41 глава «Решение»
1 мая 2025 г., 23:16
Ещё один клочок жизни казался безвозвратно утраченным, и никакой, даже самый подробный пересказ не мог заполнить эту пустоту. Часть леса в подсознании навсегда останется в тумане, маня к воспоминаниям, которых не существует. Как и в сердце останется рваная рана от внезапного предательства…
«Я в полном порядке. За день в гостях у лекаря немного окреп успел отдохнуть, но чувствую, что начинаю запутываться в том, что происходит вокруг и внутри меня.
Не помню, когда в последний раз так сильно злился. Наверное, когда Кортес подставил меня перед короной всеми, но даже тогда я больше боялся, чем злился. А сейчас злость прямо-таки распирает изнутри, и это, похоже, сказывается на самочувствии. Пишу это, и чувствую, как желудок вот-вот наизнанку вывернется и просто выплюнет то, что приготовила…»
Ёжик остановился, так и не дописав фразу, из груди вырвался усталый вздох. Быстрым движением он перечеркнул эту часть и начал сначала. Заканчивать письмо далёкому другу следовало на позитивной ноте, с намёком на хороший конец. Прямо как в старых сказках.
Вспоминать о том, что случилось прошедшим вечером не хотелось. Не из-за вспышек ярости или громкой ссоры, какие ожидались и понятны присутствующим, но осознания страшной правды, которую Соник всегда подозревал, но отрицал, ослеплённый светлыми чувствами к тем, кого так опрометчиво смело называл «друзьями». Он сталкивался с предательствами, Кортес не первый кто провернул с синим ёжиком подобный трюк; ярким примером был один парень из банды разбойников: с самой встречи он проявлял к Сонику радушие, говорил о взаимовыручке, но стоило потянуть руку за помощью, как он отдавил её сапогом. Подобные обманщики никогда так сильно не усыпляли бдительность, играя в дружбу. Хотелось верить, что намекающие слова койота оказались обычной ошибкой и недопониманием, но на деле так и есть: она выбрала его гибель, вместо Антуана, которого смерть на тракте никогда не ждала.
Рэббот согласилась со всеми обвинениями.
— Я поддалась страху за Антуана! Клянусь, у меня и в мыслях не было как-то вредить тебе!
Соник в тот момент промолчал, пустым взглядом наблюдая за метаниями её совести. Спутавшиеся волосы, завязанные в неряшливый конский хвост на затылке, больше не напоминали пшеницу, а, скорее, слежавшуюся солому. Слова ответа на мольбы о понимании застряли в горле.
Подобное не назвать открытым конфликтом, скорее односторонним разговором, за который Соник так и не смог простить бывшую подругу. Он старался понять, как обычно делал во время ссор, но всякие попытки разбивались о непробиваемую стену слов самого Антуана, что в гневе начал сбиваться с языка на язык. Казалось, в яростном запале они совершенно позабыли о самом факте существования Соника, которого Антуан будто бы через силу звал по имени, что скребло по особенно чувствительным частям души. Молчаливое недовольство Ланселота и его лежащая на мече рука только способствовали этому гадкому чувству. В надежде прекратить поток яда, льющийся со всех сторон, ёжик поднял руку и криком призвал прекратить. Иначе его просто не слышали.
— Лучше оставим это на потом… — сказал он в тот момент, возя ложкой по остывающей гуще на дне тарелки, которая теперь казалась отвратительной и вязкой на языке, — Мне нужно всё переварить…
Ночь после этого принесла с воем ночного ветра отвратительные кошмары, так сильно напоминающих уже испытанные в катакомбах. Кроваво-красные ленты сплетались в образ подруги, что с широкой улыбкой бросала его тело в снег, точно старую тряпичную куклу, змеями оплетали руки и ноги, давали льду сомкнуться над головой. И тогда гнев в сердце начинал клокотать, выплёскиваясь из лёгких кровью с кусками морозного лишайника. Казалось, абсолютно всё, чего боялся Соник в последние дни разорвали тонкую завесу спокойствия и теперь пытались удушить его своей массой. Чередовались меж собой, сплетались в уродливую красную паутину, и громоздились на груди, выдавливая воздух из лёгких.
Соник проснулся в ужасе и после более не смог уснуть. В тот момент на него накатило отчаяние, смеющееся на задворках сознания страшным женским смехом. Парацель, явившийся утром для проверки, строго наказал отдыхать и не мучать своё ослабшее тело пустыми переживаниями. Тоже случилось ближе к обеду: старый фенек «с высоты прожитого опыта» говорил, что по молодости все совершают ошибки, будто бы поступок Банни не должен затмить всего, что она делала до этого, а принцу следует переночевать с этой мыслью. Но Соник так и не смог этого сделать — провалился в новые размышления, которые были не более чем предлогом. На деле он страшился ещё одного падения вниз, в глубину замерзающего чёрного озера, где руки в серебряных цепях утягивают на дно без единого лучика надежды, а Ветер отворачивается и уходит в непроглядный туман.
Вечер постепенно размазывал по тяжёлому серому горизонту огненный янтарь, который уставшим разумом виделся разводами крови в снегу. Соник обмакнул перо в чернильнице и в черновике письма вывел новые слова: «…Ты бы смог простить другу предательство?» Невидящим взглядом он задержался над вопросом, после чего задумчиво вывел собственный ответ, будто бы это Том только что ответил ему. «НЕТ». Твердая рука размазывала эти три буквы в едва читаемые кляксы, поблёскивающие в свете пламени свечи, Соник подавил в себе ещё один гневный порыв. За время раздумий он понял действия Банни, чего она действительно хотела и не хотела, но не изменил своего выбора в отношении неё.
Вопрос и ответ перечеркнула очередная толстая полоса и пара клякс. Сонику хотелось написать Тому больше, но в итоге он опустил большую часть всех событий.
Дверь за спиной открылась и пол скрипнул под тяжёлым узнаваемым шагом. Ёжик никак не отреагировал на её приход, предпочитая сосредоточиться на новом листе пергамента. Чудо, что Ланселот согласился помочь с отправкой письма, иначе пришлось бы Сонику и дальше мириться с мыслью, что старый друг считает его погибшим…
— Эм… Здравствуй, Соник, — начала Рэббот неуверенно, — Я знаю, что наш последний разговор прошёл не самым лучшим образом, но может есть шанс начать его сначала?
С того дня, как пришло последнее письмо спокойного времени, случилось так много, но в ответ Соник не смог сказать ничего. Молчание давило на него, как и текст, прочитанный за день до виселицы. Терпеть это и дальше ёжик просто не мог — совесть не позволяла. Тому будет что почитать этим вечером, потому что пять пергаментных листов исписаны плотными строчками, полных страха, погонь и приятных встреч. Одним словом — приключений! Скрип пера под пальцами и шорох мелкого снега по окнам помогали успокоиться и спокойнее писать чистовое письмо для отправки.
