homewrecker

— Дом, милый, ты не спишь? Доминик стонет, переворачивается на бок и закидывает руку за голову. Уголком глаза он замечает белый, с оттенком персикового, свет, своей интенсивностью ослепляющий его. Он издает еще один стон, ложится на спину и смотрит на Мэгги. Она улыбается ему; она одета в пепельную толстовку и леггинсы, волосы забраны в хвост, а лицо испачкано чем-то серым. — Ну, теперь точно нет, — говорит Доминик, и она смеется, садясь на край кровати — он почувствовал, как она немного прогнулась под весом жены. — Ты в порядке? — Да, все хорошо. Даже замечательно. Мэтт внизу, наконец-то занят делами, поэтому я решила, что приберусь в гостиной. Там валяется несколько твоих вещей, я просто не знала, нужно ли их выкинуть или нет, — Мэгги наклоняется, легко проводит пальцами по его щеке. — Прости, что разбудила. — Ничего, родная, — он приподнимается на локтях, касается ее губ своими и ухмыляется, чувствуя, как она перекидывает через него ногу, садясь слегка на живот. Игривая улыбка освещает ее лицо. — Кстати, ты сегодня великолепно выглядишь, — говорит Доминик, пропуская пальцы сквозь волосы Мэгс, пока она целует его подбородок. — Ты уверен? — отвечает она, выгибая бровь. — Насколько великолепно? По шкале от одного до десяти. — Одиннадцать. Сто. Бесконечность. — Гадость. Они отрываются друг от друга — Мэгги оглядывается через плечо и видит Мэттью, стоящего у двери в их спальню. Подушечки его пальцев были черными, а сам он был одет в старую выцветшую футболку, покрытую пятнами от краски и чернил. Он проводит рукой по волосам, в процессе пачкая лоб черной пылью.  — Вы двое — позор всей человеческой расы, — говорит он, рукой почесав затылок. — Мэгс, у вас есть какие-нибудь стаканы или рюмки? — Она одаривает брата вопросительным взглядом, на что тот закатывает глаза. — Мне нужно куда-то налить воду. Я рисую. — А, — Мэгги немного заторможено слазит с Доминика, опускаясь на пол. — Сейчас принесу. — Спасибо. Она уходит из спальни, проскользнув мимо Мэттью, который остается в дверях чуть дольше, разглядывая комнату. Его взгляд задерживается на тумбочке Мэгги: свадебные фотографии, повседневные снимки и небольшая Библия в потертом кожаном переплете. Он слегка улыбается.  — Увидимся позже, Казанова, — говорит он, закрывая за собой дверь. *** — …я должна спросить Доминика, но я уверена, что у нас получится. И я тебя люблю. Пока. Мэгги кладет трубку домашнего телефона, кладет одну руку на бедро и сдувает прядь волос, упавшую на лоб. Доминик смеется, сидя на диване. — Мама? Она качает головой. — Марк. Первый день рождения Джессики через месяц или около того — он спрашивал, сможем ли мы прийти. — Я приглашен? — раздается голос из дверного проема, ведущего в гостиную. Мэттью, еще грязнее, чем раньше, просовывает голову в комнату. — Или Марк не хочет, чтобы я осквернил день рождения собственной племянницы своим присутствием? — Напротив, — жестко говорит Мэгги, одаривая брата холодным взглядом. — Он специально попросил меня позвать тебя. — Оу, — Мэттью хмурится. — Ирэн тоже будет там? — Думаю, да, Мэттью. Она же бабушка Джессики. — Я не хочу идти, — он моргает, медленно разворачивается и исчезает в кухне. Доминик наблюдает за разговором с видом человека заинтересованного, но все же, не до конца. Честно говоря, ему не так уж и важны дети Марка — и вообще, он не видит никакого смысла в праздновании дня рождения, которого ребенок даже не запомнит. Но он не говорит этого. Просто тихо сидит, поглаживая пальцем голову Фьюдж. У Фьюдж, по всей видимости, сегодня один из тех дней, в который она решает терпеть присутствие Доминика, что его очень радует. Так он может хоть чем-то заняться. — Что он делает на кухне? — спрашивает в конце концов Дом, пока Мэгги включает телевизор и устраивается рядом с ним на диване, подогнув под себя ногу. — Изготавливает бомбу? — Он делает задание по учебе, что очень удивительно. Я прошла мимо несколько раз — просто какие-то разноцветные кляксы. Ничего особенного, полагаю, — она кладет голову ему на плечо. — Современное искусство. Они так сидят некоторое время, смотрят телевизор, на самом деле не смотря его вовсе. Доминик, в конечном итоге, пододвигается и извлекает себя из объятий Мэгги. — Ты не хочешь чаю? — Нет, спасибо, любимый. Нежно целуя ее в макушку, он поднимается с