Boulevard of broken dreams

Мальчик был голоден. Это чувство не покидало его на протяжении мучительно долгого времени. Он был жаден до еды, до воды, до крова, до солнца и свободы. Мальчик не знал, что именно из этого он жаждал больше всего, но у него всё равно пока ничего не было. Только надежда, что скоро всё закончится, но это «скоро» не наступало уже слишком долго. С грустью окинув взглядом свою камеру, он сильнее обхватил колени и притянул их к урчащему животу, когда его лёгкие вновь начали разрываться от непроходящего кашля. В пещере было очень холодно и сыро. Его глаза давно приспособились к темноте, поэтому сейчас он мог разглядеть то, что не замечал вначале: вода струйками текла по каменным стенам, покрытым слоем мха, собиралась в трещинах на полу крохотными лужицами. Слабые отсветы луны на них — единственный источник света в кромешной тьме. Где-то рядом, наверху на втором этаже, была брешь в стене, пропускающая звуки внешнего мира и даже солнечный и лунный свет, который в определённое время суток мог достигнуть слабыми, едва заметными лучами его камеры. Иногда мальчик кричал во всё горло, в надежде, что его кто-нибудь услышит и придёт. Порой вместе с ним звала на помощь сестра, но, в отличии от мальчика, она быстро сдавалась, говоря, что всё бессмысленно. Обычно это заканчивалось либо сорванным голосом, либо наказанием. Вокруг стоит давящая тишина, изредка нарушаемая писком крыс, пьющих прямо перед носом мальчика. Он с завистью смотрел на них. Он бы и сам не побрезговал присоединиться к ним, если бы их не разделяла решётка. По началу, он испытывал леденящий ужас от такого соседства, особенно, когда одна из этих мерзких тварей укусила его, но со временем он к ним привык и уже перестал обращать внимание на их соседство. Иногда, пока крепко спала его сестра, он даже разговаривал с ними, и ему казалось, что они его слушали и понимали. Через какое-то время он обессилено опустился на влажный из-за сырости матрас, стараясь справиться с дрожью из-за озноба, а потом прикрыл глаза, впрочем, не увидев никакой разницы. Иногда мальчику казалось, что он научился спать с открытыми глазами из-за непрекращающейся тьмы. Он не знал, сколько времени находился здесь. Если раньше он ориентировался по количеству раз в день, когда его покормят, то теперь его мучитель, кажется раскусив это, приносил им еду, когда считал необходимым. Иногда мальчику казалось, что проходили дни, а тот человек так и не появлялся. Он вечно был голоден. Он рос, развивался, но организму не хватало тех скудных остатков, которые у мужчины язык поворачивался назвать едой. Его звали Лаки. Вернее, это было его прозвище, потому как его настоящее имя мальчик не знал. На вид мужчине было лет тридцать. Он был среднего роста, крепкого телосложения и с очень проницательным умом. Познания Лаки в английском были катастрофически ничтожны, а фантазии чудовищны. Он с радостью издевался над ними, заставляя унижаться, выпрашивая у него еду, иногда просто вымещая нескончаемую злобу, или напоминая про дом и рассказывая небылицы про их семью, порой доводя их с сестрой до истерики, которая подолгу потом не унималась. Со временем, когда истории стали не совпадать между собой, они поняли, что Лаки на деле не знал правду. Это их немного успокоило, но неведение было ничем не лучше лжи. Но особое удовольствие Лаки доставляло причинять боль мальчику. Из-за скудного знания английского основной формой общения Лаки был кнут и палка для побуждения мальчика к пониманию, или это был один из многочисленных способов усмирить разбушевавшегося ребёнка. Когда мальчик становился податливым, Лаки снисходительно давал им чуть больше еды и питья, но чаще он будто с цепи срывался и пытался всеми способами сломать его. Иногда он угрожал избить мальчика до смерти, порой обещал сделать страшные вещи с сестрой, если он не выполнит ту или иную его прихоть, но сестра всегда говорила, что её не трогали. Мальчик был мал и не понимал значение её слов, ведь иногда он слышал, как Лаки мог ударить её, после чего она плакала… Кроме Лаки здесь было ещё трое мужчин. Мальчик видел их редко, и они с ним не разговаривали и практически не причиняли вреда. — Дэвид? Дэвид, малыш, ты спишь? — испуганный голос сестры раздаётся из соседней камеры. С момента их похищения мальчик не видел её. Он слышал её голос, подолгу разговаривал с ней, хотя раньше считал её совершенно невыносимой, часами вслушивался в её шаги и дыхание, но видеть её он не мог из-за расположения камер. Это была одна из издевательских идей Лаки — поселить их рядом и в то же время так далеко друг от друга. Порой мальчику казалось, что на самом деле он сошёл с ума и сидит в этой кромешной темноте совершенно один, а голос — это плод его разыгравшегося воображения. Но сестра каждый раз убеждала его, что будь это так, то он бы ещё услышал голос мамы, папы, брата. Мальчик и рад был согласиться, но… он так скучал по маме. Он начал забывать её голос, внешность, улыбку… Он