Даже не смотря на назойливое жужжание где-то над ухом.
— Понимаю, ты расстроен. На твоём месте я бы отреагировала точно так же. Подобный поступок невозможно простить так просто, особенно за настолько короткий срок, — она осмелилась подойти ближе и поставить на столе рядом со свечой тарелку с кашей, — Ты мало съел сегодня за обедом, так что я подумала, что тебя порадует что-то, что приготовил Парацель.
Соник перевернул пергамент и обмакнул перо в чернильнице. Взглядом он лишь вскользь зацепил стоящую миску и продолжил переписывать свою тщательно отполированную историю. Ничего лишнего, чтобы не истратить весь пергамент что есть на столе. Тому нравилось слушать его истории за чашкой чая, и Соник надеялся, что новая страшная байка сумеет развеять скуку пасмурных дней Ниддлтауна. В какой-то момент он даже забыл о том, что крольчиха всё ещё стояла под боком и ждала его реакции. Накатывала приятная ностальгия по хорошим летним денькам, когда снега валило не так много, как обычно…
Плавным движением он вывел на последней строчке своё имя, не затмеваемое громкими титулами принца или Отмеченного, и окинул взглядом проделанную работу. Выглядело превосходно, почерк правда, за месяц без практики немного подпортился в самом начале, но к концу вернулся к тому уровню, что был.
— Это письмо для того самого Тома, верно?
Голос Рэббот выволок на поверхность грёз загнанные в угол тревоги. Соник скосил взгляд в сторону тарелок, а после на девушку, вздрогнувшую вдруг от чего-то, точно уколола палец о торчащий гвоздь.
— Прости… ты можешь не отвечать на этот вопрос, если не хочешь.
Взгляд никуда не исчез, в глубине изумрудных глаз плескался нарастающий, но хорошо сдерживаемый гнев. Рэббот сделала шаг назад, сохраняя почтительное расстояние, в бестолковой надежде так отсрочить новый конфликт, опасно близкий к своему началу.
— Я думал, что просил Парацеля самостоятельно приносить мне еду, или передавать её через Ланселота и Антуана, — холодно заметил Соник.
— Он сказал, что будет глупо и дальше держать нас врозь, иначе спокойствия в его доме не будет ни у кого. Я надеялась, что если всё обсудить и расставить по местам недопонимания…
Соник поднялся со стула и опёрся о его спинку, стоять всё ещё тяжко, но сейчас он на это не обращал внимания. Всё чего он хотел в этот момент — заставить Рэббот отступить. И если не помогут слова, то уж вид изломанного болезнью тела должен сработать. Взгляд её полнился раскаянием.
— А о каких тут недопониманиях можно говорить, если ясно как день, что ты бросила меня умирать? Вы называли себя моим другом, но разве так друзья поступают? Жертвуют всеми, ради каких-то своих прихотей?
— Нет! Соник, это не так! Это была секундная слабость и паника, ты же знаешь! Ведь это я занималась твоим лечением: делала настойки, прижигала лишайные язвы…
— А откуда бы? Я уже ни в чём не уверен. Может, скоро вообще окажется, что вы подмешали мне что-то в тот грибной суп, чтобы за счёт меня морально вырасти в глазах Антуана.
Ёж рявкнул, да так что стекла в комнате вздрогнули, иглы и шерсть на затылке угрожающе поднялись и сразу опустились, когда тело сотрясла дрожь. Из лёгких до сих пор выходил гной, оставленный болезнью, и его приходилось старательно откашливать, терпя боль в рёбрах. Бывшая подруга кинулась к нему на помощь, но Соник оттолкнул её от себя.
— Не прикасайтесь ко мне! — просипел он через силу, сгибаясь над стулом, — После произошедшего я не могу больше довериться вашим рукам или словам, Рэббот… Оставьте меня.
Видеть лица бывшей подруги ёжик не мог, слушал только её тяжёлый разочарованный вздох. Крольчиха не спешила уходить, а когда Соник вновь закашлялся хлопнула ему по спине тяжёлой рукой. Вся дрянь, скопившаяся в гортани, вышла в руку и Соник смог нормально отдышаться. Только тогда Рэббот изволила молча развернуться и уйти в открывшуюся перед ней дверь.
Две тени упали на пол, и ёж поднял взгляд к их владельцам. Сир Ланселот, укрытый дорожный плащом, проводил настороженным взглядом Рэббот и сразу поспешил к Сонику, чтобы помочь подняться и вернуться в постель. Следом в комнату вошла Шейд, о которой ёжик много слышал, но видел впервые: высокая рыжая ехидна с хмурым выражением лица и коротко остриженными иглами. Суровость во взгляде чем-то напоминала о Гавейне и вызывала мурашки. Соник старался не сильно задерживать на ней свой взгляд, но этого не думала делать Вожак Гончих — так и застыла напротив него по стойке смирно, будто бы перед ней не лежит больной доходяга, а какой-нибудь генерал. Ланселот после своей помощи с устройством, принял похожую позу.
— К чему такая официальность? — спросил Соник.
— Срочное донесение из Башни, Ваша Светлость, — начал Ланселот, склоняя голову, — Охэдж объявил Акорну войну. Он хочет стереть их с лица Архипелага раз и навсегда.
От принесённой новости в пояснице собрался неприятный холодок. Конфликты — не самое редкое явление, Соник часто слушал истории случайных путешественников в тавернах о том, что случается на границе с Охэджем. В них не было подробностей сражений, только об их результат и бесчисленных проблемах на пути. Герцоги, графья и бароны соседнего королевства могли до посинения вершить (как казалось тогда ещё обычному сироте) мнимую справедливость, но для всех остальных оно выглядело, как перекрытые армией дороги, гостиницы, где яблоку негде упасть, а все возможные стоянки перемолоты сотнями колёс, копыт и ног. Отголоски этих событий Соник и сам застал во время своего путешествия в Порт-Севилль, и впечатление осталось жутковато-неприятное, въевшееся в мозг запахом какой-то гнили. Сражение случилось в десятках миль от того постоялого двора, но аура смерти всё равно тянулась за потрёпанной армией местного сюзерена. В тот раз они отбили нападение, но молва молчала о том, какой ценой далась победа…
Но те события именно что остывающий в истории след, быстро теряющийся среди более близких, красочных и живых из-за участия действий. Мелкие стычки между лордами на границе не могут сравниться с полноценной войной. Они не решают чего-то настолько глобального.