дивана и идет на кухню. Мэттью стоит, наклонившись над обеденным столом, на котором были разбросаны различные художественные принадлежности. Плотная, текстурная бумага, тюбики с краской и небольшой стакан, наполненный мутной коричневой водой. Он поднимает голову, когда слышит шаги. — О. Привет. Доминик берет чайник, ставит его под струю воды и говорит, оглядываясь через плечо: — Я делаю чай. Ты будешь? — Нет, — отвечает Мэттью, уже снова склонившись над столом и работая кистью. Тишина. — Можно я… — Нет. — Но ты ведь не… — Нет. Доминик вздыхает. — Почему ты не даешь мне взглянуть? Ты не очень хорош или что? Мэттью, сузив глаза, смотрит на Доминика. — В искусстве не важно, плох ты или хорош. Все дело в эмоциях, иногда слишком личных. Так что, отъебись. Подняв брови в удивлении, Доминик занимает себя приготовлением чая. На кухне резко становится холодно и неприятно. Он наливает воду в чашку, прижимает чайный пакетик к ложке, таким образом выливая последнее, и выбрасывает его в мусорное ведро. Когда он проходит мимо Мэттью к двери, которая ведет обратно в гостиную, он не может устоять и заглядывает тому через плечо. Он моргает, замедляется и останавливается. На бумаге изображен ураган из разных пастельных цветов: оттенки зеленого, синего, красного, нежно-розового и светло-серого чередовались с резкими черными линиями, нарисованными чернилами. Наброски лиц, штрихованных тонкими линиями и кое-где запачканных краской: Мэгги, с приоткрытым ртом, смотрит вперед, на ее плечах волнами лежат волосы. Пожилой мужчина с лысиной на макушке и добрым улыбающимся лицом. Маленькая девочка, не старше восьми-девяти лет, с бардаком из рыжих волос на голове — она заливисто смеется, широко открыв рот, а по всей ее коже разбросаны веснушки. Суровая женщина, с темными волосами, собранными в хвост, и черными дырами вместо глаз. И в самом углу страницы, едва различимый черно-белый набросок лица Доминика — его глаза опущены вниз, а губы изогнуты в застенчивой улыбке. Мэттью напрягается, движения его кисти стихают. — Я вроде бы сказал, что не хочу, чтобы ты смотрел, — говорит он с нажимом в голосе. — Я просто взглянул. Кисть Мэттью со стуком ложится на стол, оставляя на бумаге бледно-голубое пятно. Он встает и разворачивается лицом к Доминику, их носы почти соприкасаются. От него пахнет краской, пылью и клеем, его глаза бегают слева направо, словно он читает выражение лица Доминика как книгу. — Уходи, — тихо говорит Мэттью. — Это мой дом. Ты уходи. Доминик немедленно сожалеет о сказанном. Слова прозвучали как-то по-детски, с ноткой раздражения и обиды, и они оба знают это. — Знаешь, я всегда думал, что Мэгс в итоге сойдется с кем-то, вроде тебя. С парнем, который хорошо учился в школе, который думал, что сможет делать все, к чему применит свои чертовы мозги, но, в конечном счете, он застревает до конца своих дней на дерьмовой работе, с ненавистным ему боссом и коллегами, с которыми у него настолько мало общего, что когда они стоят возле кулера на перерыве, они убирают с одежды несуществующую пыль, пока не допьют воду. С парнем, единственное спасение которого от этой копии копии его жалкой жизни — это красотка, ждущая его дома и любящая, в большинстве своем, только из чувства вины, и лишь иногда о нем заботящаяся. С парнем, который никогда не экспериментировал, никогда не нарушал запретов и не переступал границ; с парнем, который никогда не приложит усилия, потому что чересчур боится выйти из зоны собственного комфорта. С парнем, который… — Заткнись, а, — устало говорит Доминик. С него хватит — он услышал более, чем достаточно. — Показывать обществу средний палец еще не значит, что ты крутой. Принимать наркотики, напиваться и колоть чернила себе под кожу не делает тебя уникальным. Если смотреть глубже, то и я, и ты лишь впустую тратим время, жизнь, дыхание, просто занимаем пространство — как и все люди на нашей планете. Поэтому, все дерьмо о лицемерии, которым ты сейчас меня поливаешь, просто бред надменного идиота и онаниста, который не может и никогда не сможет смириться с тем фактом, что мамочка его больше не любит. На этот раз, сожаление растекается по его венам не сразу, а через несколько секунд. Это происходит медленно, причиняя неудобства; все усугубляется тем, что Мэттью опускает глаза в пол, и становится резко похожим