Золотая рыбка

Я вскочил в постели с шумным вздохом-полукриком. Волосы и одежда намокли от пота, будто я не спал, а был на пробежке, и маечная ткань футболки неприятно липла к коже. Первое что пришло в голову — принять душ, иначе утром будет неприятный запах. Я начал осторожно спускаться со второго этажа двухъярусной кровати, стараясь не разбудить тихо сопящего Джухона. Мы решили делить одну комнату, вернее, я сам навязался. Просто хочу с ним сблизиться. Честно говоря, у меня ощущение, будто я проспал полжизни, хотя я провел на больничной койке лишь несколько месяцев. Люди болеют годами, например этот же Джухон, который болел без малого два года. А почему я уже приравниваю нас к здоровым? Просто… Так хочется… После теплого душа снова захотелось поспать, но страх того, что мне опять приснится Кихен не дал сомкнуть глаз. Он вовсе не пугает меня во сне криками или слезами, он просто говорит, что с ним все хорошо, что я должен жить счастливо и еще много других глупостей, опуская самое главное — где он сам? Родители не могли позволить ему умереть, просто не могли! Куда они его спрятали? Почему? Хотя, о чем я? Это же не настоящий Кихен, а просто выдумка моего взбудораженного мозга. Настоящий Кихен…сказал бы то же самое. Откинувшись на подушку, я начал рассматривать потолок и думать, а что дальше? «А дальше три дня», — напомнил кто-то внутри, полагаю, все тот же мозг. Госпожа Ю Соен обещала провести обследование в ближайшие два-три дня, там-то я ее поймаю. Я так давно хочу с ней поговорить, но когда не спросишь, кого не спросишь — всегда занята. Тихо выдохнув, я перевернулся на бок и закрыл глаза. Подожди немного, Кихена, я тебя найду.