Соник всю свою сознательную жизнь провёл в Акорне. Считал Акорн своей страной и клялся в верности короне, готовый защищать её до последнего вздоха. Ещё несколько месяцев назад он был готов вступить в бой за короля, стоит только тому созвать под свои знамёна рыцарей и лордов. Но теперь война вызывала ещё более ужасные противоречия, чем собственное прошлое. На чьей он действительно стороне? Акорна, чья корона теперь желает ему смерти, или незнакомому и чуждому Охэджу, к которому принадлежит по рождению? Выбор, каждый ответ в котором казался неправильным, предательским.
Новое положение в жизни должно было предполагать конец всем удивлениям, но открытие следовало за открытием, становясь всё мрачнее и сложнее.
Молчание в комнате располагало к спокойному обдумыванию ситуации, но Соник судорожно заталкивал особо сложные мысли о своей верности на задворки сознания. Для них ещё будет время. Вспомнилось кое-что совершенно другое, не менее важное. Принц нервно разглаживал повязки на руках.
— Похоже мне и впрямь придётся повременить с письмом к сэру Чарльзу… — невесело хихикнул Соник, — Я ещё год назад, когда узнал о трагедии, думал на счёт войны. Охэдж столько лет упустил на ожидание… Почему же сейчас?
— В первую очередь король знал о том, что вы выжили, и считал вас заложником Акорнов. Он не хотел навредить развязыванием открытого конфликта, а потому ждал результатов разведки, — Ланселот покачал головой, — Но почему же решился сейчас — неизвестно. Пока что.
— Виной тому мог стать новый король Акорн, — предположила Шейд.
Ланселот тяжело вздохнул и ущипнул себя за переносицу. Впервые Соник заметил на его лице намек на хоть какую-то эмоцию — раздражение.
— Горячая голова с языком без костей, этим молодость его не красит, — сказал рыцарь, — Ему уже должны были доложить о Вашей «поимке», поэтому не удивлюсь, если он в письме к Охэджу неудачно пригрозил или прямо обвинил Вас в убийстве отца. Последнее мне видится самым вероятным, учитывая его отношение к явленому Чуду.
— Тогда… — медленно произнёс Соник, стараясь собрать воедино разрозненные мысли, — есть идеи, что делать?
— Северо-западные провинции и Косой пролив теперь для нас чрезвычайно опасны. Единственный вариант доставить Вас домой — обогнуть Туман Янтарного моря со стороны Зубастых кряжей. Так мы сумеем проскочить мимо флота незамеченными.
— А… может есть какой-нибудь ещё путь? Ну, знаете, не морской, а за горами, к примеру.
Соник с большой надеждой смотрел на рыцаря и Гончую, но поддержки в их глазах не нашел.
— Это невозможно, — покачала головой Шейд, — слишком затратно по времени. Горы не перейти незамеченными — все пути охраняются Северными стаями Гончих, которые особенно яро отрицают вероятность вашего выживания. К тому же за горами ведьм Культа собралось особенно много и…
— Я понял-понял! — Соник поднял руки, — Суперопасное место, где с меня три шкуры спустят.
— Настоятельно советую согласиться с идеей морского путешествия, — сказал Ланселот, — Мне, как и Шейд, велели явиться в Башню к Великому Магистру. Для Вас это шанс заявить о своем возвращении и, возможно, решить кое-какие вопросы.
Ничего не оставалось, кроме как задумчиво покивать в знак согласия. Похоже его страх перед водой мало кто разделял, как и опасения из-за кряжей. По описаниям старого Атласа ёжик прекрасно помнил об их коварности, из-за которой сгинуло множество кораблей и даже более юрких лодчонок. Единственным, кто сумел одолеть их стал Первый Отмеченный, использовавший для этого мощь ветров и разрушивший ими часть особенно опасных скал. Так стал расчищен первый из трёх путей к Авалону. Но что тогда, тысячелетия назад, что сейчас, море не терпит ошибок, особенно вблизи Тумана, и забирает после любой, даже самой крохотной оплошности… А Соник плавал не лучше топора.
Другим страхом для Соника была Башня, о которой ходила самая разная молва не самого располагающего толка. Единственной правдой в них была тюрьма для затронутых девиц, в которой им «помогали очиститься» от влияния Моргу. Именно там сейчас томилась Салли, одинокая и оболганная злыми языками их общих врагов. Перспектива новой встречи с ней приободрила Соника, в груди у него теплом разлилась хрупкая надежда.
— Вы правы, сэр. Мне и впрямь есть что обсудить с ним.
— Прошу простить моё любопытство, но что же? — поинтересовалась Шейд.
— Принцесса Салли, — на выдохе ответил ёжик без задней мысли, — Она не виновна в том, в чём её обвиняют, и я хочу её освободить.
— Это невозможно! — необычно резко отрезал Ланселот, — Даже если допустить правдивость Ваших слов, её затронутость была доказана инквизицией.
Соник сразу весь подобрался и привстал с кровати, возмущенный.
— Какая разница затронута она, или нет, если зла она никакого не совершала? В вечер бала она спасла меня от «Красного человека», закрыв тайный проход какой-то руной…
— Правила есть правила. Не нами они писаны и не нам их пересматривать.
— Но…
— Ваша Светлость, — обратилась к нему Шейд, — быть может, глаза Ваши и видят её невинной девушкой, но опыт в поимке ведьм говорит мне об обратном…
— Салли — моя подруга! — воскликнул Соник, — Она пыталась спасти меня от виселицы, а магию даже не использовала, кроме того случая с призраком!
— Каждая ведьма в начале пытается создать такое впечатление — невинность, непогрешимость, порой даже творит добро и спасает тех, чья жизнь небезразлична. Но рано или поздно внутри что-то ломается, и злодеяния они начинают творить такие же страшные, как последователи Моргу. Наводят порчу на тех, кто не нравится, проклинают об большой обиды или оскорбления, и сами не замечают, как руки чернеют от тьмы, к которой прикоснулись.
За весь этот маленький монолог Соник несколько раз пытался возразить, и каждый раз это не удалось. А под конец все аргументы, видевшиеся неоспоримыми, оказались бесполезны. Что бы там не навыдумывал синий ёжик, что он мог противопоставить опыту Гончей, кто за жизнь повидала побольше его. Соник не видел ведьм, кроме тех, что сжигались на кострах на городской площади, и не знал всех их причуд. Могла ли Салли оказаться такой же…?
— Я не верю, — тихо ответил Соник, прижимая к груди колени, — Это не похоже на Салли. Она пыталась спасти меня от проклятья, которую наложили настоящие ведьмы. К тому же сама какое-то время страдала от тёмной магии, освободившись от неё по чистой случайности.
