Boulevard of broken dreams

Я падаю в бесконечной пустоте, где не было ничего, кроме ледяной тьмы, затягивающей меня всё глубже. Где-то наверху настоящий мир кажется расплывчатым миражом, из которого доносятся посторонние звуки. Мне хочется запрокинуть голову, чтобы увидеть, что было надо мной. Там были голоса, я их слышу, но не могу разобрать ни слова. Попытавшись открыть глаза, я вижу только яркий свет, причиняющий жуткую боль глазам. Приложив слишком много усилий, я с трудом поворачиваю голову и вижу врача, вставляющего какую-то трубку в руку мужчине рядом. Она моментально окрашивается в красный, как в каком-то сюрреалистическом бреду. Тот человек одет во всё чёрное и кого-то мне напоминает, но в его голосе я слышу страх и неуверенность, а это совершенно несвойственно тому мужчине, которого я знаю. Я хочу что-то сказать и попытаться встать, но боль в теле просто нестерпима, поэтому вместо слов из меня вырывается протяжный стон, полный муки и агонии. Голоса мужчин затихают, врач начинает суетиться и в спешке подходит ко мне, а потом меня накрывает тьма, где каждое мгновение точь-в-точь такое же, как миллионы других. Тут нет времени. Тут существует только боль. Её то много, то становится меньше, но она постоянна и никак не хочет отпустить меня. Я лечу всё ниже, ниже и ниже. Я падаю, наверное, вечность. Вечность — это так пугающе и невообразимо много. Должно быть, я умерла, и меня настигла кара, о которой мне говорила Алисия. Бывают ли такие ошибки, за которые Бог бы не простил нас и обрёк на вечные муки? Не знаю, я никогда не размышляла о религии в таком ключе, не придавая ей особого значения в своей жизни. Наверное, потому что потеряла веру в ту якобы существующую любовь Всевышнего, о которой говорил нам священник, посещавший наш приют в канун Рождества. Я была оставлена всеми и никому не нужна, хотя нуждалась в любви и заботе, о чём постоянно просила в молитвах. Неужели я многого хотела? Просто послать мне человека, который любил бы меня сильно-сильно и был всегда рядом — и в горе и в радости. Я не нуждалась в большем… Боль становится нестерпимой. Должен же быть конец моим мучениям! Неужели я обречена чувствовать это всегда? — Не только я виновата в этом! Он заставил меня! — В ушах звенит это гадкое «виновата», многократно отдаваясь о стены гулким эхом, и постепенно мой голос преобразовывается в истеричные крики рыдающей Алисии, захлёбывающейся в слезах и давящейся угрозами в мой адрес. Всё было не так. Почему она мне не поверила? Я не знала тогда, как остановить его. Я хотела, чтобы никто не узнал об этом. Это была не только моя вина! У меня не остаётся сил на бесполезные метания, полуобморочные крики, слёзы. Я едва могу втянуть носом воздух. Я была охвачена пламенем, по моим венам тёк жидкий огонь, постепенно вырывающий меня из бесконечной ледяной тьмы, которая отступает от невыносимого жара, окутывающего меня. Я резко открываю глаза. В этот раз я не чувствую, что могу снова упасть в обморок. Сглотнув, я пытаюсь приподняться, ещё ощущая плавящую боль, ползущую по венами, но пошевелиться у меня не выходит из-за тугого бандажа на рёбрах. Мне было больно дышать, поэтому я стараюсь делать маленькие неглубокие вдохи. Прищурившись, сквозь летающие перед глазами точки я оглядываю тёмную комнату, где горит только ночник, но потом перевожу взгляд на одеяло, которым я была кем-то заботливо укрыта. Правая рука зафиксирована повязкой, что существенно усложняет мои тщетные попытки лечь набок. Я осторожно дотрагиваюсь до лица левой рукой, и из меня вырывается странный звук: то ли всхлип, то ли вскрик. На носу наклеена повязка, пропитанная чем-то, но глаза… Боже, мои веки напоминают мне теннисные мячи. Каждый раз, моргая, я испытываю сильную резь и жгучую боль. Неприятно, но терпимо. Вытерев из уголков глаз образовавшиеся комочки и навернувшиеся от боли слёзы, я тяжело вздыхаю и устремляю в пространство комнаты безразличный взгляд. А потом я вижу его. Не знаю, какое именно чувство я испытываю в тот момент, но я резко поддаюсь вперёд в темноту, разглядывая неподвижного мужчину в тёмном углу. — Не двигайся. Старайся лежать на одном месте, — почти шёпотом произносит Дэвид, поддавшись немного вперёд к свету от ночника. Я замираю не только от боли, но и из-за взволнованного тона Дэвида. Подняв на него ничего не выражающий взгляд, я несколько секунд тупо смотрю на него, не испытывая ровным счётом ничего: ни страха, ни злости, ни радости. Дэвид выглядит и пугающе, и сурово, и опечаленно, словно прошёл через страшную войну и вернулся, но разум его остался там, и его кошмары так и не кончились. Наверное, то же можно сказать и про меня. Перед закрытыми глазами мелькают вспышки недавних событий, гнусные кадры прокручиваются то быстрыми вспышками, то медленно воссоздают недавние события. Значит, я снова с Дэвидом. Осознание этого пробирает меня смертельным холодом до костей, но я не испытываю каких-то однозначных