошло. Руку сковывает судорога в результате попытки удержать пистолет на одном уровне с плечом. Не справившись с тяжестью оружия, мне приходится взять его двумя руками. Всё это время я чувствую, как Дэвид внимательно смотрит на меня, а у меня нет сил посмотреть ему прямо в глаза, потому что я раздавлена огромным грузом переживаний, страданий, горьким разочарованием, которые отравляют меня, душат, заставляя задыхаться от невыплаканных слёз. Выражение лица Дэвида становится страдальческим, он опускает голову, тяжело вздыхает и делает это так, будто его волнует моя боль. В его глазах робко пробиваются грусть, печаль и раскаяние. Его взгляд, полный сожаления, вдруг вызывает в сердце щемящую боль, хотя я знаю, что это неправильно. Сначала мне кажется, что его взгляд хочет выразить так много, но затем… ничего. Выражение лица Дэвида вновь становится непроницаемым, и я опять ничего не понимаю. Я так устала от этого ничего… Я хочу что-то. Нуждаюсь в чём-то. — Ева… — Он делает шаг в мою сторону, примирительно выставив перед собой обе руки. В его голосе я слышу не только страх, но и заботу. Не знаю почему, но именно его беспокойство обо мне выводит меня из себя ещё больше. — О, я смотрю у нас тут суицидник! Ну же, давай, сделай ещё один шаг — и я с удовольствием пристрелю тебя! — Истерика тут же прекращается, сменяясь бесконечной злобой. Я ненавижу Дэвида. Ненавижу его в приступах ярости и жестокости. Ненавижу его проявление заботы и нежности. Но ещё больше я ненавижу Дэвида в те редкие моменты, когда он не в силах скрыть себя настоящего, и я вижу в нём человека. В такие моменты я верю, что ему не всё равно, что он способен защитить меня, а потом он другой — равнодушный, жестокий — и мне больно, до одури больно. Господи, да не найдётся в этом мире подходящих слов, способных описать хоть толику тех эмоций, которые затапливают меня, тянут на дно, душат, давят, заставляют захлёбываться и задыхаться. Голова Дэвида опущена, растрёпанные волосы лезут в глаза, скрывая их от меня, и мне хочется подойти и поправить взлохмаченные пряди, но я вижу его плотно сжатые губы и чувствую ту холодность, что веет от него. Мне так надоело, как мастерски он прячется за маской равнодушия и безразличия. Я хочу увидеть в нём хоть какую-то настоящую эмоцию. Нуждаюсь, чтобы он был искренним хотя бы последние минуты нашего знакомства. Дэвид вновь хочет сделать шаг. — Я знаю, о чём ты думаешь: «Борис Бритва? Этот тот Борис, который «хрен попадёшь»? А почему его зовут «хрен попадёшь»? Потому что в него хрен попадёшь, Ави!» Выражение лица Дэвида было бесценным. Где-то между обеспокоенностью и подозрительностью, из-за чего я на мгновение ликую, и неподдельной яростью, что тут же заставляет весь мой энтузиазм сникнуть. Слегка сдвинув брови в изумлении, он зло смотрит на меня как на умалишённую, собираясь мне что-то сказать, но из-за глубокого потрясения не находя ответа он то открывает, то закрывает рот. Наконец, справившись с собой, он потрясённо хмыкает. — Ева, пистолет не заряжен. — Если ты думаешь, что я ещё хоть раз в жизни поверю тебе, то ты ошибаешься! Но если ты вдруг на секундочку возомнил, что я не решусь проверить, кто из нас тут блефует, то ты явно меня нихрена не знаешь! Его губы растягиваются в едва заметной улыбке. Дэвид согласно кивает и опускает голову, пряча от меня выражение лица. От лёгкой заминки я скольжу взглядом по его футболке и зачем-то смотрю на боксеры. Ну, отлично! У него что, вечный стояк? — Я знаю, что у тебя в тумбочке хранятся наручники. Достань их и пристегни себя к кровати! А потом верни мне мой