Золотая рыбка

В коридорах больницы зажглись лампы дневного света, хотя, слово «зажглись» не особо подходит к этим четырехугольным больничным монстрам. Зажигается обычно огонь, правильно? Огонь яркий, теплый, живой. Чего не скажешь о них. Но этот свет абсолютно не мешает парню, сидящему прямо на холодном полу в этом самом коридоре. Рядом стоит почти пустой столик на колесиках, на котором он разносит еду для пациентов. На нем одна порция клёцок. Самых обычных клёцок, которые можно найти в любом уголке Сеула. В кулаке он сжимает синюю маску, рядом валяется белый халат («все равно стирает стиралка, а не я, да и вообще, все в бахилах ходят»), на бейджике выгравировано «Им Чангюн», он опирает рукой свой лоб и смотрит куда-то в пустоту. Я мыслю, следовательно, я существую. Он не фанат математики, но ему нравятся эти слова Декарта. Чангюн вздыхает, а пустой коридор повторяет вздох за ним. Небрежно потеревши рукой мокрые глаза, он поднимается и надевает свой халат и маску. Тележка проходит несколько метров и останавливается напротив двери 21. Под номерным знаком вложена бумага, на которой красивым почерком выведено «Ли Джу Хон», именно так, каждый слог отдельно. Парень открывает дверь и медленно проходит в комнату, закрывая ее за собой. Комната ничем не отличается от всех остальных одиночных палат для пациентов, но эта комната даже «слишком» обычная. Парень уверен, дело в ее обитателе. У стены стоит кровать, на которой сидя спит человек. Его лицо расслаблено, темные непослушные волосы спадают неаккуратной челкой, губы чуть приоткрыты и, кажется, он чуть-чуть улыбается, но Чангюн знает, что единственная эмоция, на которую способен этот парень - умиротворенное лицо во сне. Он берет тарелку в руки и садится на стул рядом с кроватью. Ему не хочется будить парня, он хочет смотреть на него сейчас и видеть обычного человека, который заснул после трудного дня. Чангюн улыбается себе и думает «какой же я идиот», когда его рука мягко касается лица парня, пальчиком проводит по носу, бровям, гладит щеку и проводит большим пальцем по сухим, но почему-то всегда горящим алым губам. Он опускается ниже и останавливает руку на солнечном сплетении. Тут его сердце. Оно бьется. Чангюн наклоняется к уху парня и тихо шепчет: «Привет, Хони, Кукуни пришел тебя покормить». Джухон сводит брови и медленно открывает глаза. Не промаргивается, не потягивается, не протирает глаза руками, он просто открывает их. – Как спалось, Хони?– спрашивает Чангюн. – Отлично. – Сегодня утром мы слишком торопились, Кихен...очень плохо себя чувствовал, поэтому мне пришлось уйти быстрее, чем обычно... – Ты же знаешь, мне все равно,– Ли бесцеремонно обрывает парня и смотрит на него...точно так же, как Чангюн несколько минут назад на пол - сквозь. – Да. Конечно. Чангюн коротко всхлипывает, почти неслышно. На синей маске очерчивается яркая синяя линия. Потом еще и еще. – Я попросил приготовить для тебя,– всхлип,– клёцки, ты же их любишь, я подумал,– всхлип,– может, ты почувствуешь восторг или удовольствие, или... – Я ничего не чувствую, ты же знаешь. Это «ты же знаешь» рвет Чангюна по швам. Ему хочется рыдать, биться об стены головой или хотя бы разбить в кровь кулаки, как не раз разбивал свои об его лицо этот самый Ли Джухон. Он даже не против, чтобы Ли повторил это, лишь бы увидеть на его лице, хоть что-нибудь, кроме никуда не смотрящих глаз и безразлично поджатых губ. Он молча кормит его с руки и думает, «а наелся бы здоровый Джухон одной порцией?» – Спасибо,– говорит Ли, когда Им осторожно водит по его губам салфеткой. – Ты же не чувствуешь благодарности. Так что...не благодари. – Нет, не чувствую. Зато...– Им в нетерпении поднимает на него глаза,– я чувствую бессмысленность своего существования. Сколько ни анализирую, если я не испытываю ничего, зачем жить, Чангюн? Джухон спрашивает настолько безэмоционально, что вопрос кажется риторическим. Чангюну хочется повеситься прямо сейчас, но он, не думая, сразу отвечает: – Тогда твой смысл в том, чтобы найти что-то, что побуждает эти эмоции. – Остроумно. – Спасибо. – Мне нравится. – Повтори. – Это не эмоция. Я просто льщу. Чангюн улыбается и Джухон это видит, но ему все равно. Абсолютно.