слишком много начал забывать. — Нет, — грустно отвечает мальчик, сильнее прижав колени к урчащему животу, впервые радуясь, что сестра не могла его видеть: он выглядел жалким и одичавшим. Порой ему казалось, что он уже ничем не отличался от свиньи — давно не мытый, поедающий остатки еды с пола, когда ему приносили и позволяли прикоснуться к пище, запертый в клетке на потеху Лаки и его дружкам, бесполезный, никому ненужный. Жалкий. — Как тебя зовут, скажи мне?! Назови своё имя! Мальчик грустно вздохнул, но молчал. — Назови мне своё имя! Не смей молчать! Имя… Как много в нём было. Раньше мальчик не понимал, какую силу оно в себе несёт. Лаки не обращался никогда к ним по именам, дав премерзкие клички «свинья» и «невинная шлюшка», желая унизить, стереть их как личности, вбить им в головы, что они чистый функционал, выполняющий роль потехи. Мальчика он ненавидел сильнее. Непонятно за что, но мальчик на уровне инстинктов чувствовал это. Больше всего на свете мальчик жаждал свободы. Неизвестно как, Лаки всегда знал об этом. Именно по этой причине мальчика и называли свиньёй, в то время как к девочке он редко обращался даже по прозвищу. Это делалось для того, чтобы унизить его достоинство и сделать всё возможное, чтобы он уже больше никогда не стал человеком. Чтобы заставить его чувствовать себя ниже человеческого существа. Если по началу мальчик противился и всячески бился с Лаки, желая отстоять себя, доказать в первую очередь себе, что это ложь, то со временем, не в силах терпеть непрекращающиеся удары палкой, он соглашался и примерял на себя роль, в которой хотел видеть его Лаки. Порой мальчику казалось, что вместе с именем пропадал и он сам. С потерей имени умирает и человек. Его сестра знала об этом, поэтому так яростно боролась за мальчика, заставляя его помнить. Жить. Не терять надежду. Поэтому Лаки никогда не мог его сломать. Мальчик хотел жить… Он не мог позволить себе умереть никем. Только не так. — Скажи мне, как тебя зовут? Скажи! — Дэвид… — прошептал он сухими, потрескавшимися губами с запёкшейся корочкой крови в уголке. По ощущениям с произнесённым именем в нём что-то пробудилось. И это что-то отчаянно требовало свободы, поэтому побуждало Дэвида к любому действию. Нужно было сделать что-то. Хоть что-нибудь… Мальчик резко поднялся, игнорируя боль во всём теле. Им двигала жажда свободы, которую ему преграждала металлическая решётка, но это было неважно. Дэвид чувствовал, что он был свободен и, главное, жив, а это ощущение дарило ему силы на многое. — Меня зовут Дэвид! — произносит он так громко, чтобы услышала сестра. — Хорошо, Дэвид, — он понял, что она улыбалась сквозь слёзы. — А меня? Дэвид вздрогнул. Ему никогда не надо было напоминать об этом. Он не позволит себе забыть. — Эбигейл. Тебя зовут Эбигейл! Эби! — кричал Дэвид. Даже, казалось бы, такая мелочь вызывала его восторг. В этой кромешной тьме внезапно стало легче дышать. Дэвид чувствовал эйфорию, растекающуюся по его вялому телу, но несмотря на слабость, он вдруг понял, что если приложить чуть больше усилий, чем обычно, он сможет побороть самого Лаки, выбраться, спасти сестру и вернуться домой к маме. — Хорошо, Дэвид. Как ты себя чувствуешь, малыш? Ничего не болит? Он тогда сильно тебя приложил, ты несколько часов не отвечал мне… — Дэвид прикрыл глаза, пытаясь представить перед собой сестру. Было несложно. Когда вокруг тебя тьма, только фантазии и помогали её разнообразить. Фантазии — это всё, что позволяло держаться за реальность. Дэвид давно потерял ощущение времени. Он не знал зима или лето сейчас, сколько времени прошло с их похищения — недели, месяцы, годы? Он остался за гранью часов, где нет ни вчера, ни завтра, где одно мгновение точь-в-точь такое же, как миллионы других. Здесь не менялось ничего. Только тьма, страх и боль были его верными спутниками. Лишь благодаря Эби он ещё держался. — Всё хорошо, — соврал он, с сухим хрипом откашлявшись. Он начинал подозревать, что подхватил простуду, что было совсем неудивительно. — Глаз почти зажил, рукой уже не больно шевелить. Я в порядке. Холодно немного, но терпимо. А как ты, Эби? — Тоже в порядке. Скучаю по тебе сильно-сильно. Даже обняла бы тебя, маленький засранец, — шмыгнув носом, сдавленным голосом произносит Эби. Дэвид грустно улыбнулся. Он бы тоже её обнял и никогда больше не обижал. Дэвид, наконец-то, научился ценить и уважать свою семью. — Есть хочется. Он давно не приходил. Дэвид, вдруг он не придёт? Дэвид не знал, что на это сказать. Как бы это не было нелепо, он сам с нетерпением ждал Лаки. Ненавидел его всей душой, мечтал убить, но всегда ждал. — Придёт, Эби. Папа учил, что у неудачников, как он, единственной радостью является издеваться над слабыми. Он полный неудачник, поэтому всегда приходит. Будто в подтверждение его слов послышался скрип открывающегося наверху засова. В тишине гулко раздаются неспешные шаги, а ещё через несколько минут глаза режет ослепительный свет