паспорт! И, мать твою, только без глупостей! На лице Дэвида расплывается знакомая порочная улыбка. Я смущённо отвожу взгляд от его боксеров, сгорая от стыда и злости, когда он застаёт меня за рассматриванием его единственной выдающейся и работающей извилины. — Ох, Ева, если ты пришла сюда за ЭТИМ, то могла бы просто сказать сразу. Дважды меня просить не надо. Серьёзно? Он бы позволил мне приковать себя? Ева, ну почему ты такая глупая? Сконцентрируйся! — Закрой свой рот и делай, что тебе говорят! — Улыбка сползает с лица Дэвида, сменяясь злым выражением лица, и я на мгновение забываю, что у меня всё ещё находится пистолет в руках. Сжав его сильнее, я нетерпеливо указываю им на ящик. — Живо! — Так мне сначала приковать себя к кровати или достать твой паспорт? Зверушка, ты всегда так много хочешь, что я не знаю, как удовлетворить все твои «хочу». — Его голос ещё хранит нотки веселья, но мрачное выражение лица подсказывает, что таймер его терпения начал обратный отсчёт. Я замираю. — Ээ… Пристегни себя к кровати и скажи, где хранится паспорт. Я не доверяю тебе, особенно когда ты на меня так смотришь. Услышав щелчок наручника и лязганье металла о прутья кровати, я позволяю себе расслабиться и облегчённо выдохнуть. Большая часть кошмара была позади. — Где паспорт? — В сейфе. — Где сейф? — В комнате. — В какой комнате, придурок? — цежу я сквозь зубы. Дэвид зло поджимает губы, стараясь прожечь во мне дыру взглядом полным ненависти, явно соображая, как выкрутиться. Признаюсь, было приятно наблюдать за его беспомощным состоянием. Наконец, он сдаётся. — Сейф за картиной у книжного шкафа. Аккуратнее с пистолетом, зверушка, можешь пораниться. — Я игнорирую его предупреждение и вмиг оказываюсь у картины. Ощущая себя героиней шпионских фильмов, я ввожу названный код и открываю тяжёлую металлическую дверцу. Внутри действительно лежит мой паспорт, рядом с ним находится ещё одна кобура, но поменьше, пару документов и старая, потрёпанная фотография женщины. Бесчисленные заломы свидетельствуют о том, что Дэвид то сминал фотографию в порывах ярости, то бережно распрямлял её, и проделывал это неоднократно. Сейчас же фотография запрятана в сейфе, что говорит, что Дэвида больше не трогают те отношения, которые его связывали с этой женщиной. Интересно, кто это? Мама? Если да, то я была права, у Дэвида действительно непростые отношения с родителями. В полумраке комнаты я не могу как следует разглядеть её лицо, поэтому тяну руку и хочу взять фотографию, чтобы рассмотреть получше. — Не трогай ничего, что там лежит. Это не твоё. Тебя разве не учили этому? — Голос Дэвида такой холодный и ревностный, будто я посягнула на святыню. Я согласно киваю. Я помню, что чужое нельзя трогать, как бы сильно порой этого не хотелось. Моя бдительность всё возрастает. Несколько секунд, когда Дэвид казался мне почти человеком, бесследно испаряются. Теперь же я вижу только неприкрытую, бушующую ярость. Уверена, сейчас он действительно мог бы пристрелить меня. Мои иллюзии насчёт Дэвида рассеиваются, и я окончательно прозреваю. Дэвид переполнен ненавистью и злобой, он никогда не вырвется из этого болота, и не было смысла думать иначе. Теперь-то я знаю, что каждое его лживое движение заранее просчитано. Он пользуется своей красотой, а я и рада была вестись на это. Он знает, как сдвинуть брови, чтобы изобразить грусть, как правильно посмотреть, чтобы я поверила в его сожаление. Даже в его долбанной манере говорить спокойно и уверенно проскальзывает иллюзия надёжности. Что уже говорить о его дурацкой растрёпанной прическе, которую мне хотелось