эмоций. Меня накрывает неизбежность, которую мне просто остаётся принять. Пусть. Всё это неважно. Я не смогу справиться с нависшей угрозой. У меня нет сил. Я и так слишком онемевшая, напуганная до смерти, опустошённая и мёртвая. Пока что только внутри. — Ничего не бойся. Теперь всё будет хорошо. Обещаю, ты будешь в порядке, — глухо произносит он, вставая с кресла. Я и не боюсь. Боятся те, кому есть, ради чего жить. И нет, Дэвид, я больше никогда не буду в порядке. — У тебя треснуло несколько рёбер, но это единственное значительное повреждение. Лицо в гематомах, но они со временем пройдут. Тебе потребовалось сделать переливание крови. Не волнуйся, у донора нет никаких заболеваний, угрожающих твоей жизни. Ты поправишься, но… несколько позже, чем я предполагал. Я могу предложить тебе только обезболивающее, поэтому сразу говори мне, как почувствуешь, что тебе хуже. Его слова меня совершенно не трогают. Я всё ещё жива, но я всё ещё в смертельной опасности. Когда он присаживается рядом, настороженно всматриваясь мне в глаза, я окидываю его чёрную одежду быстрым взглядом. Мне не показалось. Это был он. Кровь Дэвида теперь текла по моим жилам. Удивительно, как один человек может разрушить твою жизнь и при этом умудриться спасти. Зря он это… Когда он придвигается ближе и протягивает руку ко мне, я даже не вздрагиваю, а просто смотрю, как его ладонь приближается к моему сжатому кулачку. Чего ещё я должна бояться? Что у меня осталось такого, что я могу потерять? — Где я? — хриплю я. Мой голос сухой и надломленный, как я сама. — Это имеет значение? — спрашивает он привычным тоном. Полагаю, нихрена это не имеет значение. Мне просто нужно было это спросить, чтобы проверить, изменила ли эта ситуация Дэвида. Нет. Он всё такой же. Что ж, наверное, это даже хорошо. Было бы хуже, будь он другим… Его рука тянется к моему стиснутому кулаку, но я медленно отодвигаюсь назад, отказывая ему даже в простом прикосновении. Тяжело вздыхая, он согласно кивает и убирает руку прочь. — Мы в доме у врача, который согласился мне помочь, если тебя правда это волнует. Вновь посмотрев на него, я хмурюсь. У него в волосах была кровь. Он весь был в крови. Но чьей? Что он сделал, чтобы забрать меня? Я отодвигаю эту мысль куда подальше, потому что у меня нет сил думать об этом. Устало прикрыв глаза, я готовлю себя к самой худшей части этого разговора. Я готовлюсь к любым издёвкам и едким насмешкам в мой адрес. Ну же, давай, шути, придурок. Скажи мне всё то, что я и без тебя знаю. Хочешь меня убить? Пусть. Мне уже всё равно. Пусть только это поскорее кончится. Я слишком устала. И зачем я только пыталась сбежать? Я жду чего угодно: что он ударит меня, запустит пальцы мне в волосы и перевернёт на живот, чтобы изнасиловать вновь. В буйстве моих фантазий даже мелькает возможный вариант сумасшедшего доктора со скальпелем в руке, но вместо всего этого Дэвид произносит то, к чему я никак не была готова. — Мне жаль, Ева, правда. Так жаль. Ты не должна была испытать ничего из этого, — шепчет он, смотря на меня глазами, полными раскаянья. Ему было жаль? Это последнее, что я была готова услышать от Дэвида. О, нет-нет-нет! Это была человечная часть Дэвида, которая слишком не вовремя вырвалась наружу. Я не хочу с ней сталкиваться! Только не сейчас! Из меня вырывается странный звук: что-то между фырканьем, всхлипом, смешком и рыданиями. Я бы сейчас даже захохотала, если бы могла нормально дышать. — То, что они сделали… Всё ясно. Ему было жаль из-за того, что произошло со мной. Конечно, кто бы сомневался. Он не испытывает чувства вины из-за того, что делал сам. — Понятно, — отрешённым голосом произношу я, поднимая слезящиеся глаза к потолку. — Они за всё заплатили, — глухо прошептал он, не отрывая от меня взгляда. — Все они. Как бы странно это не прозвучало, но слова Дэвида приносят мне чувство удовлетворения и покоя. Те люди… Наверное, они были гораздо страшнее и опаснее Дэвида. В некотором роде, они были значительно хуже. Впрочем, мой разум ещё не до конца прояснился, чтобы рассуждать на тему граней жестокости. — А, отлично, — тяжело вздыхаю я, — ты же у нас спец по этой части. На его губах появляется намёк на улыбку, и по какой-то причине это больно задевает меня. Моя жизнь была шуткой для Дэвида, для Модесто, для тех байкеров. Всем было на меня плевать. Им казались смешными мои страдания, каждый из них будто боролся между собой за право стать той самой последней каплей, которая окончательно уничтожит меня. Эта жестокая шутка слишком затянулась, и я уже более чем готова к её кульминационной развязке. И то, и то больше не имеет для меня особого значения. Прямо сейчас мне нужно чьё-то присутствие рядом. Я не хочу больше чувствовать себя одинокой и брошенной. — Дэвид… — Да, Ева? Я тупо уставилась на него. Ого, он ещё ни разу не назвал меня этим унизительным прозвищем «зверушка». Задаваясь вопросом, каким будет следующий шаг Дэвида, я испытываю привычный