homewrecker

Мэттью ведет себя тихо. Он усаживается на столешницу, берет из тарелки сухие овсяные хлопья, иногда отпивая чай. Доминик, не желая оставлять его в покое, приносит ноутбук, ставит его на обеденный стол и пытается заполнить несколько таблиц по работе. Не считая стука пальцев Доминика по клавиатуре и хруста хлопьев, которые ест Мэттью, на кухне царит абсолютная тишина. Когда Мэттью ее нарушает, на часах почти полдень. — Почему вы с Мэггс хотите усыновить ребенка? Доминик отрывается от созерцания ноутбука и смотрит на Мэттью, приподняв брови в удивлении и замешательстве. — Эмм…как ты вообще узнал об этом? — Заметил бланки для заполнения, листовки и прочее дерьмо на журнальном столике недавно, — ответил Мэттью с легкостью, пожав плечами. — Они не были запечатаны, заперты где-то или еще что, поэтому я просто их прочитал. — Читать чужую почту запрещено законом. — Вскрывать чужую почту запрещено законом. А ваша была уже вскрыта. — Мэттью опускает голову вниз, дальше от взгляда Доминика. — Мне было просто интересно, вот и всё. — Мы не можем иметь детей, — с нажимом отвечает Доминик. — Почему нет? — Просто не можем. — Но почему? — Не наш вариант. — И все же, почему? — Потому что я бесплоден, понятно? — говорит Доминик, возможно, немного громче, чем предполагалось. Он видит, как Мэттью отшатнулся, широко раскрыв глаза и надув губы. Может, он слишком резко отреагировал. Доминик вспоминает, что когда он был младше Мэттью на несколько лет, то частенько наблюдал за тем, как его отец что-то пилит, прибивает гвоздями или рисует в сарае. Он сидел на старой скамейке, болтая обо всем на свете, пока его отец работал. Теперь Дом думает, что такое поведение, наверное, было раздражающим, но отец редко ругался. Хотя всякий раз, когда такое происходило, это было худшим ощущением в мире, и он полагает, что именно так себя чувствует сейчас Мэттью. — Послушай, — начинает Доминик, хмурясь, — я… — Все в порядке. Я не должен был совать нос в чужие дела, — Мэттью спрыгивает со столешницы, стягивая с головы капюшон, бредет к барной стойке и берет апельсин из вазочки с фруктами, стоящей на ней. И Доминик не может больше сердиться на него, серьезно, потому что на его голове полнейший беспорядок, волосы спутаны от, предположительно, ворочания во сне; когда он стянул с себя капюшон, то волосы встали торчком во все стороны, делая его похожим на человека, засунувшего пальцы в розетку. — Крутая прическа, — несерьезно говорит Доминик. Он думает, что не нужно было подшучивать утром над Мэттью, тем более, у них получалось хорошо друг с другом общаться все это время. Мэттью смотрит вверх, улавливая свое отражение в дверце холодильника, большим пальцем поддевая корку апельсина. — Спасибо, — говорит он, рукой взлохмачивая волосы еще больше, слегка улыбаясь. — Я потратил много времени, чтобы довести ее до совершенства. — Да уж, заметно, — Доминик одобрительно кивает. — Мне больше всего нравится вон та спутанная прядь возле твоего уха. Мэттью немного выпячивает грудь вперед. — Она означает мой протест против мира, — протягивает он тоном наилучшего художественного критика. — Особенно вот эта часть, — он вытягивает несколько прядей и кивает с серьезным видом, но ему недолго удается держать каменное выражение лица, поэтому он разражается смехом. — Моя бывшая, Лара, — говорит он, садясь за столом напротив Доминика, продолжая так же очищать апельсин, — сбрила себе половину волос с одного бока, так, что другие оказывались на второй половине головы, но у нее были настолько, блять, кудрявые волосы, что когда они начали отрастать, она выглядела как те пудели с выставок. — Ты ведь ей не сказал об этом? — Доминик спросил, поморщившись. — Ну, вообще-то, сказал. Я думал, что это забавно, но она думала иначе, — Мэттью