Золотая рыбка

Джухон закрывает свою дверь и сползает по ней вниз. Он не может сказать, что не понимает что произошло — он все прекрасно понимает. Я чувствую. Одна мысль, всего два слова, но как исчерпывающе много она говорит. Когда Чангюн просто вошел в комнату, он слабо почувствовал обиду, это было настолько слабо, что можно назвать отголоском, но кулаки почему-то сжались до побелевших костяшек. Но когда тот потянулся к маске, внутри что-то вздрогнуло и разбилось с таким громким треском, что у Ли в ушах зазвенело. Будто внутри него были заведены часы, которые пробили нужный час и рухнули со стены вниз. Он понял, что задумал Им и не мог позволить ему это сделать. Время будто замедлилось, как в голливудских фильмах, он видел как рука медленно тянется, как маска открывает левую щеку, затем губы и наконец спадает. Такое знакомое, такое родное лицо, к которому хочется прикоснуться. Губы не двигались, но заплаканные глаза Чангюна кричали: «Сделай хоть что-нибудь» и он сделал. Сделал первое, что пришло ему в голову: замуровал Чангюна в свое одеяло и бегом понес к выходу. «Ненормальный, — думал он, — чокнутый шизофреник, идиот!», а вслух получалось лишь бормотать: «Чангюна, как ты мог… даже подумать об этом… Прости, Чангюна…» Чувства и мысли в нем наконец переплелись, разбудив этим штормом дремлющее сердце. А душа изнывала, скребя ногтями по самой себе и кричала одно и то же. Одно и то же. Одно. И то же. Сколько же боли я ему причинил?!

***

Чангюну совершенно не сиделось, не лежалось и вообще ничего не делалось в своей палате. Ему хотелось вскочить с места и бежать с завтраком к Хони. Когда психолог - Ним наконец вошел в комнату, Чангюн сразу встал с постели и поздоровался с поклоном. — Надо же, в тебе проснулось воспитание? — тот вскинул брови. — Нет, проснулось желание жить, доктор, — с улыбкой ответил Чангюн. — Я заметил, что в последние дни ты понемногу приходишь в себя. Но можешь поделиться, что спровоцировало такой всплеск? — Не что — кто, — поправил его Чангюн, — человек, который толкнул меня в эту бездну теперь вызволил меня из нее. — Надо же, — говорит доктор и достает свой планшет. Чангюн снова улыбается и смотрит в окно. Осеннее небо на удивление держится голубым и чистым. Доктор привычно выводит что-то на своем планшете, а Чангюн мысленно порхает где-то там, на третьем этаже, совершенно не отвлекаясь на его заметки. Как же они там…без меня? Как он там.? А на третьем этаже тем временем закрываются «врата разврата», как любит язвить Вонхо (Кихен уверен, он просто завидует, что они с Мином могут проводит вместе день и ночь). «Спасибо, ребят», — парень машет и, закрыв эту дверь, тянется к той, что напротив. — Тук-тук, к вам можно? — Вонхо стучится, хоть уже открыл комнату настежь. — Только дверь закрой, — Хенвон как обычно хмурится, но сразу улыбается, как только слышит скрип и хлопок. — А что у меня есть? — парень зачесывает рукой синюю челку назад, чтобы было видно, как он интригующе поднимает и опускает брови, и трясет книгой в руке. — О-о, Куприн, — парень тянет худые руки к книге, но Вонхо поднимает ее выше, дразня его. — Не знаю какой это век, но Кихен сказал, что это русская литература, — парень будто не замечает, как закипает младший. — Я не собираюсь вставать с кровати, если ты добиваешься этого, — он складывает закутанные в одеяло руки крестом, но это почти незаметно, — просто отдай мне ее. — Неа, тебе придется подняться, если хочешь почитать, — парень довольно ухмыляется и качает головой, — А ты попробуй, достань. Хенвон злится. Он чувствует себя вернувшимся в прошлое, когда его задирали во дворе ребята постарше. «А ты достань», — они ухмылялись так же, как Вонхо. Хенвон давно переехал, его круг давно поменялся, но ему хотелось бы увидеть тех ребят снова. Он уверен, что они и не подозревают насколько сильно он набрал рост. Все, что он ест будто само идет в рост, но в этом есть минус — в ширину он не растет совсем. Худой как спичка, а от того, что высокий кажется еще тоньше. Интересно, а Вонхо помнит того маленького карапуза Че, которого он дразнил «губошлепом» и «полуросликом». Может, да. Ведь это «А ты достань» он помнит. Наконец Вонхо замечает, что живое одеялко не заинтересовано в «попробуй-достовании» и сдается: — Ладно, ладно, держи, — он протягивает ему книгу и садится рядом, — только не дуйся на меня, — он щелкает его по лбу и заливисто смеется. — А вот и буду дуться, — бурчит Хенвон, но книгу берет. — А воть и будю дюця.– Передразнивает его Вонхо и оба не могут сдержать улыбку, — Ну все, мне пора. Вонхо стирает со лба проступившие капли пота и машет рукой. Хенвон машет в ответ и слабо улыбается. Ему не хочется, чтобы он уходил, но и задушить его я не могу… Что за несправедливость, а?! Дверь, не успев закрыться, открывается снова. — Помни, ты обещал заглянуть ко мне тоже, — бросает парень и, подмигнув, снова закрывает дверь. Хенвон улыбается и тянется к окну рядом с кроватью, чтобы стянуть с него одеяло. Слабо закрепленное, оно быстро и почти бесшумно спадает, впуская в комнату, пусть и не солнечные лучи, но свет. Хенвон все равно щурится, больше счастливо, чем недовольно. Повернувшись вместе со своим коконом к окну, он кладет книгу на подоконник и раскрывает. «Гранатовый браслет» гласит первая страница.