на девятнадцатилетнего мальчика, вместо персонажа, которым его считал Доминик. — Ты ничего не знаешь, — жестко говорит Мэттью, — о том, что произошло между мной и моей матерью. И ты не имеешь никакого права считать, что знаешь. Доминик хочет сказать «я сожалею», и поэтому не понимает, почему его рот остается плотно закрытым. — Я сегодня пойду гулять, — продолжает Мэттью. — Могу вернуться только ночью. — Хорошо. *** — Так, сейчас же моя очередь? Том, вот двадцатка. Закажи мне еще. Будь полезен хоть раз, угу? Доминик ухмыляется, губами касаясь края стеклянной кружки с пивом, и наблюдает, как Том, ворча, пробирается к бару — шнурок одного из ботинок влачится за ним по полу. — Благослови его боже. Он так старается, правда? Крис Уолстенхолм откидывается на спинку стула и допивает остатки своей пинты, изредка поглядывая на жалкую фигуру Тома, пытающегося пропихнуться к барной стойке. Чуть раньше было грустно наблюдать за ним, развалившемся на стуле и жалующимся на Кэйтлин, которая обещает выгнать его из квартиры, если он не найдет работу в ближайший месяц. Но сейчас вид шатающегося Тома, на шее которого свободно болтается единственный приличный галстук, не вызывает ни капли жалости. Это просто смешно. Доминик опирается подбородком на руку, глядя на экран своего мобильного телефона. Почти восемь. Сфокусироваться на голосе Криса занимает у Доминика несколько секунд. — Эй, а это не тот парнишка, за которым вы приглядываете? Доминик поднимает голову и хмурит брови. — Что? Где? — Там, возле барной стойки, стоит рядом с парнем с татуированными рукавами. Тощий мудак, верно? По описанию определенно похоже на Мэттью. Взгляд Доминика блуждает по бару, пока не натыкается на знакомое сочетание огромного свитера и узких джинс. — Да, это он. Крис фыркает: — Даже если бы он старался, все равно не смог бы быть меньше похожим на Мэгги, чем сейчас. — У него тот же овал лица, вроде бы, — говорит Доминик отвлеченно. — Он просто худее. — Не удивлюсь, если он страдает булимией. Ты посмотри на него. Доминик стонет. И этот стон означает он не моя проблема, но на самом деле — Мэттью его проблема, целиком и полностью. Он хочет взглянуть снова на свой телефон, куда угодно, но его взгляд словно приковали к брату его жены и болтающему с ним высокому качку. По всей видимости, они говорят о чем-то веселом. Мэттью смеется, его друг придвигается к нему всё ближе. Спустя некоторое время (Том уже вернулся и снова жалуется, но Доминик его не слушает), Мэттью отходит от стойки, кричит «вернусь через минуту» и бежит по направлению к туалетам, и Доминик даже не успевает подумать, прежде чем тут же встает и говорит «мне нужно отлить». Мэттью стоит у третьего писсуара и уже застегивает ширинку, когда Доминик толкает дверь и слышит ее скрип за своей спиной. Мэттью еще не видел его. Он у раковин — моет руки, сдирая огрубевшую кожу. Доминик собирается что-нибудь сказать, когда дверь вновь открывается — он не хочет помешать кому-то, поэтому проскальзывает в ближайшую кабинку и запирает дверцу. — Привет, Мэтт. — Твою мать, Лео, ты меня до чертиков напугал, — голос Мэттью тихий, но эхо разносит его по всей уборной. — Я же сказал, вернусь через минуту. — Я соскучился. Они молчат пару секунд. Доминику становится интересно, что же они там делают. — Мы должны идти, — говорит Мэттью спустя минуту, чуть запыхавшись и уже более низким голосом. — Быстрее, пока я… — Здесь. Просто, блять, Мэтт, давай сделаем это здесь. Нас никто не услышит. Они неуклюже спотыкаются друг о друга, когда вваливаются в соседнюю кабинку, и внезапно становится очевидно, какого же черта сейчас происходит — Доминик чувствует себя глупым, не позволив этой мысли даже просочиться в его мозг. Он слышит звуки расстегивающихся ширинок, тяжелое дыхание, звук разрывающейся упаковки от презерватива, и он хочет шевельнуться — действительно, хочет — но не может. И это не из-за страха, что Мэттью услышит — это потому, что он хочет остаться, потому что идиотская часть его мозга говорит ему, что все на самом деле не так, как он думает. — Блять. Боже, Мэтт… — Заткнись, Лео, — говорит Мэттью тихо. — Почему ты всегда так много гово… Черт, сделай так еще раз. Блять, как же хорошо. — Да? — Мгммм. — Вот так? — Лео… Доминик зажмуривается и хочет, чтобы они уже закончили. Что они и делают. Громко.