закатывает глаза, медленно жуя оранжевую дольку. — Она и насчет моих татуировок постоянно жаловалась. Тупая сука. Она прямо как Ирэн — тоже вечно говорила о том, что я буду жалеть об этом в будущем и прочую подобную ерунду. Это я ей тоже сказал. Доминик думает пару секунд, прежде чем вспоминает, что Ирэн — это мама Мэттью. — Когда у тебя появилась первая татуировка, в таком случае, если твоя мама была так против? — Мне было шестнадцать, но один из друзей Марка набил мне ее, поэтому мамино разрешение не имело значения. Я подумал, что ей понравится, потому что… — он отворачивается от Доминика, поднимая вверх волосы, которые закрывают шею, и Доминик видит простой черный крест. Он снова поворачивается, вздыхая. — Ну, ты понимаешь. Иисус там, все дела. Но она продолжала твердить мне, что мое тело является храмом, и уродуя его, я грешу перед Богом. Она уже миллион раз говорила мне, что я попаду в ад, поэтому еще несколько татуировок не сделают все хуже, чем оно уже есть. Доминик вспоминает, что сказала ему Мэгги вчера ночью — про то, как Мэттью был любимчиком их мамы. Потом он смотрит на болезненно тощую фигуру перед ним, с крашеными волосами, пирсингами и татуировками, и снова думает: что же, черт возьми, произошло? Он хочет спросить, но не думает, что Мэттью понравится тот факт, что Мэгги рассказывает Доминику его секреты за его же спиной, поэтому, он размышляет над тем, как же узнать правду, не спрашивая напрямую. — То есть, ты не верующий? — спрашивает он, снова принявшись стучать по клавиатуре, будто этот вопрос не так уж ему и интересен. Доминик никогда всерьез не задумывался о религии. Не то, чтобы он не верил в Бога — у него просто никогда не было времени, которое можно было бы посвятить такому духовному направлению как христианство. Да и во всей этой церемонии есть что-то отталкивающее — ладан, свечи и молитвы. Но в то же время, идея существования Бога всегда утешала его, поддерживала и заставляла двигаться дальше. Мэттью фыркает. — Ты что, издеваешься? Нет. Я давно перестал верить в Бога. — И почему же перестал? — небрежно спрашивает Доминик. Этот ответ пробудил в нем любопытство; он поднимает глаза, но вскоре оказывается разочарован тем, что видит: Мэттью отвернулся от него, и на его выточенных скулах слегка проявился румянец. — Я бы не хотел об этом говорить, — Мэттью замолкает, проводя рукой по волосам. — Могу лишь сказать, что моя мать, — он произносит это слово так, словно оно — яд на его языке, — перестала быть для меня авторитетом, когда выбрала Иисуса вместо меня. Выражение лица Мэттью похоже на лицо человека, которого жестоко пытали. Доминик хочет как-то его утешить, но не знает, что сказать, поэтому просто возвращается к своей работе над электронными таблицами. Мэттью сидит на том же месте, медленно доедая апельсин, и когда он заканчивает, то встает и уходит. На столе совершенно непрерывной идеальной спиралью покоится оранжевая кожура. *** Приближался второй час дня, Мэттью заперся у себя в комнате. Доминик, подумавший о том, что их отношения в последнее время перерастают в дружбу, поднимается наверх и стучит в дверь комнаты Мэттью. — Эй, я делаю сэндвичи. Ты будешь? За дверью доносится тихий шаркающий звук; через несколько секунд дверь со скрипом открывается, и из нее высовывается Мэтью — с мокрой головой и полотенцем, обернутым вокруг талии. Его кожа покраснела и покрылась пятнами, словно он тер ее мочалкой интенсивнее обычного. — Какие сэндвичи? — спрашивает он. — Себе я сделал с ветчиной, но есть еще курица и тунец, если хочешь. — Тогда мне тоже с ветчиной. Спасибо, — он морщит нос, поднимает руку и чешет ей шею (можно было заметить несколько темных волосков), а потом качает головой. — Вообще-то, можно с курицей? — Конечно, без проблем, — кивает Доминик, слегка