Шейд сокрушённо качала головой.
— Мне бы хотелось обнадёжить Вас и сказать, что Акорн — исключение… но не могу. Чем раньше Вы поймёте это, тем легче будет отпустить её и дать возможность закончить своё очищение в Башне.
Ёжик никак не ответил и оставался неподвижным под одеялом, наблюдая за всё ещё горящим огарком свечи. Мелкий сквозняк едва не задул этот маленький свет, но он лишь мгновение поколебался и прогнулся в сторону от двери, прежде чем вернуться к прежней стройной форме, смотрящей ярко-жёлтым хвостиком вверх.
— Может быть… вы и правы, — наконец согласился Соник, взглянув поочередно на Шейд и Ланселота. В глазах его отражался блеском свет свечи.
— Мудрое решение, Ваше Величество, — кивнул Ланселот, очевидно, довольный сделанным выбором, пусть голос и оставался холодным, точно сталь, — Много юношей в своё время сгинули в объятьях коварных ведьм. Не давайте им и шанса прокрасться в своё сердце.
— Возвращаясь к теме нашего дальнейшего пути, предлагаю выдвигаться сразу, как только Вы сможете твёрдо стоять на ногах.
— Хах! Тогда прям сейчас и выходим, — улыбнулся Соник и сбросил с себя одеяло, — Я уже здоров и даже станцую, если попросите!
Ланселот сразу опустил тяжёлую руку ему на плечо, заставляя ежа сесть обратно на кровать. Точно обиженный ребёнок Соник вздохнул и укрылся одеялом.
— Не думаю, что пляска со стульями в качестве опоры будет убедительным доказательством вашего выздоровления, — сказала Шейд с усмешкой, — Об этом сможет сказать с уверенностью лишь Парацель. К тому же сейчас мы ждем от Ордена рекомендательное письмо и карту с безопасным маршрутом.
— Верно. Акорн сейчас полнится больше врагами, ежели союзниками. Без чёткой информации о маршрутах отрядов Гончих и их Вожаках опасно выходить в путь.
Рыцарь обеспокоенно обернулся к окну и на некоторое время смолк, вслушиваясь к звукам с улицы; треугольные уши навострились и дёргались от малейшего шороха. Соник, проследил за его взглядом и сразу столкнулся с вороньим глазом, жутко блестящим. Чёрная птица ударила крыльями по стеклу и улетела, насмешливо каркая. Громкий крик чего-то жаркого спора, переходящий в звук распаляющейся драки, приглушённо зазвучал откуда-то со стороны пустынного рынка.
— В Ордене что-то назревает… — наконец продолжил Ланселот, не отрываясь от мрачной улицы, — я чувствую это даже здесь.
- — *** — -
Письмо к Тому отправили, как только собрание закончилось, и это был первый раз, когда Соник использовал почтовую пыль. Способ, о котором Соник услышал лишь в столице, показался ему немного грязным. Мелкая блестящая крошка, чем-то напоминающая порох, сгорая при отправке давала слишком уж много дыма, от которого ёж расчихался вместе с Ланселотом. Лица у обоих оказались в буровато-синей саже, как и часть оконного стекла. Сонику это показалось забавным, чего не скажешь о рыцаре, что усиленно приводил своё лицо в порядок следующие полчаса. Но всякий смех закончился с приходом Парацеля, особенно недовольного использованием в своём доме магии подобного толка. С другой стороны, хорошая банька не помешала. Вечер, начавшийся с не самой приятной ноты и продолжившийся тревогой и возмущением, закончился даже очень хорошо. Следующие три дня проходили в относительном спокойствии и болезненно-скучном лечении. Новых потрясений на горизонте не наблюдалось, как и потенциальных ссор. Рэббот порой заглядывала к нему в комнату, чтобы помочь в чём-то Парацелю. Тогда Соник пристально за ней наблюдал, чтобы в случае чего она не сделала чего-нибудь в тайне от лекаря. Крольчиха виновато отводила от него взгляд и ничего не говорила, только когда фенек спрашивал её о чём-то. Она со всей внимательностью записывала что-то в пергаменте и уточняла детали — инструкции для лечения в дороге до порт-Севилля. В попытке себя успокоить, Соник решил обсудить лично с Антуаном всё что было и грядёт хорошего в их жизни. Синий ёжик смотрел на всё с оптимизмом, всё дальше уводя рассуждения от всех неприятных событий, что случились вокруг Рэббот… Это не помешало разговору вернуться в русло уже других тревог, касающихся поначалу принцессы Акорн, а после и крольчихи, в тот момент занимавшейся заточкой ножа в кухне. Во время маленького спора Антуан в один момент сказал, что женщины — лучшие отравительницы, и Соник не смог выкинуть эту мысль из головы. Кошмары ночами так и преследовали, зациклившись в петлю вокруг бывшей подруги. Теперь она подсыпала ему в еду яд, приговаривая, что кровь Отмеченного сможет спасти её возлюбленного Антуана. «Так сказал мне Парацель!» — приговаривала крольчиха, сотворённая лентами чёрного озера. Ведомый пожирающей изнутри паранойей Соник стащил листок, в котором Рэббот вела записи за Парацелем — хотел убедиться в отсутствии искажений. За этим делом ёж оказался сразу застукан лекарем в компании Рэббот, и он вслух признался в своих подозрениях. Соник пожалел о своём решении: внутри ничего компрометирующего не оказалось, всего лишь слова Парацеля, повторённые в бумаге точь-в-точь. Но забрать брошенные на ветер слова нельзя, грубое оскорбление оказалось нанесено точным ударом в душу и теперь не осталось такого момента, чтобы девушка появлялась без огня ярости глазах. — Я вижу, как тебя терзает совесть за сказанное, — сказал Боррум во время встречи в подсознании. Последствия хвори всё ещё лежали белыми пятнами снега среди теплеющего луга, ещё день или дня, и они полностью исчезнут, присоединившись в небе к мягким облакам. Молодая зелень шелестела, покачиваясь на летнем ветру, расцветала белыми лепестками Исилий. Соник лежал на тёплом песке, благодарный за то, что Ветер вытащил его из очередного кошмара, но на душе и впрямь оставалось неспокойно. — Это не так. — Кому ты пытаешься это доказать? — фыркнул элементаль, — Я вижу тебя насквозь, внучок. Все твои переживания для меня видны и понимаемы, но признай — будь ты на месте Банни, а Салли на месте Антуана, то поступил бы точно так же. — Я не… — Соник закрыл глаза и в возмущении сложил руки на груди, — С Салли всё иначе. Она рискует погибнуть в этой холодной башне без моей помощи. Ёжик почувствовал на своей шкуре задумчивый взгляд Ветра, а затем шелест листвы, когда тот поднялся на ноги. Соник приподнялся на локтях и взглянул на него: Владыка теперь стоял у кромки воды и всматривался