мне страх. Он продолжает смотреть на меня с любопытством и волнением, и в какой-то момент я вижу в нём нерешительность. Если эта эмоция настоящая, то мне почти жаль Дэвида. Это куда лучше, чем жалеть себя, но мне нужно быть сильнее, хотя бы для того, чтобы встать твёрдыми ногами и отправиться в свой последний путь, чтобы покончить с этим навсегда. — Я знаю, какая судьба мне уготована тобой и Тони. Я знаю… Знаю это!.. — я запинаюсь, переводя дыхание из-за сильной боли в рёбрах. Чёрт! Как же мне больно. Я молчу, собираясь с силами, чтобы озвучить свою просьбу вслух. Если не скажу сейчас, то не смогу никогда это сделать. Яростная боль — моя верная спутница — наполняет меня, придавая сил. — Если ты вернул меня практически с того света, то… Получается, это должно быть чем-то по-настоящему ужасным. Независимо от того, что ты решил, я хочу попросить тебя об одной вещи. Ты… Ты можешь сделать мне маленькое одолжение? — Всё, что скажешь. — Если это будет похоже хоть немного на то, что я недавно пережила… Я так устала, Дэвид!.. Мне надоело бежать от одного дерьма, только чтобы потом вляпаться в другое. Я знаю, ты решил убить меня… Просто, прошу, не надо больше мучить меня. Я совершала ошибки в прошлом, но у меня никогда не было цели намерено сделать кому-то больно, хотя, если судить, как часто другие измываются надо мной, может показаться совсем иначе, — я невесело усмехаюсь, но Дэвид не разделяет моего веселья, мрачно смотря на меня. — Просто… Прошу, не надо больше делать со мной тех вещей, через которые ты заставил меня пройти. Позволь сохранить хоть толику моей свободы и моё душевное равновесие. Просто, даже если ты хочешь меня убить, то, пожалуйста, хотя бы попытайся разглядеть во мне человека, которому тоже может быть больно. А ещё… сделай это быстро. Я слишком боюсь боли. Не хочу долго мучиться. От отшатнулся от меня так, будто я плюнула ему в лицо или залепила пощёчину. Хотя нет, последнее я уже успела сделать, и в тот момент Дэвид не выглядел так, как сейчас. Больше он не кажется мне ни заинтересованным, ни нерешительным, ни подавленным. Дэвид выглядит возмущённым, раздражённым, чертовски оскорблённым и очень рассерженным. — Ах вот, о чём ты думаешь!.. — цедит он напряжённым голосом и внезапно вскакивает с кровати, рьяно расхаживая по комнате из стороны в сторону, сцепив руки за спиной. Я настороженно наблюдаю за ним, ничего не понимая. — Думаешь, я бы… Да как тебе могло прийти такое в голову?! — А что ещё мне было думать? — я стараюсь сдержать свой гнев, но у меня это плохо получается: голос дрожит от ярости, а вспыхнувшие в груди гнев и страх заставляют задыхаться от боли. Было трудно дышать. Ощущение, будто у меня заложен нос, потому что мой голос с каждой секундой всё больше и больше превращается в гнусавый сдавленный шёпот. — Ты обманным путём вывез меня из страны, ты запугивал меня, бил, ты… делал со мной такие вещи… Поверь, я не засомневалась ни на мгновение. Ведь ты никогда не говорил со мной на равных, никогда не объяснял, из-за каких побуждений держишь рядом! — Я зло смахиваю ладошкой навернувшиеся слёзы. Из меня неконтролируемым потоком вытекало всё то, что копилось слишком долго. Будто нарыв вскрыли, и всё так долго мучавшее меня наконец преобразилось в слова, сдерживаемые мной слишком долго. — Что мне оставалось делать, когда я услышала твой разговор с Тони? Остаться и смиренно пойти на бойню, как глупая овечка? Нет уж! Любой бы поступил так на моём месте. Неужели ты думаешь, что я поверю тебе сейчас? Никогда больше не куплюсь на твои уловки! Дэвид резко замирает и секунду смотрит на меня разъярённым взглядом. Замечательно, он злится, как я и предполагала. Однако через секунду выражение его глаз смягчается, и он устало прижимает ладони к лицу. — Я не смогу… — так тихо и горько шепчет он, что в какой-то момент мне даже кажется, что мне послышались эти слова. В интонациях его голоса я улавливаю страх и разочарование человека, насильно лишённого цели в жизни, и теперь этот человек боится, потому что не знает, что его ждёт, ради чего ему жить. Настороженно смотря на него, я вижу вымученную гримасу муки и боли. Дэвид кажется вполне серьёзным, поэтому у меня не остаётся сомнений, что он не врёт. Мне бы испытать хотя бы облегчение, но внутри меня остаётся только неизменная чернота. Что-то во мне сломалось, и я не уверена, что у меня найдутся силы с этим справиться. Одна я не смогу заполнить ту пустоту, которая образовалась во мне. — Мы поговорим об этом, даю слово, но только чуть позже. Сейчас… Мы оба к этому не готовы, потому что нам придётся учиться доверять друг другу, хотя иной раз это будет казаться невозможным. — Знаешь, Дэвид, ты прав. Я совершенно не знаю, как доверять тебе. Особенно после, — я старательно имитирую его долбаный идеальный британский акцент, — на дай мне найти тебя. Потом будет только хуже. Не ты ли мне говорил это? Дэвид тяжело вздыхает, вновь нацепляя эту