фонаря. Мальчик зажмурился, потёр кулачками глаза, а потом заставил себя с жадностью смотреть на свет. Послышалась знакомая возня: каждый раз, когда Лаки приходил кормить их, он ставил перед решётками камеры стакан с водой и покоцанную миску с едой, после чего оглядывал их злобным взглядом и уходил. — Скажи спасибо, шлюха! Дэвид зло сжал кулаки, мысленно расчленяя этого ублюдка. Он мечтал поменяться с Лаки местами, мечтал видеть его мучения, наслаждаясь этим. — С-спасибо, — робко пробормотала Эби и, судя по звукам, отползла в сторону в камере подальше от Лаки. Почувствовав запах еды, Дэвид не смог сдержаться. Ведь с момента его последнего перекуса прошло очень много времени. Ему почудился даже запах мяса. Лаки сегодня был как никогда щедр. Интересно, с чего бы это? Дэвид не верил в такую неслыханную благотворительность. Когда перед клеткой швырнули миску и небрежно опустили стакан, расплескав капли драгоценной жидкости, Дэвид, не поднимая взгляда на Лаки, кинулся к еде, с жадностью запихивая в себя острое, чересчур перчёное мясо, особо не прожёвывая его, а глотая целыми кусками. Еда обжигала ему рот, щипала воспалённые дёсна, отдавалась зудящей болью на языке, нёбе, но Дэвиду было совершенно всё равно, потому что чувство голода было сильнее боли. Дэвид не предвидел надвигающегося удара. В мгновение, когда его рука тянулась за ароматным хлебом, Лаки с ноги ударил его по руке, громко хохоча над разревевшимся мальчиком. Дэвид плакал не от боли, а от ужаса, что он опрокинул стакан, и теперь ему ещё несколько суток быть без воды. Он испугался, что не выдержит и умрёт. Он не мог оставить Эби одну… Он должен спасти её. — Заткнись! — Это слово было произнесено на незнакомом языке, но Дэвид понимал его значение, потому как Лаки часто произносил его, когда он плакал или начинал кричать. Дэвид рукой закрыл рот, пытаясь заставить себя дышать через нос, чтобы успокоиться. — Пожалуйста, не бейте его! Прошу вас, умоляю, оставьте его в покое! Дэвид, Бога ради, не провоцируй его! ДЭВИД! — крики сестры выворачивал его внутренности наизнанку. Дэвид всеми силами заставил себя успокоиться. Он вновь проигрывал: страху за Эби, за себя, голоду и собственной слабости. Не удержавшись, он посмотреть на Лаки. Зря. В одно мгновение Лаки нанёс ему удар ботинком по лицу, задев тарелку с едой. Его рот моментально наполнился кровью и пылью. Соединяясь с привкусом пищи во рту, всё это превращалось в ужасную смесь. Дэвида затошнило, но он заставил себя сдержать рвотный позыв — неизвестно, когда ему ещё удастся поесть. Пытаясь дышать через нос, он чувствовал кровь, стекающую по задней стенке горла. Пить ему больше не хотелось. Откровенно говоря, он так и не понял, за что его ударили, чтобы не повторять этого в будущем. Пребывая в мучительной агонии голода, бесконечной боли, выворачиваемый наизнанку душераздирающими криками Эби, скованный тисками всепоглощающего ужаса и страха, он по-прежнему чувствовал остроту пищи, все ещё находящейся во рту. Дэвид сглотнул. Плотно закрыв глаза, застланные алым маревом боли и крови, он начал с жадностью поднимать с пола разбросанную еду и запихивать её в рот, пока на неё не позарились крысы. Жжение во рту стало в два раза сильнее из-за открытых ран в полости рта. Но он, по-видимому, был всё ещё слишком голоден, чтобы обращать на это внимание. — Ты даже ешь, как свинья, — почти ласковым тоном произнёс Лаки, а затем ударил его с размаху вновь. Дэвид так и не смог заставить себя отползти от еды. Сначала он слышал гул в голове. Эби кричала, молила о чём-то, звала его по имени, требовала ответить, но эти звуки постепенно растворялись в затягивающей его на дно бесконечной тьме. Дэвид перенёсся в мир снов — редких, но от этого ещё более желанных. Там он видел маму. Она нежно перебирала ему волосы, рассказывая перед сном сказку. Он не слышал её слов, просто следил за тем, как шевелятся губы, иногда растягиваясь в улыбке. Во сне он был счастлив, поэтому долго не возвращался. За Еву потребовали выкуп. Эти ублюдки даже и не собирались помочь ей. Один из этих мерзких байкеров, Свисток, вернее, обмякшая, с трудом дышащая, но всё ещё живая туша, с ужасом забился в угол, бормоча себе под нос что-то нечленораздельное в полуобморочном бреду. Дэвид вернулся обратно в бар, где взял след своей беглянки, только чтобы разузнать всю информацию. Кто же знал, что впервые удача улыбнётся ему? Свисток заехал очевидно к девушке. Он был пьян и в разговоре упомянул про блондинку, на доверчивости которой они собирались поживиться, и на его беду Дэвид услышал это и был слишком нетерпелив, чтобы вести вежливый разговор. Этот подонок собирался выручить часть неслыханной суммы, если поможет доставить то, что принадлежит ему, в министерство иностранных дел. Если быть точнее, то они не были уверены, что у Евы была возможность найти такие деньги, поэтому собирались требовать выкуп от него. — П-пожалуйста… — Дэвид бросает равнодушный взгляд на девушку, сидевшую