скорбным взглядом в самую глубь озера, откуда тянулись красные ленты. — Не повторяй моих старых ошибок, Соник, — сказал он и почти умоляюще посмотрел на потомка, — Тебе следует поговорить с ней и дать второй шанс. Чего бы не имел ввиду бог-элементаль, это казалось ёжику совершенно неважным. Он не собирался прислушиваться к словам Владыки, пусть даже они имели смысл и могли избавить от постоянной неопределенности во время периодических встреч с Рэббот. Возможно, это было лицемерно, но злость перевешивала совесть, впивающуюся острыми зубами в желудок. Теперь Соник стал отводить взгляд от бывшей подруги, и как можно чаще старался проводить время именно с Антуаном, так же злящегося на неё (и не только за случай на тракте). Койот понимающе кивал и в целом поддерживал, что помогло успокоиться и подавить медленно прорастающее зерно сомнения. Парацель, видимо окончательно смирившись с «глупостью молодёжи», совсем перестал давить на своего пациента попытками перемирия, чем так же способствовал некоторому облегчению. Жизнь в доме текла своим чередом и Соник постепенно забывал о тревогах, наслаждаясь возможностью свободно передвигаться по дому и даже в чём-то помогать. Ланселот был против того, чтобы принц перенапрягался во время восстановления, но ёжик его совершенно не слушал. После двух дней, вынужденно проведённых в постели, он жаждал действовать. Парацель, на удивление, поддержал в этом Соника, давая возможность лично собирать в своей «теплице» кое-какие травы для собственного лечения. Соник никогда не был большим любителем возиться в земле — слишком медленно, а польза приходила ещё дольше. В Северном Ниддлтауне у приюта были свои зачарованные теплицы в пещерах, где пытались выращивать овощи, но мёртвая горная земля едва ли чем-то помогала. Они все были сплошь мрачные, светильники часто тухли, и во мраке зелень чахла. Но у Парацеля огород в сути своей оказался прямой противоположностью: просторная комната внутри дома, оборудованная как хорошо освещённый зимний сад. Не чета Акорновскому, но каким-то образом вмещающей в себя в разы больше разных цветов. Соник ни разу не бывал в зимнем саду замка, но обстановка помогла вспомнить эпизод из далёкого детства, когда Салли делилась своими познаниями в языке цветов. В последний вечер перед отправлением ёжик занимался сбором маленьких цветков ромашки с одного из пышных кустов. Ромашки были нужны Парацелю для успокоительных отваров, но Соник видел в них не только способ избавить себя от переживаний. Соник срезал ещё один цветок и присмотрелся к нему, медленно поворачивая и немного морщась. Что-то ползло и привычно пощипывало голову под кожей, жгло острой раскалённой пикой и раздвигала плотно сплетённые ветви воспоминаний. Туманные образы прошлого с лёгкостью танцевали среди пышных цветов в королевском зимнем саду и рассказывали обо всём что видели вокруг. Соник смотрел по сторонам, удивляясь цветущим деревьям под стеклянными сводами, пропускающими яркий солнечный свет. Духота немного раздражала, но ёжик ничего не говорил об этом, вслушиваясь в голосок принцессы. Та остановилась у громадного цветочного горшка с молодым кустом ромашек, только-только распустившего небольшие бутоны. Салли разглаживала пряди своего пышного хвоста, любуясь с улыбкой за открывшейся картиной, точно сошедшей с одного из холстов в галерее на первом этаже. — Почему ромашки? — спросил у неё Соник, пристально вглядываясь в неказистые цветочки, у которых сердцевина часто была больше лепестков, — Есть полно других красивых растений. — Ромашки на языке цветов означают искренность и правду! — ответила Салли терпеливо, — Часто их дарят, чтобы показать своё желание о прощении или просьбу о втором шансе. Тогда Соник рассмеялся, заявив будто бы язык цветов — это просто глупая трата времени. Растения не могут говорить, так зачем прислушиваться к ним? Принцессу эти слова сильно задели и… случилось что-то ещё особенно неприятное. Быть может, обычный спор, показавшийся нынешнему Сонику мелким и незначительным, перерос во что-то громкое или в него вмешались взрослые, но попытка вспомнить подробности не дала ответов, а лишь особенно острую боль и на душе, и в голове. — Ваше Высочество… Соник сдавил в руке бутон и обернулся, уставившись испуганно на внезапного гостя. Правда тут же выдохнул, облегчённо и поднялся, стряхивая с себя сухую земельную крошку. — Что-нибудь случилось, Парацель? Если беспокоитесь, то мне правда намного лучше. Голосом он старался делать вид, будто бы ничего не случилось, и даже с непринужденной улыбкой бросил смятую ромашку в корзинку вместе с грязными перчатками. Лекарь если и заметил что-то, то не обратил на это внимание, лишь оценил общее внешнее состояние своего пациента. — Я и впрямь беспокоился, ведь Вы опоздали на ужин. — Оу… Оу! Я слишком увлёкся сбором. Тогда пойдём быстрее! Не хочу заставлять ждать ещё дольше. С этими словами Соник выбежал из теплицы, оставив за собой синий шлейф и лёгкий сквозняк, а в руках Парацеля корзинку успокоительного урожая. Вслед лекарь взывал к нему о разумности и осторожности, но синий ёжик устал трястись над каждым своим шагом и бегал из одного конца дома в другой при каждом удобном случае. Не так часто, как когда-то или как хотелось, но достаточно, чтобы выплеснуть немного скопившейся энергии. В столовой, как и говорил Парацель, уже собралась вся их маленькая компания беглецов, за исключением Шейд. Последняя оказалась вынуждена ещё утром выйти из Нотхолла для встречи того самого отряда гончих, что поймали всех на тракте. Основная идея заключалась в том, чтобы помахать перед лицом у этих простофиль какой-то официальной бумажкой с печатью Великого Магистра. Как удалось узнать самому Сонику, этот важный дядька объявил о необходимости транспортировки «чернокнижника и его подельников» напрямую к нему, для «более обстоятельного разговора». Но что-то подсказывало Сонику, что скорее всего Шейд придётся «более доходчиво» объяснять тем кретинам волю начальства… Когда ёжик явился в столовую, Ланселот как раз обсуждал это с Антуаном. Чего бы не делала там их союзница, она обещала вернуться до ужина, но, видимо, придётся ждать лишь к полночи. До тех пор проходили сборы небольших пожитков и последние попытки расслабиться перед следующим рывком