грёбаную маску равнодушия. — Ты глупая, — холодно произносит он. — Ева, какая же ты ещё глупая девочка. Из меня вырывается смешок, и я согласно киваю, потому что Дэвид прав — надо ещё умудриться найти большую простушку, чем я. Я ведь и правда была глупой. Глупой, потому что слепо верила всем и каждому, кто давал лживые обещания защитить меня. Глупая, потому что прощала, а прощала лишь потому, что боялась остаться одна. Я всё время ждала, что кто-то другой сможет решить мои проблемы, сама не предпринимая никаких действий. Я так и не вырвалась из мира детских грёз, где каждый встречный мог оказаться сказочным принцем или доброй феей. Из меня вырывается безумный хохот сквозь непрекращающуюся в теле боль, и я не могу остановиться, всё хохоча и корчась в муках, не обращая внимания на Дэвида, который, наверное, с отвращением смотрит на меня, пока внезапно мой смех не обрывается, сменяясь на оглушительные рыдания вперемешку с воем. Дэвид сразу же бросается ко мне и заключает в объятия, и я позволяю ему это сделать, прижимаясь к крепкой груди, где размерено бьётся сердце. Это так глупо, но я всегда ищу защиту в людях, которые причиняют мне боль. Просто мне кажется необходимым добиться их признания и раскаяния. И всё же в руках Дэвида я чувствую себя в безопасности, защищённой, хотя это и правда очень странно. Но в моей жизни не бывает ничего нормального. — Они за всё заплатили, — вновь повторяет Дэвид. Не могу сказать, что эти слова что-то меняют для меня, но, очевидно, для Дэвида они многое значат. Для меня имеет значение лишь то, что в его объятиях я чувствую себя защищённой. Его трепетные прикосновения говорят то, что не может или не хочет признать Дэвид: я дорога ему. По-своему, конечно, но факт остаётся фактом — я ему небезразлична. А, быть может, это была моя очередная детская фантазия. Я ненавижу его, но, вместе с тем… Я уже ничего не понимаю. Мои чувства слишком противоречивы. Даже сейчас слушая его успокаивающий шёпот, уверяющий, что те уроды получили по заслугам, я начинают понимать что-то такое… Я не хочу, чтобы этот момент заканчивался. Я наслаждаюсь каждой секундой нашего момента единения, где Дэвид совсем другой. Мне нравится находиться в его сильных руках, дарящих спокойствие и уверенность, слушать хриплый голос, от которого иной раз идут мурашки по коже, чувствовать, как он прижимает меня к своей груди, целует в макушку, проводит пальцами по волосам, нравится слышать, как размеренно бьётся его сердце возле уха. В этот момент мне даже чудится, что сейчас самое место для красивых признаний и клятв. Я хотела, чтобы он сказал, как я дорога ему, что с ним я всегда буду в безопасности, что он никогда больше не сделает мне больно, и то, что он любит меня. Любит… Хочу ли я, чтобы он любил меня? Да. Больше всего на свете я хочу, чтобы меня хоть кто-нибудь любил. Дэвид спас меня, несмотря на угрозу его жизни, он рисковал слишком многим. Что это может значить? Он мог бы полюбить меня? Часть меня нашла уже тысячу доводов для подтверждения этой мысли. Я вновь хочу верить в ложь. Но больше всего, я нуждаюсь, чтобы это было взаправду. Некоторое время спустя, я заставляю себя отстраниться от Дэвида: чем дольше я поддаюсь чарам этого волшебного момента единения, тем сильнее я сомневаюсь в намерении убежать от него вновь, а мне не нравятся подобные мысли. И вот я вновь разрываюсь от этих противоречий. Дэвид опасен. Когда этот тяжёлый момент пройдёт, всё он сможет… С ним опасно находиться не только потому, что он может меня убить, но и потому что он несёт куда большую угрозу, чем раньше я могла предположить. — Наверное, я выгляжу, как тихий ужас, — всхлипнув, вытирая слёзы, невнятно произношу я. Мне так и не удаётся окончательно вырваться из рук Дэвида, который нехотя разжимает кольцо объятий, но не выпускает меня из своих рук, продолжая держать за мои обледенелые ладони. Я не протестую, но всё же выражаю недовольство тяжёлым вздохом. Он продолжает смотреть на меня с непроницаемым выражением лица, нежно вытирая из уголков глаз образовавшиеся комочки. В тот момент я вижу в его глазах боль, обиду и злость, что только подтверждает мою догадку. — Это пройдёт. Я уже заказал лекарства. — Всё так плохо, да? — сдавленным голосом хриплю я. Выражение его лица становится жёстче и злее, что говорит мне о многом. Странно, но я, кажется, понемногу учусь понимать Дэвида без слов. — Они за это заплатили, — повторяет он который раз. Наверное, я не понимаю смысл, который он пытается до меня донести этими словами. Дэвид не любит повторяться, да и вообще не относится к числу в чём-то сомневающихся людей. Хотя в этот момент я чувствую, как от него исходит напряжение и сомнение. — Ева? — Да? — нервозно спрашиваю я, слишком легко поддавшись страху из-за неуверенности Дэвида. — Обещай мне, что больше никогда не сделаешь этого вновь. Это не было просьбой. Это было предупреждение. Не говоря ни единого слова, он умудряется отчитывать