***

— Минхека, подашь мне мой дневник и карандаш? Кихен уже практически переехал в комнату 13: везде — на столике, тумбочке, подоконнике и даже под кроватью его одежда, книги, запасные ручки и лекарства (, которые он, кстати, безотвественно забывает пить, за что Минхек на него часто обижается). Противоположный к кровати клочок стены увешан портретами Кихена — наброски простым карандашом или ручкой, портреты акварелью, цветными карандашами. На некоторых рисунках он вместе с Минхеком — у моря, на пикнике, даже есть один, где они в месте вроде кафе. Минхек молча встает и вручает Кихену коричневый кожаный дневник с вложенным карандашом, ручкой и красной длинной закладкой. Парень выдавливает из себя улыбку и благодарно кивает. Минхек садится на свое место рядом с ним и не может сосредоточиться на чтении. В итоге он сдается и просто рассматривает лицо парня в профиль. Кихен стал бледным настолько, что почти сливается с белой стеной. Корни его волос хорошо отросли и теперь он выглядит так, будто позаимствовал идею Вонхо покрасить челку и макушку в разные цвета. Милые щечки, за которые Чангюн называл его хомяком стали совсем впалыми. Он сильно ослаб — еле держит карандаш в руке. Но он улыбается. Всегда неизменно улыбается поседевшему парню напротив. «Нельзя, чтобы он почувствовал стресс даже в самое меньшей мере, иначе его выздоровление может пойти наперекосяк». Кихену определенно нужен рядом Чангюн, чтобы треснуть по шее и сказать: «Ты бы и себя не загонял в депрессию переживаниями за свою золотую рыбку». Но его рядом нет, да и Кихен не доверяет свои переживания никому, кроме дневника. «Не „не доверяю“, а „не хочу нагружать“», — поправляет себя Кихен. Минхек беспокоится за него, но верит. И ему. И в него. «Он обещал, что не оставит меня одного…Обещал», — Минхек вспоминает об этом каждый раз, когда сомнения расталкивают идеальный порядок в его голове. Он подавляет всё плохое в себе, потому что рядом Кихен, а мне больше ничего и не надо.