поправить? Это тоже была провокация. Он манипулировал мной всё это время, дрессировал как глупую собачонку, а я угодливо плясала под его дудку. Ну уж нет, больше я не собираюсь вестись на эту фальшь. — Я заметил, ты любишь доминировать, зверушка. Так ты чувствуешь себя лучше? Он пытается меня спровоцировать. И умом я это понимаю, но справиться с вспыхнувшими в одно мгновение эмоциями не могу. Не в силах сдержаться, мне хватает одного мгновения, чтобы пересечь огромную комнату, оказаться рядом с Дэвидом, замахнуться и дать ему такую сильную пощёчину, что от силы удара мне простреливает плечо. В этот удар я вкладываю всю ту боль, скопившуюся во мне за долгие годы своих страданий. Его голова резко дёргается, и я вижу витиеватую струйку крови, стекающую из уголка разбитой губы, и след от пощёчины, хорошо виднеющийся даже в полумраке комнаты. Испугавшись реакции Дэвида, я отбрыкиваюсь прочь, но он сжимает меня за бёдра коленями и пытается опрокинуть навзничь. Царапаясь и цепляясь за его руки, я всё-таки падаю на спину. Пистолет выскальзывает из потных ладоней вместе с паспортом и отлетает в сторону. На мгновение мы оба замираем и поднимаем взгляд на скользящее по полу оружие, испугавшись возможного выстрела, но в отличие от Дэвида, я быстрее успеваю взять себя в руки. Ударив его коленом в пах, я ужом выползаю из его ослабившейся хватки, не желая быть пойманной и запертой в этом ужасном доме. — Клянусь, Ева, я заставлю тебя пожалеть об этом, — тяжело дыша, разъярённо рычит Дэвид, приложив руку к следу от смачной пощёчины. — Я жалею только о том, что ты появился в моей жизни. А это, — я указываю на его щёку, встряхнув гудящей от боли ладонью, — это тебе моя сдача за всё то, что сделал. Все эмоции, которые бушевали во мне минуту назад, постепенно начинают угасать, а на замену им приходит холодное отчуждение и безразличие. Больше не поворачиваясь в сторону Дэвида, я поднимаю паспорт с пола, прячу его в кармане с украденными деньгами, поправляю измятую одежду. Я медлю. Сама не знаю почему, но мне страшно уходить. Предчувствие чего-то ужасного требует меня остаться с Дэвидом. Возможно, меня настиг стокгольмский синдром, но мне кажется, что я совершаю страшную ошибку, сбегая. Руки дрожат от страха и волнения, когда я кладу ладонь на дверную ручку. Посмотрев на Дэвида через отражение в зеркале, я отмечаю, что выражение злости покинуло его лицо. Он выглядит потерянным, таким одиноким и чертовски грустным. Опустив ручку вниз, я открываю дверь, ощущая сумасшедшее биение сердца, вот-вот готовое пробить грудную клетку и выскочить. — Ева, — я замираю, но не оборачиваюсь, услышав взволнованный и одновременно печальный голос Дэвида, — не дай мне тебя найти. Потом… будет хуже. Я этого не хочу. Я больше не собираюсь задерживаться и реагировать на каждую провокацию. Была ли это угроза или просьба — мне всё равно, выяснять это я не собираюсь. Его попытка обмануть не трогает меня. Нет доверия — нет ожиданий. Есть только необходимость полагаться на себя и свои силы. Всё оказывается так просто. «Только не оборачивайся, не смотри на него», — вот единственная мысль, которая больно бьёт по вискам. Дэвида больше не будет в моей жизни. Каждый шаг всё дальше уносит меня прочь от него, от опасности, от боли и страданий, и я не остановлюсь, пока нас не будут разделять страны, моря и океаны. Я буду жить и обязательно его забуду. Выходя из дома на улицу, я ещё до конца не верю в происходящее. На улице наконец-то прекращается дождь, хотя было ещё довольно сыро и холодно, но я невольно улыбаюсь, видя в этом хороший знак. Я была свободна.