меня, словно строгий родитель, одним лишь серьёзным взглядом говоря, что я допустила огромную ошибку, понадеявшись на волю случая. Это было неприятно и очень обидно. Но правда не может быть другой. — Конечно, Дэвид. — Я прикрываю глаза, когда его пальцы скользят по лицу, исследуя каждый миллиметр. Поведение Дэвида так непривычно: он внимателен, задумчив и так осмотрителен, будто боится причинить мне боль. Это было хуже пытки. Я не могу выносить его такого. Долго наблюдая, как мучительно-нежно он водит пальцами мне по лицу, я вдруг понимаю, что, наверное, в этой жизни никогда не будет так, как мы хотим. А если наши мечты исполнятся, то, как это обычно и бывает, несвоевременно, когда это особо и не нужно. Всё в этой жизни было несправедливо. Я аккуратно сжимаю пальцами его руку и отталкиваю — не грубо, но ясно демонстрируя ему отказ. Краешком прояснявшегося сознания я осознаю, что делаю именно то, что хочу я, а не то, что навязано мне чьими-то желаниями. В глазах Дэвида мелькает первобытное чувство, но тут же гаснет, сменяясь привычной отчуждённостью. Нахмурившись, он отодвигается от меня дальше и прислоняется к спинке кровати. От такой неожиданной перемены меня передёргивает от холода и страха, а образовавшееся расстояние между нами больше напоминает пропасть, которую не преодолеть, как не старайся. Я чувствую, что предстоит трудный разговор. Он опять что-то замышляет в отношении меня. Вот только что? — Дэвид? — Сегодня во сне ты… — увидев на моём лице смущение и растерянность, которые он, по всей видимости ждал, он довольно улыбается и придвигается ко мне ближе, — ты говорила, что это не только твоя вина. Ты глубоко заблуждаешься, Ева. Твоей вины здесь вообще нет. Жестокость — это осознанный выбор. Просто… ты никогда не была виновата. Рука Дэвида тянется ко мне, но, когда он сталкивается с моим взглядом, в котором было так много чувств, возвращается обратно, не нарушая мою зону личного пространства. Я с трудом сдерживаю себя, чтобы не зарыдать. Почему он не может быть просто жестоким? Как бы мне было просто. Не было бы этих ужасных противоречий, сомнений, надежд… Почему он постоянно переключается с хладнокровного и безжалостного, на тёплого и заботливого? — Что там произошло? Расскажи мне, что они сделали с тобой. — Дэвид устало прикрывает глаза, тяжело дыша и плотно сжимая губы. Я не понимаю, что именно он пытается от меня скрыть. Это как-то связано со мной? Не знаю. Это крайне несвойственно Дэвиду — переживать за кого-то. Он делал со мной страшные вещи, на которые мог быть способен только монстр, но сейчас… Господи, неужели он что-то испытывает ко мне? Неужели я дорога для него настолько, насколько это для него возможно? Дэвид был создателем моих кошмаров и мучителем наяву, но вместе с тем, даже в его жестокости проскальзывала малая толика милосердия и сочувствия. Он всегда был рядом в те моменты, когда мне особенно была нужна поддержка. Дэвид был жестоким, но только сполна познав все грани человеческого садизма, я могу с точностью сказать, что у него никогда не было намерений сделать со мной, что хотели сделать со мной те нелюди. Я не была для них человеком. С Дэвидом же всё было, как всегда, иначе. Я всегда понимала, где допустила оплошность, поэтому знала причину своих наказаний. Была огромная разница между тем, что Дэвид делал со мной, и что он мог сделать. Он чувствовал мои пределы и всегда контролировал себя. Но помимо боли он стремился доставить мне удовольствие, думая о моих потребностях. Его волновало не только моё тело, но и душа, поэтому он многое обо мне знал ещё до того, как мы встретились. Я была для него такой же реальной, как он для меня. Пережив тот всепоглощающий ужас, я осознала, что с Дэвидом никогда такого не было. Да, это не оправдывает его поступков, но для меня это многое меняет. Дэвид всегда нёс за меня ответственность. Именно сейчас я понимаю, что я что-то значу для него. Он просто не способен сделать со мной то, что сделали те ублюдки. Я знаю это. Меняет ли осознание сейчас хоть что-то? Я не могу сказать наверняка. Возможно, уже ничто не имеет значения. — Разве это имеет значение, Дэвид? Всё закончилось. Я снова с тобой. Я долго наблюдаю за ним. Как он хмурит брови, как яросто вздуваются его ноздри, с какой силой он сжимает кулаки. Он злится. Что ж, я тоже. За внешним оцепенением внутри меня клокочет ярость. — Я знаю тебя, Ева. Это имеет значение. Всё. Имеет. — С чего ты это взял? — Я выжидающе смотрю на него, ведь Дэвид никогда не отвечал на мои вопросы, а если и отвечал, то его ответы казались недосказанными, но теперь мне начинает казаться, что он делал так, потому что не знал, как ответить. И всё же он хотел мне ответить. — Ты не знаешь меня. Ровным счётом ничего обо мне не знаешь: ни прошлого, ни моих стремлений, желаний. Я для тебя всегда была пустым местом. Не смей притворяться, что что-то обо мне знаешь. Отчасти, Дэвид был прав, как бы мне не хотелось этого