улыбнувшись. — Тебе сюда принести или… — Я спущусь. Просто я… — Мэттью сдвигается в сторону и открывает дверь чуть шире. Полотенце низко болтается на его талии, а его выпирающие тазовые кости бессознательно привлекают внимание Доминика. — Ну, типа собираюсь. — Да, прости. — Доминик делает несколько шагов назад, в то время как Мэттью закрывает дверь. И ему очень трудно выбросить из головы изображение плоского живота и выступающих ребер брата своей жены. *** Мэттью внезапно появляется на кухне меньше, чем через пять минут, одевшись в уже привычные трикотажный свитер и узкие джинсы. Доминик, прислонившись спиной к барной стойке, ест свой сэндвич; он указывает на сэндвич Мэттью и откусывает еще своего. — Спасибо, — говорит Мэтт, копируя позу Доминика у другого конца стойки. — Так когда придет Мэгс? — Сказала, что в районе восьми, — отвечает Доминик, пожимая плечами. — К ужину она не успеет, так что я закажу пиццу или еще что-нибудь. Он мог чувствовать, как Мэттью прожигает своим взглядом дыру у него в затылке. Когда он поворачивается, то парень все еще пялится на него, и в его взгляде есть что-то чужое, словно неземное, но в то же время очень знакомое. Всего секунда уходит у Доминика на то, чтобы понять, почему — у Мэгги было такое же выражение лица, когда их глаза впервые встретились. Доминик сглатывает, сразу опуская глаза. — Ты же любишь пиццу? Если нет, то я закажу китайскую кухню или что-нибудь другое. — Пицца сойдет, — отвечает Мэттью. Доминик рискует и поднимает голову — шурин все еще смотрит на него. Но, вместо того, чтобы отвернуться, Доминик решает ответить тем же. Они не отрывают друг от друга глаз примерно минуту, и кажется, что в ней была заключена целая вечность. Вскоре Мэттью прочищает горло и снова откусывает свой сэндвич. Момент упущен. *** На часах половина седьмого. На журнальном столике лежит раскрытая коробка из-под пиццы, а Доминик слизывает жир со своих пальцев, съев первый кусочек. Кажется, что прошла вечность с тех пор, как Доминик заказывал еду на дом и ел, сидя перед телевизором. Он думает, что последний раз был во время его учебы в университете, когда он только и мог себе позволить, что «еду на вынос». Он усмехается, вспоминая те годы, и наклоняется к коробке, чтобы взять еще кусок. Мэттью молчалив, но он не погружен в раздумья, как это обычно бывает с ним во время ужина. Похоже, что ему очень комфортно — вот так сидеть в самом углу дивана, свернувшись калачиком, жевать пиццу и смотреть телевизор. Иногда он делает глоток пива из банки, стоящей на столе, — в остальное время он едва движется. Доминик смотрит на парня время от времени, делая это потому, что просто может. — Когда ты сказал вернется Мэггс? — внезапно спрашивает Мэттью. — В восемь. Она давно не ходила по магазинам, так что, думаю, она задержится. Мэттью кивает, подтянув ноги вплотную к груди и опершись подбородком на колени. — Она один раз взяла меня с собой по магазинам. Сто лет назад. Хотела купить что-нибудь на мой двенадцатый день рождения. Мы провели целый день, шляясь по Лондону в поисках модели аэроплана или что-то вроде — я сказал ей, что не хочу ничего такого. Я бы вполне обошелся деньгами или новой футболкой. Ирэн бы в любом случае не позволила мне иметь что-то подобное. Слишком опасно, — он делает паузу и буквально вгрызается в свой кусок пиццы. — Кроме того, у Иисуса никогда не было модели аэроплана. Доминик смеется, хотя не уверен, должен ли. — Твоя мать… единственная в своем роде. — Вообще-то, нет, — отвечает Мэттью. Его голос внезапно становится жестким. — Моя мать — глупая, эгоистичная, ревностная сука. Таких полно. Он делает еще глоток пива, холодно смотря на Доминика. Такое чувство, что он хочет сказать что-то еще, но просто качает головой и залпом выпивает остатки.