в углу и державшую за руку байкера, и сразу же узнаёт грустное и умоляющее выражение на лице. Точно так же смотрела на него Ева, с ужасом ожидая его решения. В некотором роде, именно воспоминания о ней заставляют его смягчиться, и, почувствовав, как внутри что-то болезненно сжимается, он вынужден отвести взгляд. — Напиши мне адрес! Живо! — Дэвид с нескрываемым хладнокровием наблюдает, как девушка в панике начинает рыться в своей сумочке в поисках ручки и бумаги, как она присаживается рядом со Свистком, и как тот издаёт кряхтящие звуки, с трудом царапая на клочке название улицы и номер дома. Выкуп. Они хотят получить за неё выкуп. Они держат её только ради денег, значит, им плевать на закон. Хаммер показался Дэвиду трусливым и жестоким, а такие люди могут делать страшные вещи. Дэвид не понаслышке знает про это. Что они могут с ней сделать? Что они делают с ней сейчас, в эту минуту? Разозлившись, Дэвид с трудом сдерживает себя, чтобы не пнуть байкера по носу. Эмоции… С появлением Евы их стало слишком много. Они были разными, давно позабытыми, но такими знакомыми, яркими, сильными и насыщенными. Тони учил его, что эмоции нужно применять только при установлении контроля, выживании и достижении своих целей. Сейчас Дэвид сбит с толку и, очевидно, заново вспоминает уроки о том, в чём, по его мнению, он достиг определённого успеха. Подняв с пола окровавленный клочок бумаги, он смотрит на девушку, которая напрягается, но выдерживает его взгляд. Она держится достойно. Очевидно, и не через такое проходила. — Ты же знаешь, что обращаться в полицию будет глупо? Она кивает. — Хорошо. Увези его и постарайтесь исчезнуть, если хотите жить. Если предупредите Хаммера или ещё кого-то — я вас выслежу, и вас будет ждать та же участь. Вероятно, байкеры были вооружены. Ему следует сделать то же самое. Нужно было найти ещё несколько человек и напасть, когда они будут ждать этого меньше всего. Оказавшись на улице, он тянется за сигаретами. Дэвид был встревожен. Сильно. Но, к его удивлению, его впервые волнует не собственная судьба, а судьба человека, никак не относящегося к его семье. Она была важна. Нет, не для мести, ни в коем случае. Она была важна ему. Он чувствует, что несёт за неё ответственность. Он не мог допустить, чтобы с Евой что-то произошло. Пора было прекращать играть в этот бессмысленный акт жертвенности и спасти эту маленькую глупую дуру.

***

Меня окутывает лёгкий дурман. В голове блаженная пустота, и я с трудом держусь за реальность. По ощущениям тело такое ватное и бесформенное, будто растекается по матрасу, на который я приземлилась. Я едва могу поднять руку, не в силах сдержать глупую улыбку, расплывшуюся на лице помимо воли. Эта сука мне что-то подмешала в еду… Почувствовав, как к горлу подкатывает тошнота, я с трудом поднимаюсь на ноги и шатающейся походкой пытаюсь как можно скорее добраться до туалета. Спускаясь на первый этаж, я игнорирую глупые смешки оставшихся на моей страже уродов, каким-то чудом добираюсь до ванной, где на дрожащих ногах падаю перед унитазом и меня выворачивает наизнанку несколько раз. Я слышу, как они хохочут, крича мне что-то в дверь, которую я не успела запереть. На моё счастье, мне на них совершенно наплевать. Если уж меня не волнует, что держась за края унитаза, я касаюсь чьей-то мочи, то что говорить про их безмозглые выкрики? Придурки. Шатаясь и едва ли не падая на кафель, дрожащими руками я поворачиваю кран в сторону, опускаю руки под ледяную воду и со всей силы больно тру лицо, стараясь прогнать этот дурман. Громко всхлипывая, давясь слезами и ненавистью, я пытаюсь заставить себя не провалиться в сон, затягивающий меня в пропасть. Мне не следует терять бдительность и доверять кому-то, особенно после того, что уже сделала Сьюзи. Я вымотана и истощена, силы стремительно покидают меня, оставляя за собой только слабость и дрёму. Мне нужно было бежать сломя голову после случившегося, и, конечно же, мне следовало лучше пытаться побороть действие наркотика, от которого я всё-таки отключилась… Мне снится странный сон, если точнее, то какие-то ощущения. Кто-то скользит пальцами по губам, гладит по шее, жадно рыщет руками по бёдрами. В этих невесомых, но требовательных касаниях столько желания и похоти… Во сне я что-то недовольно ворчу, прося больше не трогать меня, пытаюсь скинуть руку с себя и резко переворачиваюсь набок. Мои мысли кажутся спутанными, рваными, пока я нахожусь между границей сна и реальности, постоянно паря в полёте. Ощущение чьих-то прикосновений начинает усиливаться, кто-то хватает меня за грудь и со всей силы сжимает, расхохотавшись и сказав что-то явно смешное, потому что ещё несколько мужчин начинают смеяться над его шуткой. Мне больно. Именно боль начинает затягивать меня обратно в сознание. Голова жутко гудит, и я слабо дёргаюсь в крепких руках в попытке вырваться. Язык кажется непослушным, он никак не реагирует на мои команды. С трудом распахнув глаза, я вижу перед