признавать. Хондра не свойственна моему характеру, но, учитывая все обстоятельства, она была закономерна. Я знаю, что разговаривать с Дэвидом в таком тоне — верх идиотизма, но мне надоело подстраиваться. Я хочу, наконец, делать то, что мне хочется, и не бояться последствий. Пусть я доведу Дэвида до белого каления, пусть! Но он никогда не сделает мне по-настоящему больно. Мне нужно выговориться и рассказать ему частичку своих переживаний. Внимательно рассматривая его спокойное лицо, мой взгляд задерживается на запёкшейся крови в его смолянисто-чёрных волосах. Они за всё заплатили. Боже, до меня наконец-то дошёл смысл этих прекрасных слов. Никто никогда не заступался за меня. Никто не мстил ради меня, и сейчас я отчасти понимаю кровожадные желания Дэвида. — Ты не совсем права, — откашлявшись, тихо произносит он. — Я частично знаю тебя. Мы росли вместе, и я даже нянчился с тобой. Не могу сказать, что для меня это не было пыткой, но факт есть факт: я что-то знаю о тебе. Что касается прошлого, то ты права. Я не знаю ничего, что сделало из тебя Еву, но я также мало помню, что со мной было перед тем, как я выбрал путь, который создал из меня того, кто я есть сейчас, а то, что помню, предпочёл бы забыть. И знаешь, это никогда не мешало мне знать, кто я и чего хочу. Этих слов я ждала меньше всего. По ощущениям, мой мозг просто лопнул, не справившись с таким количеством информации. Он не соврал мне в Америке, говоря, что мы виделись когда-то. Но как так вышло, что я оказалась в приюте, если у меня была семья? А что с моими родителями? И почему это Дэвид молчал всё это время? И как так вышло, что меня нашли только пятнадцать лет спустя? Почему никто не искал меня до этого? Как меня нашли? И почему Дэвид не боится, что я не разболтаю о том, что он планирует сделать с этим Тони? Вопросов появляется всё больше, они пчелиным роем жужжат у меня в голове, вызывая нестерпимую боль в висках, пока я просто пытаюсь переварить полученную информацию. А ещё я вдруг осознаю, что Дэвид сказал мне что-то очень важное, что причиняет ему большую боль, но я не понимаю, что с этим делать, что нужно сказать и требуется ли вообще что-то говорить. Он до сих пор не может отпустить прошлое, поэтому мучается и сильно переживает. Его откровение наводит меня на мысль, что не следует делиться этим с кем-то (хотя как будто у меня есть, с кем общаться, ага), потому что, судя по его виду, для него это имеет огромное значение. Замечательно, Дэвид. Ты дал мне столько новой информации, но теперь я не знаю, как заставить тебя ответить мне более подробно. От осознания, что Дэвид немного доверился мне и приоткрыл завесу своего прошлого, у меня идёт кругом голова. Что же с тобой случилось, Дэвид? Что, а вернее, кто сделал тебя таким? И почему ты делаешь теперь это со мной? Да и вообще, как ты так спокойно живёшь, раз можешь поступать так со мной, с кем угодно, и продолжаешь жить в полном согласии с собой? И для чего это нужно мне? Почему я пытаюсь увидеть в тебе светлую сторону? Адекватный человек не стал бы искать оправданий твоим поступкам. И всё же я зачем-то стараюсь. Наверное, потому что старается он. Мы молчим, ожидая друг от друга дальнейших действий. Я знаю, если надавлю на него, то отпугну, и он вновь закроется от меня. Он всегда первым бросал мне вызов. Он давал, только если получал что-то взамен. Он не скажет мне больше ни слова, если я не поделюсь с ним чем-то сокровенным взамен. Возможно, чем больше мы откроемся друг другу, тем больше шанс вызвать его симпатию, и тогда, возможно, Дэвид будет на моей стороне и даст мне уйти. По правде говоря, у меня нет выбора, но я чувствую, что хочу попробовать сделать это ради Дэвида. Мне хочется понять его и попробовать вытащить из той тьмы, где он застрял. Я рискну и сделаю первый шаг сама, потому что знаю, что он этого никогда не сделает или просто не знает, как сделать. — Отчасти, я рада, что ты забрал меня, и я оставила ту жизнь в прошлом, — Дэвид вздрагивает и потрясённо распахивает глаза, и его реакция вызывает во мне искренний восторг, — не могу сказать, что с тобой мне лучше, но, по крайней мере, ты искал меня. Моя близкая подруга… бывшая подруга натравила на меня всех детей из приюта, когда я совершила ошибку. — Мой голос сдавлен из-за сдерживаемых слёз, но на душе мне становится легче, и я испытываю неимоверное облегчение от того, что говорю о своих переживаниях вслух. Раньше мне не с кем было поделиться этим, но теперь у меня есть Дэвид. Он сильный. Он поймёт и никогда-никогда не осудит меня и не отвернётся. — Она ненавидела меня и не смогла простить. Возможно, она была права. Дэвид не отрывает от меня напряжённого взгляда, хмуря брови, но я-то знаю, какая буря эмоций кроется за этим. — Когда мне было девять, меня перевели в новый приют, где я познакомилась с Алисией. Она была старше меня на два года, но мы с ней сразу поладили, и она заменила мне в некотором роде родителей. Ты