в сторону настоящей свободы. Соник вытер мокрые руки об рубашку и плюхнулся на свободное место между Антуаном и Ланселотом, прямо во главе стола. По какой-то причине именно здесь Соника призывали присаживаться во время каждой трапезы. Рэббот, сидящая обычно в одиночестве на другом конце стола, отвела взгляд. — Спасибо за ожидание. Сегодня будем пить ромашковый чай! — радостно сказал Соник, осматривая стол и старательно игнорируя осуждающий взгляд прошедшего мимо Парацеля. — Для того, кто так быстро бегать, ты слишком долго возишься, — Антуан шутливо подтолкнул его локтем. — Ничего не могу с собой поделать, Туан. Ромашки мне напомнили кое о чем… — Вы что-нибудь вспомнили? — поинтересовался Ланселот. — О, эм… ничего особенного важного. Просто маленький разговор с Салли в зимнем саду. Соник потянулся к очень аппетитно выглядящей курице с яблоками, запечённой в честь их скорого отбытия в Башню. Непонятно, чему больше радовался отзывчивый хозяин дома: тому, что он сумел угодить и помочь столь важным гостям, или тому, что гости эти наконец-то уезжают. Несильный хлопок по руке заставил ежа уронить ножку обратно в блюдо. Соник обижено глянул на Парацеля, усевшегося напротив. — Думаю, этот разговор может подождать свой черед, — сказал лекарь и протянул руку, — Надеюсь, в этот раз Вы согласитесь сами прочесть молитву перед трапезой, Ваше Высочество? Тяжелый вздох сорвался с уст синего ежа. Ещё одной маленькой неприятностью для него оказалось настойчивое желание Парацеля читать молитвы перед каждым приёмом пищи. Соник прекрасно знал молитвы, но очень долгое время во время их чтения ёжик по какой-то причине испытывал странное веселье. И только недавно получилось понять причину этого чувства — Борруму от чего-то казались забавным попытки смертных задобрить его за совершенно пустяковые вещи, которые он даже не контролировал. Да, ветра зовут за собой дожди с моря, но только облака решают, пролиться им или нет. Вода и каждая её форма исключительно во власти Владыки Хаоса точно так же, как почвы в руках Светлой Геи, о чём мобианцы преступно часто забывают. Казалось, это простое объяснение поможет успокоиться, однако вместо этого Соник сам стал считать это смешным и совершенно бессмысленным. Говорить, правда, никому ничего не стал, чтобы не разбивать мировоззрение, а под разными предлогами спихивал эту обязанность на Ланселота или Парацеля, что удобно оказались старшими мужчинами за столом. В этот раз отвертеться точно не получится. — «Умоляю, помоги не засмеяться… они ж не поймут!» — взмолился он мысленно, и в ответ раздалось хитрое хихиканье. Соник был почти уверен, что Ветер кивнул, — Хорошо-хорошо. Уговорили. Я прочитаю молитву. Парацеля ответ особенно обрадовал, потому что он тут же подхватил своих соседей за руку, приготовившись к началу. Ланселот и Антуан последовали за ним, но куда более сдержанно, видимо понимая, что Сонику неприятно. Оно и понятно: рыцарь быстро смирился с тем, что его принц до сих пор сильно принижал свою значимость из-за укоренившихся привычек, и перестал на него сильно давить в отношении некоторых вещей. Рэббот стала последней из их компании, кто взялся за руки, при этом выглядела она особенно мрачной. Соник смотрел на неё несколько секунд с некоторой неуверенностью, но быстро вернулся к тому, чтобы вспомнить нужные слова. Удивительным (для Соника) образом, чтение молитвы прошло без сучка и задоринки, при этом не сорвавшись из-за безудержного смеха в голове. Боррум каким-то образом помог внучку не выплюнуть легкие от смеха, но самого себя сдерживать в этом не стал, во весь голос ухахатываясь. Причем больше всего его забавляла не молитва или её бессмысленность, а то, с каким серьёзным выражением лица Соник её зачитывал. Наконец, всё это закончилось и Соник тут же схватился за ножку, с аппетитом вгрызаясь в её сочную мякоть. Сок потёк по пальцам и подбородку. — Возвращаясь к воспоминаниям, — продолжил прерванный разговор Ланселот, откладывая себе кусочек мяса. Он всегда брал совсем немного еды, будто бы из вежливости, а не необходимости, — Парацель, думаю, вам получится внести вклад в наш разговор. — О! Точно, — оживился Соник, — Вы, кажется, на днях говорили что-то о своём друге, который занимается делами с памятью. Тема воспоминаний особенно тревожила Ланселота с того дня, как они познакомились. В тот момент это напрягало и вызывало смущение, но сейчас казалось острой необходимостью. Соник хотел разузнать побольше о собственном прошлом, прежде чем встретится с королём Охэджем или Магистром. Было бы глупо вернуться домой и при этом даже не вспомнить что-то о единственном живом родственнике. Ёжик чувствовал некоторые опасения на этот счёт — вдруг дорогой дядя не узнает его и примет за самозванца, как это по началу случилось с Салли? Именно поэтому о проблеме сообщили Парацелю, стоило только Сонику проснуться на следующее утро после первого пробуждения. Тот сразу сказал, что никогда не работал с памятью, но пообещал поискать что-нибудь в своем небольшом собрании целительских трактатов, главное только описать проблему подробнее. Разговор оказался долгим и достаточно тяжёлым для Соника из-за одолевавшей его головной боли, точно такой, какая его терзала многие годы, но настолько сильная, что желудок вывернуло наизнанку. После случившегося самочувствие ежа не сильно ухудшилось, но Парацель прекратил расспросы, углубившись в изучение громоздких томов, которые по итогу мало что смогли дать, кроме не самых полезных рекомендаций по укреплению памяти для стариков. Письмо к знакомому Парацеля отправилось почтовой пылью около дня назад и содержало столько деталей о больном, сколько требовалось, при этом не раскрыв его личности. — Всё верно, — кивнул лекарь, — Сегодня он прислал мне письмо, и оно оказалось… немного тревожным. — О чём именно он написал? — монотонно спросил Ланселот, заметно помрачнев. — Это не простые проблемы с памятью, сир. Обычно, потеря воспоминаний связана с незалеченной травмой головы, но в случае Его Высочества это может быть лишь небольшая часть настоящей причины. — некоторое время фенек молчал, будто бы решался сказать что-то ужасное. Соник весь подобрался, застыв с куском курицы в руке, и вздрогнул, когда Парацель взглянул ему прямо в глаза, — Боюсь, Вы