собой Хаммера и ещё двух мужчин рядом с ним. — Тшш, только не шуми. Ты же не хочешь разбудить весь дом? К нам ведь тогда присоединится кто-то ещё. Вряд ли тебе это понравится. — Я не верю своим ушам. Это Сьюзи. Я пытаюсь отпихнуть её от себя, но мои руки такие вялые и слабые, мне кажется, что я как будто пьяна, поэтому не в силах сопротивляться грубым рукам, шарящим по телу. Как я могла такое допустить? Как могла… Я предпринимаю попытку закричать во всё горло, но мой приглушённый вскрик вряд ли вообще мог услышать кто-то за пределами крошечной ванны. Что эти сволочи ещё задумали? — Билли, надо поспешить, а то она слишком бойкая! — с каким-то щенячьим восторгом произносит Хаммер, не отрывая от меня похотливого взгляда. Я шумно дышу, предпринимая ещё одну попытку вырваться из бесчисленного множества рук, которыми меня удерживают четыре человека. — Я бы с удовольствием, но Косяк никак не может определиться, с какой стороны хочет присунуть. — Я жалко скулю при этих словах, не в силах поверить, что это на самом деле происходит со мной. Мой умоляющий взгляд лихорадочно бегает по их равнодушным лицам, пока они переговариваются между собой. Я пытаюсь им что-то сказать, но горло перехватывает, едва слышные слова получаются рваные, разрозненные. Я просто не знаю, что делать. Как мне их остановить? — Замётано, приятель, — хохочет Билли вместе с остальными. Им смешно. Таким, как они, всегда весело издеваться над теми, кто не сможет дать сдачу. Я чувствую, что если они воспользуются мной в качестве сексуальной игрушки, то это станет моей последней каплей. И осознание, что это уничтожит меня, давит, как могильная плита. Я беспорядочно начинаю колотить их руками, мыча бессвязные мольбы и угрозы, но мне на рот ложится огромная ладонь, перекрывая доступ к кислороду. Меня так колотит, что я слышу стук собственных зубов. Мои попытки вырваться такие жалкие и вялые, мне с трудом удаётся двумя руками оторвать чью-то ладонь с груди. Царапаясь, я вымещаю в этих яростных попытках защитить себя всю адскую смесь боли, злости, отчаянья и едкого страха, которые испытываю. Но силы стремительно покидают меня, как воздух из воздушного шарика, меня с силой хватает за кисти Сьюзи и зажимает их между коленей. Я в нескончаемой панике пытаюсь драться ногами, выползти ужом из хватки, но из-за нехватки кислорода постепенно начинаю обмякать. Сквозь слезы мне сложно различить выражение их лиц, сфокусировать взгляд на руках, когда слышу треск рвущейся ткани рубашки. Я только несчастно всхлипываю, когда с меня грубо стягивают джинсы, слишком хорошо понимая, что никакие просьбы и уговоры сейчас не помогут. Не теряя времени, Косяк наклоняется к груди и впивается со всей силы в сосок, царапая кожу бородой. Сьюзи сильнее дёргает меня за руки, едва ли не разорвав связки в предплечьях, пока я предпринимаю ещё одну попытку вырваться. Мой разум уже окончательно прояснился, и в нём начинают проигрываться кошмарные сценарии, которые никоим образом не помогают мне успокоиться и найти способ выбраться из этой ситуации. Если кто-то из этих ублюдков сделает что-то со мной, то я клянусь, их смерть будет не из лёгких. Никто никогда меня так не тронет. Больше я не допущу этого. — Ну-ну, цыпа, потише, — успокаивающим тоном бормочет Хаммер, удерживая меня за ноги, но я всё-таки умудряюсь заехать ему в живот. Ему не больно. Он смеётся. А я уже задыхаюсь от боли и слёз. — Да чего ты ломаешься-то? Все и так поняли, что ты шлюшка того богатого парня. Или у вас с ним были такие игры в постели? Мне хочется их убить. Хочется видеть, как они мучаются в непереносимой агонии, моля о смерти, которая наступит только в момент, когда я этого захочу. Впервые я осознаю, что даже жестокость бывает разной. Эти люди — обезумевшие, будто сорвавшиеся с цепей бешеные звери, ещё каким-то чудом избежавшие мучительной смерти, которую они заслуживают. Когда Сьюзи заталкивает мне в рот грязную футболку, Билли приподнимает меня за руки и усаживает сверху на Хаммера, широко раздвигает мне ноги, устраиваясь рядом. Сьюзи тянется ко мне и под улюлюканье и свист начинает трогать меня за грудь, покусывая зубами, руками трогая живот, пока я, визжа в кляп, дёргаюсь в попытках вырваться. Было стыдно находиться перед ними голой и участвовать в этом унизительном спектакле. Я жалобно кричу и плачу, а мои звуки отчаяния тонут в пространстве равнодушных к этому людей. — Зафм?.. Дл чго ты эт… делшь? — нечленораздельно мычу я Сьюзи. Она понимает меня. Поднимает бешеный, дикий взгляд, полный безумного веселья. Она выглядит так, словно в панике, но при этом в выражении её лица я вижу чистую похоть и злость. Эта дрянь наслаждается процессом даже больше, чем эти мужчины. — Отпфтите меня! Не смей… к… мне прикстся, ты, урд! — Меня всё равно никто не слушает и не понимает. В этой атмосфере безумия, страха и морального гниения я погибаю, мучаясь не только от того, как выкручивают моё тело в неестественной позе, но и от душевной