знаешь, — я смущённо ёрзаю, стараясь преодолеть стеснение, — в подростковом возрасте с организмом происходит много непонятного детскому уму, а никто из взрослых так и не додумался мне это объяснить. Может быть, они стеснялись обсуждать это, или думали, что я должна об этом догадаться, но… В общем, я бы чувствовала себя Керри из произведения Кинга, если бы рядом со мной не было Алисии. Она была мудрой и многому меня учила, защищала от других детей, была для меня во многом примером. У нас была небольшая, но дружная компания. Всё было хорошо до тех пор, пока у Алисии не появился парень. Он жил в бедной семье, но большую часть времени проводил время у нас, сбегая в приют ночью. Тяжело вздохнув, я продолжаю. — Не могу сказать, что я не ревновала, потому что внезапно Алисия переключила всё своё внимание на этого Фрэнка Эндерсона, но я старалась относится к этим переменам с пониманием, она была по уши влюблена, счастлива, но… Я завидовала ей. Мне было четырнадцать, в отличии от многих своих подруг, я ни разу не целовалась. Честно скажу, я никогда особо не нравилась мальчикам, но мне просто хотелось быть как другие девочки: я хотела, чтобы на меня обращали внимание, хотела носить такие же красивые вещи, вместо тех, что у меня были, гулять с кем-то в обнимку… Фрэнк… Он всегда смотрел на меня так, будто во мне было что-то особенное. — Я с силой закусываю губу, стараясь угомонить разбушевавшиеся эмоции. — Мне, в общем-то, нравилось, как он на меня смотрит, как шутит, хотя эти шутки были очень мерзкими и пошлыми, но тогда я считала, что это нормально. На меня ведь никто так не смотрел, и, мне казалось, я была счастлива… Рука Дэвида тянется к моей, и прежде, чем он одумался, я хватаю пальцами его ладонь и позволяю ему к себе прикоснуться. — Что произошло потом? — его голос звучит несколько грубо, выдавая всю степень его заинтересованности. — Однажды ночью мне не спалось. Я пошла на первый этаж, где был телевизор. Там показывали откровенную сцену… — он сжимает мою ладонь, показывая свою поддержку и побуждая меня продолжить. Я почти счастлива. Дэвид верит мне. Не осуждает. — Я… в общем, я начала… ласкать себя. Я знаю, что это неправильно, не осуждай меня за это, пожалуйста. — Испытывая жгучий стыд и всевозрастающее волнение, я сжимаю ладонь Дэвида, ища в нём поддержку. В ответ он крепче сжимает мою ладонь. — Фрэнк вломился в окно совершенно неожиданно, застав меня врасплох. Я хотела убежать от него и спрятаться, но он поймал меня. У него был стояк, и я чуть в обморок не грохнулась, когда увидела его. Я так испугалась тогда, что он может со мной что-то сделать… Всхлипнув, я ладонью стираю навернувшиеся слёзы. — Фрэнк сказал, что если я его не поцелую, то он всем разболтает, чем я занимаюсь. — Ева, я понял, что произошло потом. Всё в порядке, можешь не рассказывать мне, что было. Я зло вырываю руку из его ладони, задетая этим пренебрежением. Я уже начала и не смогу остановиться. Как можно быть таким равнодушным, когда перед тобой изливают душу? Я же доверяю ему самое сокровенное из своих переживаний, по сути, раскрывая свою душу и доверяя крохотный кусочек своей боли. Нельзя быть таким равнодушным к боли других! Мне нужно, чтобы хоть кто-то знал об этом, я не могу больше столько копить в себе. Я не требую от него сочувствия, хотя и нуждаюсь в этом. Но мне нужно, чтобы хоть кто-то меня понял. Нахмурившись, Дэвид грубо хватает мою руку вновь и сжимает её, давая понять, что готов слушать продолжение дальше. — Он поцеловал меня. Я подумала тогда, что, наверное, всё к лучшему: никто не узнает об этом позоре и, к тому же, мне нравилось, как он целовал меня. Но потом Фрэнк начал трогать меня за грудь и тереться о меня своей эрекцией, и в этот момент нас застала Алисия и ещё одна девочка. Она была в ярости, но она злилась не на Фрэнка, а на меня. Я попыталась ей всё объяснить, но она меня даже не слушала, а Фрэнк соврал ей, что это я виновата. Конечно, она поверила ему. Разозлившись, она сказала: «Хэй, Бэмби, к чему было столько притворства, если ты могла сразу дать волю своей шлюшьей натуре?» Дэвид сидел молча, смотря в одну точку перед собой. Я не решаюсь даже пошевелиться, боясь привлечь его внимание к себе. Наверное, сейчас он испытывает презрение ко мне. — В последствии выяснилось, что Фрэнк встречался со многими девочками. Алисия простила его, но не меня. Поначалу она просто игнорировала моё присутствие, запретив общаться со мной всей нашей бывшей компании, потом стала отпускать обидные шуточки в мой адрес, а после и вовсе стала настраивать против меня не только детей из приюта, но и одноклассников из школы. Дети в приюте сменялись, появлялись новые. Видя такое отношение ко мне, многие подхватывали этот пример и старались преуспеть в издёвках. Не то чтобы я не отбивалась, но я пыталась показать Алисии, что раскаиваюсь, чтобы вернуть её расположение и дружбу, но… — Она винила тебя в том, что ты вдребезги разбила