Золотая рыбка

Джухон сидит в постели, когда в дверь тихо и осторожно стучатся, будто она рассыплется как карточный домик, и так же тихо и осторожно зовут: — Хони?.. Через окно в комнату проникает слабый свет уличных ламп, настенные голографические часы показывают 12 часов и 9 минут. Все остальные источники света выключены. Ли хотелось бы, чтобы этих ламп тоже не было, но даже тогда он бы раздражался из-за лунного света. Его сейчас раздражает все. По крайней мере, он сам так считает. На самом деле, он просто ощущает себя немощным, слабым, никчемным. Пожалуй, это правильное слово. Человек, который привык всегда быть сильнее своего окружения, вдруг почувствовал себя уязвленным. Осознание этого заставляет его выпустить колючки, но бархатистого голоса за дверью достаточно, чтобы его хмурое лицо стало по-детски удивленным и напуганным. Это Чангюн. Он бесшумно поднимается с кровати и на цыпочках идет к двери, опускается на тумбочку, которой он подпер ее и прислушивается. За дверью слышен тяжелый вздох. Он почти чувствует, как Чангюн с этих вздохом опускает голову, как его челка из-за этого еще больше спадает на глаза, как поднимается и опускается его грудь из-за частого дыхания. — Ты не впустишь даже меня? Джухон виновато опускает глаза. Три дня назад, в тот вечер, когда Чангюн сорвал с себя маску, Чжухон щелкнул слабеньким магнитным замочком на двери своей комнаты и, для надежности, подпер ее тумбочкой. С тех пор она не сдвинулась ни на миллиметр. Если бы на двери была задвижка и цепь, он бы воспользовался и ими. Уличили его только спустя два часа, как раз ко времени ночного перекуса. Девушка с тележкой не смогла войти и позвала помощь. Далее следовала пятичасовая беседа с тремя психологами, каждый из которых играл свою роль, как в старых детективах — плохой психолог, ругающий его, взывающий к его совести; хороший психолог, жалеющий и понимающий его; и психолог-халк, грозящийся разнести дверь. В итоге они решили оставить его в покое, пока эмоциональная нестабильность не спадет. — Джухони-и, — снова тянет Чангюн. Джухон думает секунду, а потом так же тянет: — Чагюни-и… Он слышит смешок и тоже невольно улыбается. — Так не впустишь? — Ты один? Снова вздох, но на этот раз недовольный. Джухон видит, как он закатывает глаза и вертит головой, отгоняя это недовольство — его привычка еще со школы. Ему не мешает даже то, что он сидит спиной к двери, он видит это так явственно, словно куска фанеры в лице двери между ними нет вовсе. — Ты думаешь, я приду к тебе со смирительной рубашкой за спиной? — Ну-у… — Один я, Хони, один… Теперь Джухон видит, как на его глазах появляются блестящие капельки слез. Он поднимается с тумбочки и двигает ее на место, поворачивает замочек, и задвижка громко щелкает. Ни тот, ни другой почему-то не спешат открыть саму дверь, ожидая, что это сделают за него. В итоге оба одновременно тянут дверь — Джухон от себя, Чангюн на себя и второго хорошенько бьет по лбу. — Больно…– парень потирает ушибленное место и жмурится одним глазом. На нем привычная маска, но от этого он не кажется менее милым. Губы Джухона тянутся в улыбке, все шире и шире и вот он громко смеется на пару с неуклюжим Чангюном. Уже сидя на джухоновой кровати, они неловко переглядываются, но разговор совсем не клеится. После нескольких «Как дела? Хорошо, а твои», Чангюн смелеет и буквально валится в объятия Джухона с тихим: «Я скучал, Хони…» — Но я же всегда был рядом, прямо тут… Вернее, ты был рядом, — говорит Джухон, поглаживая младшего по спине. Чангюн, не размыкая рук Джухона, поднимает голову с его плеча и активно трясет, всхлипывая, как маленький. — Не было тебя тут, ты был там, внутри, а я не мог до тебя достучаться. Джухон внимательно наблюдает, как на маске появляются полоски слез и зачесывает каштановую челку парня назад, смотря ему прямо в глаза. — Чангюна, ты даже не представляешь, как я сожалею о каждой твоей слезинке, так что прекрати плакать и улыбнись мне. От этих слов Чангюна еще больше разносит: он начинает плакать громче, стискивая в кулаках белую футболку парня. — Не плачь, маленький, хваатит, хочешь, сделаю эгье? Предложение действительно заинтересовывает парня, и он выжидающе смотрит на него, действительно как ребенок ждет обещанное мороженое. Джухон протяжно вздыхает, будто ему и правда нужно проделать большую работу, но тут же меняется в лице, подмигивая с неизменными двумя пальцами у глаза и смешным голосом выговаривая «Куку-Кака». В довершение нелепости ситуации его живот начинает громко урчать, но уже не по инициативе Джухона. Громкий плач Чангюна сменяется на громкий смех и Джухону кажется, что в комнате посветлело, что на улице не ночь, а день, что его смех озарил весь мир теплом и светом. Где-то внутри он тайно радуется, что Чангюн смеется достаточно громко, чтобы это услышал Вонхо за стеной, но урчащий живот просит уделить больше внимания себе, нежели этим мыслям. — Хочешь кушать, да? — Чангюна, кажется, осчастливило это урчание. — Я… Ты же… Чангюн вскакивает и закрывает его рот ладошкой. — Если снова начнешь свое «Ты же знаешь, я не чувствую голод», я скажу что ничего не знаю, ты не ел три дня, так что я принесу тебе твоих любимых клецок и рис с овощами, хорошо? Джухон кивает и