***

Утро началось с еще одного душа и, конечно, плотного завтрака, состоящего из белого супа с овощами, тостов с джемом, а на десерт — малиновые конвертики, посыпанные сахарной пудрой. «Вкуснятина!» — сказал бы Кихен, размазывая белую сладкую пыльцу по щекам, а потом точно вдохнул бы ее и закашлялся бы. После завтрака мы с Джухоном играли в виртуальный футбол. Он рассказал, что это его любимая игра с детства. — А что насчет тебя? — спросил он, развалившись на нашем маленьком диванчике на противоположной от кровати стене. — Меня? — Да, чем занимаешься в свободное время? — Ну, я люблю рисовать. А, точно! У меня кое-что есть… Я залез в свой рюкзак и достал ручку, ту самую, которую мне подарил Чангюн. Выбрав черный цвет, я встал на мягкий диван и провел линию на стене над ним. Мне очень нравится цвет обоев, но я не знаю, как его правильно описать… Однажды я замачивал бумагу в кофейной воде, чтобы она выглядела как страницы старых книг. Кихен хотел поиграть в волшебников и думал, как бы сделать свитки с заклинаниями более древними на вид. Мы перепробовали все — писать на желтой бумаге, мять листы, даже отрывали небольшие кусочки, но древности не прибавилось. Уже начало темнеть и нам пришлось разойтись по домам. В тот вечер я рисовал, лежа на полу. Мимо проходящая мама не заметила моего стакана с кистями и споткнулась, стакан в ее руке перевернулся и вылился на мои руки и рисунок. На следующий день я показал Кихену что кофе сделал с бумагой и предложил использовать этот метод, чтобы создать наши свитки, но его больше беспокоили мои обожженные пальцы. Это было восемь лет назад. Цвет именно такой, как у этой бумаги, только материал — мешковина. На таких обоях ручка выглядела будто мазок на самом настоящем холсте. Я продолжал проводить линию за линией, переключал на масло, на карандаш, снова масло, оранжевый, желтый, белый, снова черный. Руки двигались сами, будто запущенный механизм, выполняющий обычную для него работу. Увлекшись, я не заметил, что моя демонстрация чудес технологии превратилась в демонстрацию сумасшедшего художника, рисующего абсолютный идеал. Уверен, в моих глазах, как пламя, полыхало безумие. Кихен любил говорить, что во мне живут два Минхека: один обычный Мин-Мин, «стеснительный, мягкий и добрый, но зараженный мной безупречным сарказмом», второй же — «спятивший художник, с таким взглядом…просто секси, на первом свидании просто начни ее рисовать и она будет хотеть тебя прямо там же». Он всегда громко смеялся с того, как я смущаюсь, но сам краснел быстрее меня и как-то умудрялся пытаться доказать обратное. Мой Кихени. Пятнадцать минут и я отодвигаюсь от стены. На меня смотрит Кихен. Его карие глаза, его рыжие волосы, его милая улыбка. Работа не готова, не все блики дорисованы, не всего коснулся нужный цвет, но я вижу, это Кихен. И Джухон видит тоже. Он сидит там же, где сидел, задрав голову и разинув рот. — Это же…рыжий Ю? Серьезно? — он поднимается, встает рядом со мной и кончиками пальцев прикасается к рисунку. — Как ты это сделал? — переводит удивленные глаза на меня. Я просто протянул ему ручку. Он неуверенно протянул руку и спросил: — А дальше? Честное слово, подумать не мог, что у него вообще есть какие-либо увлечения, интересы, особенно поражает его характер, который оказался таким спокойным и мягким. Я все это время знал совсем другого Джухона, но сейчас передо мной сидит большой ребенок с взъерошенными черными волосами и вскинутыми бровками, внушая не страх и неприязнь, а уют и дружелюбие. Когда он разобрался с управлением и получил от меня несколько уроков рисования, мы, уставшие и голодные, оба вместе потянулись к планшету. Улыбнувшись этому и заказав себе много вредной еды, мы снова откинулись на спинку дивана в ожидании. — Просто дэбак, серьезно, — пробубнил Джухон себе под нос. — Что? — я повернул голову к нему. — Эта ручка. Просто… Я вот думаю, — он поднялся и принялся расхаживать по комнате, — я пропустил так много? Сколько еще нового там, — он кивнул на окно, — а самое…страшное — я боюсь, что не справлюсь с новшествами, буду…как макака среди людей, — он издает смешок, мне кажется, тот самый, который издают, чтобы не заплакать. Мне хотелось поговорить на эту тему, но вдруг это загонит его в настоящую депрессию? Его нужно поддержать, ободрить, поэтому я закинул ногу на ногу, поддерживая голову одной рукой и начал говорить с по-дружески дерзкой интонацией. — И что это сейчас было? Чангюну это скажи, он тебя заживо закопает, а я помогать буду. А ну, ободрился живо. Под взглядом, которым он меня смерил, хотелось съежиться, но вдруг он рассмеялся: — Ну спасибо хоть и за сомнительное, но все же утешение. Я похлопал по месту рядом с собой, призывая парня присесть рядом. — Хони, честно сказать, я и не думал, что мы с тобой сможем так просто по-дружески болтать. — Почему это? — парень вскинул брови. — Ну, сам знаешь, ты же… кх-кхм… Ррааа! Джухо-он! Мы оба начали смеяться, ибо моя версия сильно отличалась от джухоновского оригинала. — Я думал, школа позади, но вы что, собираетесь до конца жизни надо мной издеваться? — парень рассмеялся и дал мне подзатыльник. — Эй, вообще-то я старше! — наигранно возмутился я. В дверь постучались и мы оба вместе подорвались к ней. Ну, а как же, это же еда. А Джухон больше еды любит только Чангюна. Я не думал, что с ним подружиться будет так легко. Но сейчас, наблюдая за парнем, тянущем длинной ниткой сыр с пиццы, я понимаю, что не знал о нем ничего. Он без умолку продолжал говорить о Чангюне, а я думал о том, что пережить с ним эти три дня будет не так уж и трудно. А еще я думал о Кихене.