её иллюзию об этом придурке да ещё и на глазах вашей знакомой, опозорив её ещё больше, — мрачно произносит Дэвид, стирая с моих щёк непрошенные слезинки. Я киваю. Мое оцепенение, наконец, возвращается. — Потом Алисии исполнилось восемнадцать, и она уехала, но отношение ко мне не изменилось. Я пыталась что-то предпринять, как-то исправить своё положение, но, как видишь… Наверное, я это заслужила. Дэвид берёт меня за руку, переплетая наши пальцы вместе, а потом медленно подносит мою ладонь к губам и целует, вызывая столь интимным прикосновением жар по телу и яркий румянец, который, к счастью, невозможно разглядеть за синяками. — Если тебя это хоть как-то успокоит, Ева, я не считаю тебя в чём-то виноватой. Это жизнь, а в ней мало справедливости, — он говорит это с полной уверенностью, перебирая мне волосы. Что случилось такого в твоей жизни, Дэвид, из-за чего ты потерял веру? — Ева, и вообще… Ты самая потрясающая девушка, которую мне посчастливилось встретить. Я потрясённо смотрела на него, краснея ещё больше. Господи, какой же Дэвид красивый… Я только сейчас понимаю, что его внешность отражает того прекрасного мужчину, запрятанного где-то глубоко. Я впервые вижу Дэвида настоящим, и именно этот мужчина заставлял меня испытывать к нему те тёплые чувства, тянуться, мечтать, надеяться и томиться в мучительном ожидании. Как долго бы не длился этот момент, я с удовольствием упиваюсь им, запоминая всё до мельчайших подробностей, чтобы хранить в памяти и, иной раз, держать этот образ перед закрытыми глазами, когда будет казаться, что больше я просто не вынесу. Лицо Дэвида озаряет нежная улыбка, хотя я прекрасно знаю, что Дэвид о многом не договаривает и скрывает. Моё лицо было изуродовано, а Дэвид всё ещё считает меня прекрасной. — Эм… Спасибо. Я всегда думала, что моя проблема в патологическом невезении, а оказывается, я слишком потрясающая, — пытаюсь отшутиться я, но Дэвид мрачнеет и отодвигается от меня. Я сразу же жалею, что открыла свой рот. Волшебный момент единения медленно испаряется. Попытавшись вернуть себе того Дэвида, который мне был как никогда нужен, я неловко пытаюсь исправить свою оплошность. — Эй, зато ты знаешь моё детское прозвище. Покачав головой, он аккуратно, но настойчиво разжимает свою ладонь, резко дёрнув рукой, вырываясь из наших переплетённых пальцев. Та уютная теплота, наполнявшая нас, начинает быстро рассеиваться. — Для меня ты навсегда останешься зверушкой, Ева. — Ну вот, как обычно, в его словах я улавливаю скрытый смысл. Хмурясь, он достаёт из ящика прикроватной тумбы шприц и снимает с него колпачок. Я напрягаюсь и в панике отодвигаюсь от Дэвида подальше. — Дэвид… Нет! — Спокойствие! Убивать шприцом я тебя не собираюсь — это какое-то извращение, — пытается пошутить он, но, видя панику на моём лице, тяжело вздыхает. — Это от боли. — Я не хочу. — Дэвид замирает, неуверенно посмотрев на меня. — Действие обезболивающего скоро пройдёт. Тебе будет больно. — Я… Не уверена. Не хочу. — Неужели мой будущий врач боится уколов? — Немного… — Дэвид усмехается и присаживается рядом. — А… Ты останешься со мной? Наступает неловкая пауза. На лице Дэвида отражается недоумение, и я смущённо прячу от него глаза, уже пылая от стыда. Эта заминка заставляет меня задуматься, сколько глупостей я успела себе нафантазировать в эти чарующие мгновения. — Если ты этого хочешь, — тяжело вздыхает Дэвид. Однако, ощущая смущение, я не очень хочу теперь признаваться в том, насколько уязвима я сейчас. — Ева? Украдкой взглянув на него, у меня сбивается дыхание: его стальные глаза оглядывают меня с таким выражением, описать которое у меня не хватит слов, но от этого взгляда я чувствую себя счастливой. Я с трудом сдерживаю глупую улыбку. Как хорошо, что за этими синяками он не мог разглядеть, как я краснею! Неожиданно его взгляд принимает отсутствующий вид. Дэвид мотает головой, будто пытаясь прогнать наваждение или ненужные мысли. Неужели мы оба витаем в облаках? — Да. — Хорошо, — мягко отвечает он, стянув с меня одеяло, он приподнимает рукав ночнушки. Я ахаю, увидев собственные изувеченные руки и неприкрытые бёдра, где виднеются следы от обуви. — Глаза на меня, Ева, и не вздумай отворачиваться. Мои перепуганные глаза встречаются с его — грустными и очень серьёзными. Я морщусь, когда чувствую укол. На моё счастье, Дэвид делает все аккуратно. Тело сразу же расслабляется, когда ледяная жидкость начинает быстро течь по венам, унося прочь боль, неприятные мысли, эту комнату и такие прекрасные и печальные глаза Дэвида. Последнее, о чём я успеваю подумать перед тем, как провалиться в сон — Дэвид не сможет сделать мне по-настоящему больно. Сегодня он, сам того не желая, доказал, что никому не позволит сломать меня, даже себе. А ещё благодаря Дэвиду я вдруг поняла, что я выкарабкаюсь, что бы ни случилось, как бы мне ни казалось это невозможным. Я живучая. Неожиданный подарок, который мог преподнести мне только Дэвид.