прикладывает руку к животу. Все эти дни он был занят переживаниями о Чангюне и даже думать не мог о еде, и сейчас, когда все стало как нельзя лучше, аппетит заявил о себе. Он замирает, будто прислушиваясь. Ощущение, будто испытываешь сильнейшее дежавю. Я даже забыл каково это, чувствовать голод. Но я даже рад этому сосущему изнутри чувству. Я ощущаю себя живым. — Чангюна, — он улыбается, и влага в глазах скатывается к уголкам, — принеси мне две…нет, три порции! — Хоть двести, — улыбается Чангюни и тянется к нему, но вдруг, будто обжегшись, отодвигается и просто машет рукой, закрывая за собой дверь. Если бы не маска на лице, Чангюн обязательно поцеловал бы его. Это был бы его второй поцелуй. И с Джухоном и вообще. Он расстроен тем, что эта невидимая стена между ними не исчезла, но он ощущает, как она стала втрое тоньше и это не может не радовать. Наверное, теперь это даже не стена, а так, тонкая пленка. Он бежит на первый этаж почти вприпрыжку. Как же я скучал по его радости, грусти, обидам, усталости, как же я скучал по нему настоящему. Чангюн идет на кухню и делает заказ на три порции клецок и риса с овощами. Повар-нуна добродушно просит немного подождать, и он нехотя плетется в «штаб-квартиру» таких же, как он обычных медбратьев. Вокруг тихо, лишь слышны монотонные разговоры дежурных в коридорах. На столе пикает своего рода небольшой чемоданчик. На нем то зажигались, то гасли красные, зеленые и желтые огоньки. Этот прибор есть в кабинете каждого врача. Огоньки — это особый сигнал. В одной стороне огоньки с кабинетов врачей, есть огоньки со столовой, с канцелярской, даже с туалетов (как любит говорить отец Кихена: «Не мы выбираем, где нас настигнет несчастье».). И наконец в нижнем углу почти всегда серые светодиоды, их ровно двадцать один, по пять в ряду и одна в самом низу. Над каждой красуется цифра от одного до 21. Чангюн ждет пока не зажжется зеленый со столовой, но нуна, у которой он часто одалживает поварской колпак не спешит ее нажимать. Сам того не замечая, он начинает медленно проваливаться в сон. На настольных часах без двадцати час, когда его будит пикание прибора. Он уверен, что это нуна, но вопреки ожиданиям, светится один из серых светодиодов. Светится красным, а над ним цифра 13. Чангюн прекрасно знает, что Минхек понятия не имеет что это за маленькие кнопочки на боковой стороне прикроватной тумбочки. Он попросту не был настолько проблемным, да и всегда забывал, сколько бы ему не повторяли зачем эти кнопки нужны. Нажать ее мог только Кихен, а он не из тех, кто будет с таким шутить. Остатки сна моментально испаряются и он, подорвавшись с места, бежит на третий этаж, перепрыгивая через ступеньку — ждать лифт нет времени. Уже в коридоре этажа он видит толпу людей у двери Минхека, но они даже не открывают ее, просто стоят. — Господин, вы не понимаете…– кто-то из врачей пытается что-то кому-то доказать. Когда он подходит ближе, слышит хриплый полушепот Кихена: — Пожалуйста…тише, нельзя… Мин…– и так несвязная речь прерывается кашлем. У Чангюна ноги подкашиваются из-за чего походка становится медленной. Он расталкивает врачей, пытающихся уложить Кихена на притащенную ими же каталку. Кихен лежит на полу, свернувшись в клубок, положив голову и руки на колени. Когда Чангюн зовет его, он медленно поднимает голову. По подбородку парня стекает смесь слюны и крови, лицо из бледного стало почти серым, он с трудом поднимает и опускает веки, будто к ресничкам привязан тяжкий груз, от глаз идут бесчисленные дорожки слез, бледные губы раскрыты и тянутся, пытаясь что-то сказать. Чангюн падает перед ним и мягко трясет его за плечи, как трясут человека, чтобы пробудить ото сна. — Кихена, тебе нужно подняться, все будет хорошо, слышишь? Позволь нам положить тебя… — Чангюна, только…скажи ему, что я заснул…и выписался…И они, — он слабо кивает на окружающих его врачей, — не должны…следи за ними. Он будет винить себя… Вылечи его. И скажи ему, что я…– он изо всех сил пытается продолжить, но губы будто заледенели. Чангюн уже не сдерживаясь плачет, он понимает, насколько все плохо и совсем не знает что делать, голова идет кругом, а говорить не получается из-за комка, застрявшего в горле. Он знал, что ему все хуже и хуже, знал, но к такому не был готов. — Скорее, звоните его родителям, скорее, — кричит Чангюн и стискивает зубы, потому что этот ужас в его глазах сводит даже челюсти. Кто-то из врачей начинает набирать профессоров Ю, врачи переговариваются, суетятся, пытаются вмешаться, но понимают, что это бесполезно. Кихен обмякает в руках Чангюна, будто плавящееся мороженое, и резко жмурится. Его брови надламываются в сильной муке, глаза вдруг распахиваются и он кричит: — Чангюна, что это? Почему мне так больно?! Чангюна, я не могу… Чангюна, сделай что-нибудь! Он так сильно сжимает его руку, что на коже остаются краснеющие следы от ноготков, но никого это сейчас не волнует. — Кихена, пожалуйста… Кихена… Чангюну кажется, что он кричит, но он просто раскрывает рот, а звуки попросту не выходят, лишь хриплый полушепот. Когда в коридоре появляется плачущая госпожа Ю, за которую цепляются врачи с криками: «Без маски нельзя!» Кихен закрывает глаза. Чангюн не увидит как он их откроет. Никто не увидит.