боли, обволакивающей меня алым маревом. Билли заламывает мне руки за спиной, устраиваясь сзади, пока Хаммер вжимается в меня членом и пытается заставить опуститься вниз. Я дёргаюсь назад, ягодицами упираясь в стояк Билли, но он сильнее сжимает мне руки одной ладонью, почти выворачивая их из суставов, и пытается толкнуть меня за поясницу обратно на Хаммера. Я яростно пытаюсь вытолкнуть языком кляп изо рта, когда Косяк встаёт напротив, резко дёргает меня за волосы, вырывает кляп и двумя пальцами зажимает нос, преграждая доступ к кислороду. От неожиданности я не успеваю вовремя сомкнуть губы, и мне сразу же запихивают грязный член в рот. Я никогда не видела мужчину голым, хотя и имела небольшой опыт, хоть оба раза и происходили не совсем по моей воле, но то, что происходит со мной сейчас вызывает самое настоящее отвращение. Я не могу дышать от той бешеной скорости, с которой Косяк врезается мне в глотку, вызывая рвотный рефлекс. Он, наверное, суицидник или умалишённый, раз додумался сделать это. Не задумываясь ни секунды, одним быстрым движением я так сильно сжимаю зубы, что слышу хруст и чувствую, как кровь брызжет мне в рот. Его нечеловеческий вопль был слышен по всему дому. Косяк наотмашь ударяет меня по лицу, сам упав на пол, воя и скуля от боли. Ещё через мгновение кто-то со всей силы ударяет меня в живот, и я отлетаю назад, больно врезавшись спиной в стену. — Что ты сделала? Что ты сделала? — с ужасом кричит Косяк, валявшийся на спине и держащийся окровавленными руками за прокусанный и, по всей видимости, сломанный член, синеющий прямо на глазах. — Ах ты маленькая дрянь! — кричит Хаммер и хватает меня за волосы, впечатывая лицом в пол, после чего я слышу хруст собственного носа, когда он с ноги ударяет меня по нему. Кровь заливает глаза, лицо, рот, пока я пытаюсь не провалиться в беспамятство, но на меня сыпется град непрекращающихся ударов. Они пинают меня по рёбрам, бьют по животу, спине, ногам, непрекращающийся град ударов кулаков обрушивается на лицо. Я чувствую, как хрустят и ломаются рёбра, и от этой выворачивающей наизнанку боли из лёгких выбивается воздух, а у меня нет сил даже вскрикнуть. — Вы с ума сошли! Прекратите! — в панике кричит Сьюзи, пытаясь оттащить от меня Билли, но он со всей силы толкает её в грудь, и она спотыкается о Косяка, врезается в стену, медленно оседает на пол, смотря на меня глазами полными ужаса и страха. Меня сильно трясёт. Чувствую, как болит тело, на которое сыпятся непрекращающиеся удары. Хотя болит — это слабо сказано. Я вся залита собственной кровью. Они что-то кричат, но я этого уже не слышу. Я никогда не могла предположить, что в людях может быть столько ненависти и жестокости… Они переполнены ими, выплескивая их на меня, заставляя корчиться в нестерпимых муках. Я часто-часто хриплю, давясь воздухом, по-детски обнимаю себя руками за колени и прячу голову, пытаясь защититься. Я слышу ещё один треск рёбер, но больше пугает количество крови, которой я начинаю отхаркиваться. Наверное, это и есть мой конец — такой же нелепый и печальный, как и вся моя жизнь… — Что вы наделали, ублюдки? — слышу, словно сквозь толщу воды, крик Койота, прибежавшего на вопли. Меня бьёт крупная дрожь. Голова безвольно падает вниз, я прикрываю отяжелевшие веки, всхлипываю, и теряю наконец сознание.

***

Кровь хлестала из носа Дэвида, и он никак не мог её остановить. Она заливала рот, стекала по подбородку, шее, ключицам, вниз на разодранную в клочья рубашку, мерным постукиванием капала на бетонный пол. Было больно. Но Дэвид испытывал примитивное, животное удовольствие, испытывая выворачивающую наизнанку боль. Она была восхитительно приятной. Чувствовать её означало, что он был ещё жив. Всё ещё жив. И если он мог справиться с болью, контролировать свою реакцию на неё, заставить её работать на себя, а не против, то тогда он был свободен. Зло посмотрев на Лаки, Дэвид выдержал его взгляд и не отвёл глаз, хотя инстинкты самосохранения на все лады вопили ему отвернуться и заползти обратно в угол. Лаки любил видеть его слёзы и страх, а последнее время Дэвид упорно отказывался демонстрировать это. Ему доставляло особое удовольствие, каким разъярённым и беспомощным становился в такие моменты Лаки. Он больше не мог заставить его испытывать страх, бояться боли или просто бояться, и это заставляло Дэвида гордиться собой. Но сегодня Лаки дошёл до точки кипения. Не имея возможности причинить Дэвиду настоящую боль, уничтожить его, он всё-таки нашёл уязвимое место и решил действовать через Эби. У Дэвида было дурное предчувствие, из-за бесконечной темноты его слух стал таким чутким, что ему чудились вопли где-то наверху, поэтому он долго кричал во всё горло, срывая связки, но не сдаваясь. — Где Эби? Покажи мне её, трус! — От полученной пощечины у Дэвида зарделось лицо, но он, сжав кулачки, остался равнодушен к боли. Он свободен, напомнил он себе. Подняв спокойный, непоколебимый взгляд, он встретился с бешеными