прокляты. — Пфф… Тоже мне, новость. Я уж испугался, думал, что жить два дня осталось, или что-то в этом роде, — Соник закинул в рот сочный кусочек и слизал с пальцев перечную приправу, теперь расслабленный, — О проклятье я ещё от Салли знаю, она мне даже дарила какой-то амулет защитный. — О чём бы Вы не говорили — это не то, что имел ввиду мой хороший друг. Проклятье, что действует на память совершенно иного толка: оно запирает воспоминания и всячески препятствует тому, чтобы они проявляли себя. Второе проклятье — вот что имел ввиду Парацель. Ланселот не выдал тревоги, но убавил в тоне шерсти, углубившись в размышления. Но вот Соник вместе с Антуаном оставались сбитыми с толку. Они переглянулись друг с другом в немом вопросе: А точно ли это второе проклятье? Насколько оставалось известно как минимум самому Сонику, «Марионетка» так же могла влиять на память — стоит только хозяину велеть всё забыть, и голова становилась белым листом без единого пятна жизни. Однако, их всё ещё можно вернуть, а их пропажа заметна самой жертвой. Видимо, это замешательство заметил лекарь, потому что принялся объяснять: — Представьте себе стакан, наполненный водой с болот. Тина в нём — ваши воспоминания, которые равномерно распределяются по нему и легко всплывают на поверхность, если перемешать. Но проклятье заставляет воду замерзнуть. — Парацель взмахом палочки заставил на поверхности стакана появиться корочке, и Соник почувствовал, как холодок пробегает по спине, заставляя иглы вставать дыбом, — Лёд не дает тине подняться со дна к поверхности, а попытки его разбить приводят к боли и кошмарам. — Выходит… проклятье нельзя снять? — выдохнул Антуан, явно впечатленный демонстрацией. — К каждому проклятью можно найти свой ключ, как и любой лёд можно не разбить, а растопить, — ещё один взмах, и над стаканом появился теплый шарик света, тут же испаривший корочку, — Медленно, зато эффективно и безболезненно. — Как это сделать? — Соник наклонился ближе, нетерпеливо и настойчиво. — Мой дорогой друг — большой специалист в ментальной магии. Он настойчиво советовал обратиться за помощью к лекарям, но изложил много разных инструкций, но они сложны и требовательны. Зелья не так-то просто достать, а медитации… в общем, для Вашей беспокойной натуры лечение станет тяжким. — Эй! Я могу быть терпелив! — Именно поэтому Вы уже с десяток раз пытаться выйти в путь? — заметил Антуан, указывая вилкой в сторону дверей. Соник с разочарованным вздохом опустился на стул и опёрся о спинку, сложив руки на груди. — Это не нетерпение, а проявление инициативы. — Каким бы ни был Его Высочество, терпелив, али нет, медитация — сложное тренировка, — сказал Парацель, — Порой даже самые стойкие не способны усмирить буйство собственных мыслей, особенно когда сознание терзает проклятье. От себя добавлю, что существует ещё один способ «растопки льда», самый простой и который, думаю, и так давно всем известен. — Это… памятные предметы? — спросил с некоторым скепсисом Ланселот. — Всё так. Ваше Высочество, Вы упоминали, что ромашки напомнили о чём-то? Были ли ещё подобные эпизоды в прошлом? — На самом деле да! В начале это были просто навязчивые мысли и чувство де жавю, потом сны… только вот я совершенно не понимаю, что именно их провоцирует. В один момент это место, в другой — предмет, в третий — личность. Особенно это начало проявляться, когда со мной стала разговаривать Салли, и я нашёл свой кулон… Соник потянулся к шее, чтобы нащупать украшение, но пальцы ничего не нашли. Ещё одна маленькая тревога, от которой никак не получалось отделаться. С самого суда она преследовала его, порой напоминая холодной пустотой над сердцем. По словам Салли кулон являлся артефактом, что помогал возвращать в воспоминаниях утраченное и укреплять имеющееся. Странный сон, приснившийся в канун Рождества, казалось, подтверждал эти слова. У этой маленькой побрякушки не было времени раскрыться в полной мере, но то, что она работала не находилось никаких сомнений… На плечо опустилась и сжала некрепкая рука Антуана, всё ещё перебинтованная. Койот явно догадался, о чем думал синий ёж, потому что сказал: — Не стоит тревожить себя по старому украшению. Однажды оно уже нашло к Вам обратную дорогу, найдёт и в этот раз. Рано или поздно. — Это-то да, но… — Соник покачал головой и продолжил ковырять вилкой гарнир, — хотелось бы его иметь под рукой сейчас… — Верно подмечено, — кивнул Ланселот, заметно помрачневший, — Лучше всего было бы избавить Вас от амнезии до встречи с Великим Магистром, но сейчас у нас просто нет времени перебирать случайные предметы. — После ужина я предоставлю Вам письмо для ознакомления, — покивал Парацель, передавая Рэббот овощную запеканку, — Кто знает, быть может благодаря особой связи с Владыкой, не придётся беспокоиться об усидчивости. На том обсуждение проклятья и закончилось — одобрительным мычанием и кивками, рядом с участившимся стуком приборов. Разве что Соник нагнулся ближе к Антуану и шепнул тому, что Ветер скорее всего будет главным по наведению суеты в голове. Под тихий смешок койота на задворках сознания Ветер заметно оживился, улыбаясь и обещая незабываемые танцы у яблони в их общем саду. Всё мясо с курицы быстро исчезло с блюда вместе с гарниром, оставив лишь голые кости, но даже их обглодали. Очень уж Соник изголодался по такой еде. Он по-настоящему наслаждался ею, под неодобрительный взгляд Парацеля. Так-то всё ещё следовало есть что-то простое и не сильно жирное, но, учитывая, что восстановление пошло столь быстро, а отбытие должно было произойти на следующем рассвете лекарь сдался под уговорами. Ближе к концу ужина заварили чай с ромашкой, над маленьким глиняным чайничком курился клубок пара. Вечер становился всё теплее за весёлыми разговорами и шутками, не смотря на крепкий февральским мороз на улице. Антуан пригубил обжигающего напитка из чашки, стараясь не прикасаться ладонью к поверхности и заметил, как Соник рассматривает в руках тот самый цветок ромашки, который сорвал не так давно. Ёжик подпер рукой голову и размышлял над тем разговором с Салли. Казалось, что-то произошло важного после этого, но что именно — тайна, сокрытая туманом забвения. Развеять его всё не получалось, и зимний сад Акорновского замка оставался просто случайным эпизодом