***

— Подъем, сучки! — нашу с Джухоном дверь чуть не разнес в щепки влетевший в комнату Чангюн. — Что за… — в один голос протянули мы. — Сегодня в одиннадцать вам проведут обследование, так что не время дрыхнуть! — он вскочил прямо на спину упрямо лежащего в постели Джухона. — Не хочу вставать… У меня и так глаза можно считать за закрытые, но сейчас я даже чуть-чуть их открыть не могу — недовольно бубнил Джухон. — Мы вчера поздно легли, Гюна, — я поднялся и начал протирать глаза. — И почему же? — Чангюн решил атаковать уже и меня. — Потому что я всю ночь говорил о тебе, мой хороший, — Джухон хватает за ногу лезущего ко мне Чангюна и утаскивает под свое одеяло, наваливаясь сверху сам, чтобы младший не брыкался. Он обнял Чангюна руками и ногами, утыкаясь ему в шею, и пробурчав «Минхек, с тебя чипсы», снова засопел. — Ребят, я, конечно, все понимаю, — начал Им, осторожно высвобождаясь из заточения в цепких руках, — но уже десять часов, а в одиннадать… — Да-да, об…следование! — В один голос выкрикнули мы с Хони, вскакивая со своих мест. Пока я спускался по невысокой лестнице, Джухон успел скрыться за дверью ванной комнаты, перед этим показав мне язык. — Ли Джухон, серьезно?! Мы оба парни вообще-то! — выкрикнул я, гневно показав кулак, который он, разумеется, не увидел. — Ничего не зна-аю, я пчелка-а, — донеслись из ванной завывания раненного ламантина под душем. — Смотрю, вы подружились, — рассмеялся Чангюн, — да потерпи ты, он сейчас выйдет. — Неа, не выйдет, я же знаю, — я упал лицом вниз на кровать Джухона. — Ну да, я знаю мало о Джухоне-не-роботе, — смущенно протянул Чангюн, но я-то знаю, за этим тоном он скрывает обиду. — Эй, Гюна, ты что, обиделся что ли? — мне пришлось поднять голову, чтобы взглянуть на лицо мелкого. За маской не видно, но я уверен, что его губы поджаты в обиде. Молчит. Значит, точно обиделся, зараза. — Значит да? — я скорее констатирую факт, чем спрашиваю. — Да, но не на тебя, а просто так, — бубнит он, рассматривая пол. — Просто так? Ну, ясно…– Я против воли пожимаю плечами, потому что ничего мне не ясно, серьезно. Поэтому я просто продолжаю лежать лицом в подушку. Мне начинает казаться, что портрет Кихена над диваном нарисован невидимыми красками, потому что Чангюн упорно игнорирует его существование. Я хотел начать разговор на эту тему, но не был уверен, что чего-нибудь добьюсь. Рано или поздно я все равно все узнаю. Но лучше бы рано. Когда Джухон выходит из душа, у меня остается ровно двенадцать минут на сборы. Я пулей лечу в ванну, расталкивая смущенно поправляющего полотенце на своих бедрах Джухона. После самого быстрого душа в своей жизни приходится установить еще и рекорд на быстрое одевание. — Так, первый этаж, правое крыло, лаборатория, — Чангюн повторяет уже заученный «адрес», а мы топаем за ним. Наконец, нужная дверь найдена. Правда, дверь звучит немного скромно — это были большие двери из непрозрачного стекла. Перед ней толпилась горстка людей, среди которых я никого не знаю. Но Чангюн и тут преуспел. — Шону, Шону, привет! — Он начал активно махать рукой парню на белой скамейке у дверей. Он лениво потянулся к наушнику, вынул его и кивнул. Я не совсем понял зачем надо было вынимать наушник, если диалог ограничился этим кивком. Может это своеобразная дань уважения? Когда одиннадцать уже пробило, дверь открылась и выглянула госпожа Соен в своих любимых очках. — Почему вы тут толпитесь? Проходите, быстрее-быстрее, — она открыла обе двери, будто тут не десять человек, а вся сотня. Когда мы вошли в комнату, я понял, почему в правом крыле так мало кабинетов — потому что все правое крыло и есть лаборатория. Она представляла из себя огромную комнату с высокими потолками, которая делилась на секторы прозрачными и не совсем перегородками. Я думаю, в этой комнате вполне можно снять какой-нибудь научно-фантастический фильм: большие и маленькие колбы и пробирки, капсулы с какими-то непонятными вещами внутри, пиликающие приборы, везде провода от одной капсулы к другой. Комната