глазами Лаки. Это была обезумевшая псина, не достойная не единого всхлипа или «пожалуйста». Кажется, спокойствие Дэвида разозлило Лаки ещё больше. Он и вправду достал ключи, отпер камеру и за волосы поволок его по коридору куда-то наверх. Из-за длительного обездвиженного состояния Дэвид с трудом держался на ногах, а из-за скудной кормёжки и вовсе начал распухать от голода. По правде говоря, Дэвид подозревал, что ему осталось недолго, поэтому ничего не боялся. Страх был присущ тем, кому было ради чего жить. Дэвид давно перестал бояться. Озираясь по сторонам, Дэвид, затаив дыхание, внимательно изучал слишком огромное, по его меркам, помещение, впервые оказавшись за пределами своей крохотной камеры, когда услышал надрывные вопли Эби. Дэвид вздрогнул. Его выдержка пошатнулась. Но он постарался остаться спокойным. Если он выдаст хоть толику тех эмоций, из-за которых разрывалось сейчас его сердце на кровавые ошмётки, то Лаки так просто его не оставит и будет издеваться над Эби снова и снова. Главное — не закричать, не показывать ему свою боль. Сейчас он уже жалел, что позволил себе бросить вызов Лаки… Но когда мальчика за шкирку швырнули в подсобное помещение, он упал на пол и был не в силах подняться. Когда Лаки резко дёрнул его за волосы на затылке, заставляя поднять голову и открыть глаза, он не смог сдержать раздирающий вопль, переполненный боли и отчаяния. В лунном свете, заливающем комнату, мальчик увидел на залитом кровью полу Эби. Вернее, он не сразу узнал её: на полу лежала слишком хрупкая, походящая на скелет, едва дышащая девушка, грязные, спутанные волосы прикрывали её лицо, поэтому поначалу Дэвид с облегчением подумал, что это не его сестра. На дрожавшем окровавленном теле не осталось живого места, оно сплошь было покрыто синяками, усеяно бороздами от плети. Мягкое лунное сияние отражалось на залитой кровью шее, груди, животе, бёдрах, освещая своим светом засохшие полоски спермы. Между её ног валялась бутылка, и мальчик с благоговейным ужасом наблюдал, как с горлышка медленно стекали кровавые сгустки, смешиваясь с кровью на полу. Мальчик понял, что произошло… Это было уже слишком. Он не мог на это смотреть. Всё, что произошло с Эби, всё это его вина. Каждая капля её крови, каждое мгновение её боли на его совести, и ему никогда не удастся исправить случившееся. Он стремился спасти её, но сам же обрёк на чудовищные муки. Обессилено опустив голову на пол, мальчик впервые за долгое время заплакал. — В чём дело? Разве тебе не нравится? — хохоча, с жутким акцентом спросил Лаки, вновь грубо дёрнув мальчика за волосы и заставив смотреть на сестру. — Гордыня — вот проблема вашей расы. Вы думаете, что вам позволено всё, но стоит лишь указать на ваше место, и вы начинаете скулить, как побитые псы. Мальчик с трудом сдерживал крупную дрожь, сотрясающую тело. Он не слышал слов Лаки, не видел ничего вокруг, кроме Эбигейл. Когда Лаки пнул её в спину, её тело безвольно дёрнулось, но Эби никак не отреагировала, только волосы спали с глаз. Мальчик был не в силах оторвать взгляда, слишком онемевший, шокированный и парализованный болью и страхом. Эбигейл смотрела на него обезумевшим, безжизненным взглядом, не реагируя ни на крики мальчика, ни на хохот Лаки. Её разум был где-то далеко-далеко, глаза такие огромные, дикие, она улыбнулась безумной улыбкой, и истеричный смех сорвался с её губ, отдаваясь о стены многократным эхом… У мальчика мгновенно начало щипать в глазах, и он часто-часто заморгал, чтобы прогнать слёзы. Пусть она перестанет! Бога ради, пускай она всё это прекратит! Она же его якорь, спасший его не от одной бури. Тот яркий луч, связующий их вместе, озаряющий тьму, согревающий обледенелую душу. Только Эби давала им обоим силу и надежду, которую никаким способом нельзя было выбить, вытравить. Эби его основа, неотъемлемая часть его самого, благодаря которой он выжил, не потерял рассудок, что бы ни происходило. Но если сейчас её не станет, то исчезнет и надежда, а вместе с ней — Дэвид, и останется только мальчик — лишь оболочка, наполненная страданием и жгучей агонией. И пускай это было трусливо, низко и эгоистично, пускай многие осудили бы его за эти мысли, но он устал, он так много пережил и сейчас понимал, что не вынесет в одиночку и дня. Больше всего на свете мальчик боялся остаться один в этой чудовищной, ледяной, непроходящей темноте. Он не мог этого допустить. Не мог позволить победить Лаки. Он убьёт его… Он не смог защитить сестру, но отомстить за неё стало его целью. Он рискнёт ради Эбигейл. В ярости, он схватил бутылку с пола, перепачкав пальцы кровью Эби, и бросился на Лаки с животным воплем. Но разве у него был хоть какой-то чёртов шанс? Несмотря на свой рост, Дэвид был вымотан, слишком слаб и неуклюж, поэтому Лаки без особых усилий оттолкнул его от себя, и он упал навзничь и больше не смог подняться, задыхаясь, давясь слезами и ненавистью. Посмотрев на Лаки, Дэвид напрягся, взгляд мужчины был безумным, но к