из жизни без какого-то контекста или продолжения. В этот момент койот и решил окликнуть его, видимо, устав от очередной кислой мины за столом. — Тебя что-то тревожить, Соник? — тихо спросил он. — Нет. Просто у меня чувство, будто бы я забыл что-то важное… точнее, не добрался до чего-то важного в том воспоминании с ромашкой, — Соник положил цветок рядом с чашкой, — Что-то после этого произошло. Рэббот добавила Антуану чаю, явно не сильно довольная ролью кухарки, которой её наградили для «сохранения мира в доме». Она бросила заинтересованный взгляд на Соника, но тот постарался игнорировать его. — Жаль, что тебе не довести посетить это место. Прекрасная коллекция, чудесный аромат. — Да… Кажется, мы с Салли очень часто там играли в прятки. Зелень — хорошая защита от глаз ищущего. Почему-то большая часть воспоминаний у меня связана именно с ней. Может это и есть её магия? Ну знаешь, возвращать воспоминания. Кажется, она говорила о целительстве… Атмосфера после ответа заметно помрачнела и воздух сделался каким-то густым. Соник оторвал взгляд от ромашки и посмотрел на окружающих, понимая, что зря поднял эту тему. Каждый в комнате выглядел не очень довольным, и, хотя они старались это скрыть, никому, кроме Ланселота, этого не удалось. Лишь Рэббот выглядела больше заинтересованной, чем осуждающей. — Забудьте. Она, скорее всего, для моих воспоминаний имеет такое же значение, как тот призрак в коридоре, — небрежно сказал Соник и поднялся из-за стола, — Спасибо за ужин. Он собрал посуду и оставил её в мойке на кухне, после чего отправился в комнату, где жил последние дни. Возможно, это и выглядело как сбегание от неприятного разговора, но это было лучше, чем из пустой вежливости продолжать сидеть и пить чай, который не особо сильно и нравился. Уже становилось поздно, и Соник заметно устал и надеялся, что причиной ухода с ужина сочтут именно это. Сталкиваться с очередным спором из-за Салли не хотелось. Взгляд Рэббот оказался совсем упущен из виду.- — *** — -
Остаток вечера, после обещанного обсуждения способов лечения, Соник провёл в одиночестве за составлением очередного черновика письма для Чарльза. Ещё с того дня, как было написано письмо для Тома, он желал наконец-то отправить пару строчек своему живому родственнику. Но что именно можно сказать кому-то такому важному, чтобы это не казалось чем-то жалким? Соник не мог отделаться от чувства, что королю не будет интересно читать о не самой хорошей жизни, как и не будет приятно просто видеть у себя в руках неказистый текст, написанный не самой умелой рукой. Антуан говорил о глупости подобных мыслей и напоминал, что король Охэдж в первую очередь — его дядя, который годы потратил на его поиски. Любые слова, даже глупая шутка, станет для него подарком. Но Соник оставался уверен, что первое письмо к сэру Чарльзу обязано стать безупречным и показать его в лучшем виде. Почерк становился лучше с каждой новой строчкой, но всё ещё оставался далёк от того идеала, что показывал Антуан или Ланселот. Он перечеркнул всё, что написал и начал с самого начала. Рыцарь советовал написать так, как хотелось бы самому Сонику, не задумываясь о регалиях или чем-то подобном. Он знаком с Чарльзом и хорошо знает, чего бы тот хотел услышать от давно потерянного племянника и это точно не закостенелые фразы, призванные показывать глубокое уважение к монарху. В семье никто так не разговаривает друг с другом. Однако Соник не мог не чувствовать страха, после первой попытки написать банальное «привет». Жизнь его выучила, что подобное неправильно. Так и застыл над первыми двумя словами «Уважаемый Чарльз», а дальше бесконечные черные полосы чернил на пергаменте. Соник стукнулся лбом о стол, разочарованный полным отсутствием идей. Не успел познакомиться с семьёй, как уже вляпался в проблему с общением… Намного проще знакомиться с кем-то, когда видишь его перед собой, а письма — для уже знакомых. Соник отдавал себе отчёт в том, что с Чарльзом он виделся до этого, разговаривал, проводил время, но сейчас тот не отличался от короля Максимилиана при жизни — такой же бесконечно далёкий и опасный. Скажи, что не так и вновь окажешься в каких-нибудь застенках. Чарльз совершенно не виделся тем дядей, о котором твердил Ланселот точно так же, как приютские воспитанники не стали для Соника сёстрами и братьями по настоянию мисс Пэтти. — «Салли бы точно смогла помочь советом…» — подумал Соник и усмехнулся собственным мыслям, вновь смотря на ромашку, успевшую немного увядь. Ему ужасно хотелось поговорить с подругой. — Соник? Ёжик дернул ухом и посмотрел в сторону дверей. Рэббот стояла с твёрдой решимостью на лице, и в груди у Соника вдруг вспыхнуло раздражение. Он поднял голову и повернулся, чтобы прогнать её… однако что-то остановило его. Замешательством сразу воспользовались. — Я больше не могу оставаться в ссоре со всеми. С тобой в особенности. Прошу, дай мне шанс заслужить твое прощение. — И как ты думаешь это сделать? — хмуро проговорил Соник и подошёл ближе, ничего не ожидая от неё. Рэббот мельком глянула через плечо и закрыла за собой дверь, будто бы не хотела, чтобы кто-то подслушал разговор. Ещё несколько секунд она медлила, вслушиваясь в тишину засыпающего дома длинными ушами. — Я хочу помочь вытащить Салли из Башни Арауна. Соник крупно вздрогнул от внезапности предложения, и всякая злость, копящаяся от ожидания, испарилась. Её тихий голос был тверже всякого камня и звенел в полной тишине. Ёжик почти смирился с мыслью о том, что никто не поддерживает его в идее спасения Салли, и тут подобное заявление от той, что однажды уже обманула доверие. Внутри оставалось сомнение, говорящее не вестись на это предложение, и в то же время тонкий голосок говорил о надежде… Напольные часы в соседней комнате забили полночь, звон их маленького колокольчика едва пробивался сквозь дверь, но оставался слышен. Соник покачал головой. На плечи ему вновь навалился груз усталости. — Уже слишком поздно. Обсудим это в другой раз, — он открыл дверь и мягко подтолкнул Банни вон из комнаты, — Безлунной ночи… Дверь с глухим стуком закрылась, оставив крольчиху наедине со своими спутанными мыслями и ромашкой в руке. Она покрутила её в руке, рассматривая в свете свечи, и слабо улыбнулась. Возможно, для ещё не всё потеряно.