***

Перед тем, как уйти домой, Им заглядывает в комнату 17, но пожалуй, это уже сотый раз за день. – Кихена, как ты?– спрашивает он, едва открыв дверь. Кихен лежит в постели, повернув голову влево, к окну. Он попросил Чангюна открыть жалюзи еще днем, но сильно разочаровался - за окном открывался вид на одну из внешних стен больницы, тоже белую. Он поворачивает голову и кивает на капельницу. – Еще около 20 минут. Хочешь я с тобой посижу и сам ее сниму? Получив в ответ кивок, Чангюн садится рядом с Ю на кровать. Кихен, кажется, не хочет разговаривать. Об этом говорят его закрытые глаза, потный лоб и бледные губы. Чангюн это понимает, но не может не рассказать ему. – Я сегодня вечером говорил с Хони. Он сказал, что я остроумный, что ему нравится. Как думаешь, он идет на поправку?– он знает, что Кихен не слышит, но упрямо продолжает свой монолог,– Я сегодня и Минхека увидел, кажется у тебя дела идут хорошо, он же свое имя вспомнил. Он прикасается тыльной стороной руки ко лбу парня, температуры нет. Это хороший знак. – Не загоняйся, Ю Кихен. Твой стресс усугубляет твое положение. Тебе нужно чуть больше отдыхать, вовремя принимать лекарства...просто постарайся...– он не может подобрать слов, сжимает его ладонь в своей, но все же добавляет,– постарайся не умереть слишком быстро, ладно? Странно, но ему кажется, что Кихен кивает. Он вспоминает сердцебиение Джухона и смотрит на свою руку. Ему кажется, что рука запомнила каждый стук. – У него сердце бьется, Кихена, нельзя называть роботом того, у кого бьется сердце, правильно? Ему не показалось, Кихен точно кивает и даже улыбается. Кихену всегда нравился Чангюн, эта его ребяческая натура, и старания быть рассудительным и серьезным «как взрослые». Кихен слушает его, и воспоминания сами лезут из ниоткуда. Он вспоминает, как они с Минхеком впервые встретили новенького в школе. Это был предпоследний учебный год. В класс вошел парень, и, даже не представляясь, сел за последнюю парту. Вначале мы все его...не то, что ненавидели, но презирали точно. Из-за этого, он выглядел таким запуганным, таким хрупким и серым. Никто и не догадывался, что «серый» - точно не про него, потому что Им Чангюн не то что не серый, он - цвет, который еще не открыли. Больше всех его ненавидел Джухон. Он бил его без повода, мог вылить на него сок в столовой, он ломал ему ребра и ногу один раз. Чангюн, несмотря на не слишком высокий рост и хилое телосложение, всегда чем-нибудь отвечал ему на это - то плюнет в лицо, то с кулаками, которые он, кстати, правильно держать не умеет, на него накинется. Я думаю, Джухону даже нравился этот его пусть и бесполезный протест, поэтому он не хотел от него отставать. Но, в один день все случилось не как всегда. Когда Чангюн вошел в столовую, в него сразу прилетел сандвич. Он даже не метнул гневный взгляд, просто протер щеку и сел за одинокий столик в углу столовой. Джухона это сильно разозлило. Он подошел к его столу и громко стукнул по нему кулаком, но на столе не оказалось посуды, которая бы зазвенела. На нем не было посуды, вообще. Джухон облил его газировкой и раздавил алюминевую баночку кулаком об стол, не сводя с Чангюна глаз. Все в этот момент молча наблюдали, кто-то достал смартфон, чтобы снять драку, но ничего такого не произошло. Все было не как всегда. Вместо того, что бы как всегда кинуться на Джухона с кулаками, или плюнуть, или хотя бы нахмурится и выкрикнуть ругательство, лицо Чангюна стало таким, каким его никто никогда не видел. Его брови надломились домиком, губы поджались в обиде, а в медовых глазах проступили слезы, которые градом ринулись вниз. Он выбежал из столовой, закрыв лицо руками, а Джухон так и стоял с раскрытым ртом, и непонимающе бегающими глазами. Мы с Мином не выдержали такого и вышли за ним. Мы нашли его на футбольном поле под сидениями для зрителей. Он лежал на грязном полу и плакал. Его родителей принудили к вакцине и сделали ее неправильно. Они умерли, оба в один день. У него никого нет, он совсем один. Я как сегодня помню свои слова: «У тебя есть мы», и очень сожалею, что не сказал их раньше. А еще я сожалею, что мы не проводили его до дома в тот день. Его проводил Джухон. Он затащил его в узкий переулок и, зажав горло, спрашивал почему тот так паршиво выглядит, но спрашивал чуть по-другому. Не получая ответ, он бил его, а потом снова спрашивал. Чангюн думал: «Почему нельзя спросить нормально? Зачем бить? Я всегда знал, что он - тупая гора мускул, а мозга - нихрена». Даже если бы он задал этот вопрос в лицо, Джухон бы не знал, что ответить, он...просто привык? Чангюну надоел метод кнута и пряника кнута - он пригласил его на похоронную церемонию. Джухон замер на несколько секунд, а потом взорвался: – Так вместо того, чтобы подтирать сопли и жалеть себя, иди, стань доктором и покажи им, как надо делать эти ебанные вакцины, ничтожество! – А вот и стану!– зло выкрикнул Чангюн, на что Джухон, почему-то ему улыбнулся. Прежде чем Чангюн успел ядовито выплюнуть свое любимое «Че лыбишься, уебок?», Джухон приобнял его за плечи и прижался к губам своими. Мягко, осторожно, почти целомудренно, будто касаясь крыльев бабочки, он целовал губы, затем сцеловал все дорожки слез и донес до дверей дома на руках, игнорируя вопросительные взгляды окружающих, а затем исчез. Его не видели неделю, а потом его исключили из школы, потому что он туда не вернется; потому что он болеет тем, что не лечится. Для Чангюна именно Джухон стал толчком. Иму непонятно, как удалось доказать, что может быть полезным в больнице, и пусть я пока не доктор и даже не медбрат, а просто «ученик»,но я докажу Хони. Я все ему докажу. Чангюн сам не понял, когда успел заснуть, но когда он очнулся, Кихена не было в постели. Сорвав капельницу, он тихо сбежал, и Чангюн даже знает к кому. С улыбкой он поправляет постель и тихо закрывает дверь с номерным знаком 17. В комнате 21 стены трясутся от надрывного кашля. В комнате 13 Кихен учит Минхека читать и писать на хангыле.