этому безумию примешивалось веселье и похоть… — Убьёшь меня? — Нет, слишком просто. Я хочу, чтобы ты сам умолял меня о смерти. Это будет просто… и весело. — С этими словами, Лаки в считанные секунды оказался рядом, пнул Дэвида в бок, отчего он упал на живот, и сорвал с него остатки лоскутов одежды. Дэвид напрягся, ожидая очередного избиения. Он заставил себя успокоиться, ведь он справится с этим. Он сможет ради Эбигейл вынести любые муки ада, если потребуется. — Посмотри на неё и не отводи глаз. Дэвид напрягся, но не подчинился приказу. Всё что угодно. Пожалуйста, что угодно, только не это. — Ослушаешься, и я выколю глаза вам обоим. Глаза Дэвида наполнились слезами, и он подчинился. Происходящее давило на него своей тяжестью. Дэвид чувствовал, как его тело сковал предсмертный холод. Его начало трясти, слёзы часто-часто капали с ресниц. Когда Лаки опустился на колени за его спиной, Дэвид напрягся. Когда он несколько раз плюнул себе на руку, Дэвид замер от удивления и непонимания, но не позволил себе оглянуться назад. Он обратился к той части себя, которая придавала ему сил к сопротивлению. Что бы ни произошло, он вынесет это. Его цель — выжить и спасти сестру из этого чистилища. Но когда его тело начало разрываться на части от непереносимой, выворачивающий его живот наизнанку боли, он не смог сдержать вопля и болезненных криков, срывавшихся с его губ. Он знал о сексе только из глумливых рассказов Лаки о том, что он бы сделал с его сестрой, но он никогда не мог представить, что такие вещи могут происходить между мужчинами… Это было чудовищно. Задыхаясь от боли, от ненависти к себе, к Лаки, он пытался вырваться, но как же он был слаб… А потом он издал болезненный вой, срываясь на пронзительный визг, раздирая голосовые связки, вымучивая из себя болезненный, молящий шёпот «умоляю, остановись, я больше не вынесу», когда боль наполнила каждую клеточку тела. Он не знал, сколько продолжалась эта пытка. Лаки хотел заставить его прочувствовать каждое мгновение, которое наполняло его не только желанием сопротивляться, но и осознанием, что он не сможет противостоять. Осознание неизбежного нависло над ним: Дэвид никогда не был свободен. Задыхаясь от боли и слёз, слабости и потрясений, шока и оцепенения, мальчик потерял сознание… Очнулся он, когда на его спину посыпался град ударов плетью. Прежде, чем он понял, что происходит, он почувствовал, как кожа лопается. Кровавое месиво противно хлюпало при каждом ударе и с булькающими звуками стекало на пол. Мальчик пытался вырваться, увернуться, спастись от непрекращающегося града ударов, но его руки были прикованы. Сквозь непрекращающийся вопль и свист плети, он слышал безумный крик Лаки, уверяющий, что мальчик будет помнить это до самой смерти. Разрывая кожу, на него со свистом обрушился последний удар кнутом. Тогда мальчик понял, что за ним пришла Смерть и милостиво протянула руку, предлагая скрыться в ласковой пустоте и блаженном умиротворении. Последнее, что помнил мальчик, брошенный на погибель, как кто-то схватил его рукой, на которой был надет перстень, обжигающий воспламененную кожу мальчика. Этот момент врезался в его память даже лучше, чем последний день с Лаки. Кто-то прошептал слова утешения, моля о прощении за своё опоздание, и мальчик провалился в беспамятство… Самое тёмное время всегда перед рассветом. Воздух был душным и тяжёлым в преддверии грозы. Дэвид чувствует волнение перед предстоящими событиями. Курит вторую сигарету, поглядывая на дом, где была Ева. Дом зияет чёрными провалами неосвещённых окон, в них иногда загорается вспышка света, и Дэвид с волнением вглядывается в силуэты, силясь глазам отыскать только один. Что-то было не так. Он это чувствует. Ругань байкеров становилась всё громче, они обвиняют друг друга в чём-то, отказываясь нести ответственность за случившееся, и Дэвид подозревает, что для этого был весомый довод, раз он улавливает страх и отчаяние в их интонациях. — Я нахрен сваливаю отсюда, Хаммер! Я не собираюсь разгребать это дерьмо! Ты не представляешь, какую ошибку ты допустил, — слышатся чьи-то слова. Дэвид коротко кивает, соглашаясь с этим. Но было уже поздно: он не позволит никому выбраться из дома, пока не убедится, что с Евой всё в порядке. Его утренний гнев остыл, но на смену пришло смятение. Что он будет делать с Евой, когда она окажется в его руках? Выбить из неё всю дурь или ласкать до тех пор, пока она не покорится? Дэвид так и не смог определиться. — Думаю, нам пора, — произносит он, оглядывая ещё нескольких сообщников тяжелым взглядом, позволяя увидеть, что внутри него зияет пустота, где нет места страху, и они нервозно отводят глаза в сторону. Давая всем понять основы их субординации, Дэвид поворачивается к ним спиной и направляется к дому, снимая пистолет с предохранителя. Оружие отзывается мягким щелчком, но для Дэвида этот звук подобен мощному взрыву, который проходит по нему, как разряд молнии. Он шел к своей цели, не оглядываясь.