произвела впечатление не только на меня, но и даже на наших с Джухоном болтливых соседей. Госпожа Соен уселась в кресло перед большим монитором и набрала нужную комбинацию клавиш на клавиатуре, чтобы прямо из-под пола выросла больничная койка, опоясанная проводами разных цветов. — Если никто не против, первым пойдет Шону, — сказала госпожа, поправляя указательным пальцем очки, — он долго ждал. Молчаливый Шону прошел вперед. Его лицо выражало спокойствие и даже умиротворение, никакого волнения. Когда он лег на койку, сверху на него опустилась белая коробочка. Госпожа Соен начала щелкать клавишами, на мониторе замелькали картинки, но в основном длинные строки с совершенно непонятными терминами. Несколько минут и белая коробочка поднимается, а за ней и Шону. Он смотрит на свои ладони, а потом сразу показывает их Чангюну — на каждом пальце по слабо кровоточащему проколу. После Шону последовал Сондже; он уверил свою девушку, что это совсем не больно и Джой пошла третьей; далее шумные ЧанБэкСеКай и наконец очередь дошла до нас с Хони. — Ну, мальчики, кто самый смелый? — шутливо спросила госпожа. — Я…хочу быть последним, — шепнул я Джухону. — Почему? — Джухон, только не говори, что ты боишься, — тихонько прыснул я. — Сам ты боишься, я не боишься!.. То есть, не боюсь, — задрав голову от возмущения завопил он. Наверное, наше противостояние длилось бы долго, если бы не Чангюн. Он обнял Джухона за спину и начал медленно раскачиваться. — Хони, все хорошо. Удивительно, но это сработало. Это и есть сила любви? Я не знаю, но страх парня сменился уверенностью и он спокойно лег на кровать. — Минхек, я люблю этого малыша, — говорит Чангюн, улыбаясь и не сводя глаз с Джухона. А я начинаю еще больше скучать по Кихену. За те несколько минут, которые лежал Джухон, все разошлись с разрешения госпожи Соен. Она объяснила, что на обработку результатов нужно время, а я почему-то начал сомневаться есть ли оно у меня. — Ну, Минхека, вперед, — она подмигнула и снова повернулась к монитору. — Подождете меня? — я обратился к Джухону и Чангюну. — Еще спрашиваешь, — младший шутливо закатил глаза и мне стало спокойнее. Когда эта белая коробка опустилась надо мной, я вдруг подумал, ничего страшного даже если я не выздоровел. Если Кихена нет рядом какая разница? Если умру прямо сейчас, то…ну и пусть. А если нет? Мне показалось, что это страшнее. Что мне делать если не умру? Едва ощутимо укололо мизинцы, потом безымянные и так до больших пальцев. Белая коробка поднялась и ко мне сразу подбежали Джухон и Чангюн. Когда я присел, глаза вдруг застлала пелена и по щекам хлынули слезы. Я, сам того не понимая, плакал и не мог остановиться. Все трое: Чангюн, Джухон и госпожа крутились возле меня, что-то спрашивали, пытались успокоить, чьи-то руки поглаживали мою спину, чьи-то утирали слезы, но я не мог никого ни слышать, ни видеть. Да и не хотел. Только Кихена. Пусть это будут его руки. Пусть его руки утирают мои слезы. Разве я так много прошу? Ну пожалуйста.

***

— Мы не можем его так мучить госпожа, пожалуйста… — Я знаю, Чангюн, знаю, — женщина открывает и закрывает многочисленные шкафчики в своем кабинете, — ох, наконец-то, — она хватает начатую пачку сигарет. — Кихену бы не понравилось, — беззлобно комментирует Чангюн. — И это тоже знаю, — женщина делает затяжку и нервно цокает шпилькой, — если все эти дети вылечились…это было бы прекрасно. Но как тем же методом помочь Кихену? Я даже не знаю слышит ли он, чувствует ли. Я ничего не знаю, Чангюн, гребанное ничего, — она сильно бьёт кулаком об стол и Чангюн дергается от неожиданности. — Я н-не недооцениваю вашу материнскую л-любовь, но… Минхек… Они спорят и рассуждают до глубокой ночи, пока Ю Соен не признает, что готова попробовать все ради сына. Довольный собой Чангюн желает ей спокойной ночи и танцующей походкой идет в свою комнату. «Если моя любовь помогает Джухону», — как ребенок рассуждает он, –«почему это любовь Минхека не может помочь Кихену?» И он знает, что совершенно прав.