Золотая рыбка

Это было обычное утро для Чангюна, не считая того, что он осознал насколько сильно ослаб Кихен. Он закрывает дверь 13 и толкает тележку к двери 14 напротив - к Хенвону. «Если этот дурак продолжит злоупотреблять своей выносливостью,- думает он,- он приблизит и так стоящую у порога…» Ему не хочется доканчивать свою мысль. Он мягко толкает дверь и заходит со своим неизменным: – Господин Че Хенвон, вам все еще холодно? Тот как обычно лежит, укутавшись в несколько десятков пледов, и дрожит, пока зашедший не закроет дверь. Чангюн считает, что он красив, даже слишком. «Наверное, у него должна была быть другая история, а он чахнет тут»,- думает Чангюн. Он вообще много думает. – Я думаю, вам должно стать лучше после чашки горячего какао,- он ставит перед ним поднос с едой,- если захочешь добавки – дай знать,- Чангюн подмигивает. – Спасибо. Обязательно дам знать,- парень улыбается, высвобождая руку из своего импровизированного кокона. Он знает, что Хенвон не попросит добавки, но все равно так говорит, на всякий случай. Хенвон ведет себя сдержанно, но при этом дружелюбно. Иму кажется, что он похож на принца и потому относится к нему соответствующе. Он сам этого не знает, но относится к каждому человеку в этом коридоре, начиная от двери 1 и заканчивая 21, по-особенному. К каждому из них у него есть свой подход, индивидуальное отношение. Хенвон не притрагивается к супу, но высвобождает из одеяльного заточения вторую руку и обхватывает тонкими пальцами чашку. Он так греет их. Чангюн восхищается этим парнем – его изящностью, начиная от волос и заканчивая кончиками пальцев высунувшейся руки. Чангюн думает о том, что красоте парня не мешает даже то, что волосы отросли до плеч, и их не касалась вода уже довольно продолжительное время (спасибо тому, кто изобрел сухой шампунь, но даже помыться им стоит для Хенвона больших усилий); даже довольно сильно отросшие ногти, которые Чангюн лично состригал три недели назад, под завывания Хенвона о том, что его рука сейчас замерзнет и отвалится, кажутся изящными. Чангюн думает еще кое о чем. Ему горько от этих мыслей, но от них никуда не деться. Он думает, что лучше бы Джухон тоже был цельсием, а не роботом. Он бы согревал его дни и ночи, он бы не отходил от него ни на шаг. Или Хони мог быть золотой рыбкой – Чангюн напомнил бы ему все, он научил бы его всему заново, как Кихен Минхека. Или он мог быть вампиром, Чангюн бы отрекся от солнечного света ради того, чтобы быть рядом с ним. Что угодно, но не полное безразличие, думает Чангюн. Что угодно. Он проходит еще пару дверей, добродушно просит сообщить, если что-то нужно. За дверью 20 его непоседливо ждет, пожалуй, самый необычный из всех пациентов. Нет, дело не в его разряде болезни – он цельсий, как и Хенвон, только наоборот – предпочитает холод. Дело в нем самом, он очень интересная личность. По крайней мере, так думает Чангюн. Как только дверь распахивается, парень вскакивает с постели и с криками «Не закрывай!» ползет к ней. Чангюна очень смешит этот парень. Можно сказать, он считает его другом. – Наконец-то, святой сквозняк!- кричит парень, распластавшись перед дверью как морская звездочка. – Что ты сделал со своими волосами? Ты совсем дурак?- Чангюн громко смеется и заталкивает парня в комнату, наезжая на раскиданные конечности своей тележкой. – Я назвал этот цвет волос «море и пляж»,- довольно сообщает парень, показательно взмахивая своей подкрашенной синим цветом челкой, в то время как макушка белая.- Лучок вчера сказал, что больше всего ему не хватает моря и пляжа. – Лучок? Ты о чем вообще?- Чангюн заливисто смеется. – Ну, загадку помнишь, стоит дед, в сто шуб одет…– парень смеется, но вдруг подрывается и бежит к окну.– Задыхаюсь, как же душно… Чангюн ставит на кровать поднос и мягко тянет парня за плечо: – Хосок-а, тебе надо покушать… – Я же просил, зови меня Вонхо,- парень улыбается той самой улыбкой, которую Чангюн называет голливудской. Чангюну кажется, что это глупость, чем ему не угодило его имя? Шин Хосок. Красиво же. А вот чем: Хосок-Вонхо безнадежно по уши и по-детски искренне влюблен в Лучка-Хенвона. Он решил, что если бы его имя начиналось на «Вон-», то имя Хенвона одновременно обозначало бы и название их пары, мол «Хен» от Хенвона и «Вон» от Вонхо. Глупость, правда? Но Чангюн ведь никому не признается, что в его голове после этого рассказа Вонхо крутилось «Хонки? А может, Хонбин? Хонмин?» – Вонхо, поможешь мне завтра кое с чем?- осторожно спрашивает Чангюн у уплетающего за обе щеки рамён парня. – Дыа, канефна,- отвечают ему. – Мне нужно протащить лестницу к окну палаты 13, я…обещал другу показать лицо без маски,- в ответ кивок и просьба о добавке. – Ты выведешь меня на улицу? Ура-а, холо-од! – Да, только тебе придется надеть маску, ты же понимаешь, да? – Конечно, не парься, человек,- он хлопает его по спине, секунду молчит и тихо добавляет,- так добавка будет?

***

Осталась последняя дверь, Чангюн боится туда заходить, потому что каждый раз выходит расстроенным, а иногда и вовсе плачущим. «Все будет хорошо, Чангюна», утешение самого себя не шибко помогает, но он толкает дверь и заходит. Джухон сидит в постели и смотрит куда-то в пол, совершенно не отвлекаясь на вошедшего Чангюна. Им не успевает сказать ни слова, как резко из Джухона потоком начинают литься слова: – Я все слышал, вы с ним очень громко смеялись, тебе с ним весело, веселее, чем со мной. Я не осуждаю, это правильно, со мной ни о чем невозможно поговорить, я же робот. Это было ожидаемо. Но, я рад за тебя. Но ты же знаешь, что я вру, правда? Я не могу радоваться, и любить тебя тоже не могу, я много думал об этом, думал, как и когда это случится и вот, это случилось, а я, как оказалось, совершенно не был к этому готов. Я же робот. У меня будто систему перезагрузило. Что-то вроде того. Но ты молодец, ты быстро понял, быстрее, чем я рассчитывал. Я не смогу дать тебе ничего, а он может. У него есть то, чего нет у меня, я это понимаю. И унеси еду, пожалуйста, я совершенно не хочу есть. Я же даже голод не чувствую… Чангюн не хочет дослушивать, на него резко начало давить ВСЁ – чувства, эмоции, даже чертов воздух ощущался каждой клеточкой тела и казался невыносимо тяжелой ношей. Его душило все и сразу, прямо как Вонхо бы задушила комната Хенвона. Слезы застряли комом в горле, и он выбежал из комнаты, сбивая все вокруг. Ничего не понимая, он просто несся вперед, а слезы все душили и душили, размазывая все пространство. Он врезается в кого-то и заботливо приготовленный для Джухона завтрак, превращается в непонятную мазню c кучей разбитой посуды на полу. Ночью этого дня Чангюн рисует лезвием полоски на руках; Вонхо решает, что ради любви надо жертвовать даже собой и стучится в комнату 14. За дверью напротив этой комнаты Минхек рисует спящего Кихена на салфетке, забытой Чангюном.