homewrecker

Доминик задыхался в собственном доме, и виной тому был Мэттью. С той ночи в пабе Мэттью постоянно находится с ним в одной комнате, упорно его преследуя, и даже когда Доминик думает, что он один, то ему хватает времени лишь на то, чтобы выдохнуть, прежде чем Мэттью уже рядом, неподалеку, где-то здесь — пялится на него, читает книгу, моет руки на кухне или пробирается к туалету — и каждая секунда его присутствия является болезненным напоминанием о каждом стоне, каждом всхлипе, каждом шлепке кожи о кожу. Дом не может никому ничего сказать, потому что он больше не в той кабинке, а оправдываться за то, что он там остался, будет ущербно и глупо. Он не должен был оставаться там, и если бы попытался объяснить, что произошло, то ответом послужило бы неизбежное «а какого хрена ты оттуда не свалил?». На самом деле, Доминика беспокоит даже не это. А тот факт, что его мозг без разрешения соединил нужные точки и начал задавать такие вопросы, как о чем думал Мэттью, когда касался себя той ночью или со сколькими парнями он уже был и еще каково это чувствовать свой член в его заднице Доминик просто представь это просто представь те звуки которые он будет издавать представь каково это трахать его до тех пор пока — — Дом, ты там не спишь? Доминик моргает. Мэгги машет рукой перед его лицом. — Прости. Да, я слушаю. Прости. Она пытается объяснить ему планы по проведению дня рождения ребенка Марка, и Доминик не может удержаться и снова отключается. Ее лицо начинает расплываться перед его взором, и он может видеть Мэттью, сидящего в кресле с кружкой чая, удерживаемой у самой груди, а его подбородок опирается на колени. Может, он почувствовал взгляд Доминика, потому что смотрит в ответ, закатывает глаза, а уголки его губ опускаются вниз, — кажется, будто он говорит она немного утомляет, не правда ли? Он пытается сфокусировать свой взгляд на Мэгги, которая говорит что-то о выпечке торта, о том, что нужно принести еду с собой и о том, что она не виделась с Марком и Элейн целую вечность — Элейн — жена Марка — и Доминик просто смотрит на нее, но на самом деле не слушает, что она говорит, потому что ему, на самом деле, всё равно. *** До дома Марка ехать примерно тридцать минут, которые проходят в напряжении и молчании, пока они слушают радио в машине, и Доминик пытается забыть тот факт, что они едут полчаса на машине на день рождения к годовалой девочке. Мэттью ведет себя как типичный унылый подросток — сидит на заднем сидении, воткнув в уши наушники, и пялится на проезжающие мимо машины. Иногда он шмыгает носом. Простыл, наверное. Дом Марка являет собой образцовое семейное жилище. Он имеет общую стену с соседним домом, а на заднем дворе располагаются горка и детские качели. Доминик притормаживает, паркуется аккурат около бордюра и смотрит в зеркало заднего вида на Мэттью, чтобы проверить — не заснул ли он или не умер, или не случилось с ним еще чего, с тех пор, как он смотрел на него в последний раз. Мэгги уже вышла из машины, и он позволяет своему взгляду задержаться на джинсах, облегающих ее ягодицы, когда она подходит к крыльцу и нажимает на звонок. Доминик вздыхает, крепко зажмуриваясь на несколько секунд, и выходит из машины, обходя ее и стуча Мэттью в окно. Марк — самый старший из семейства Беллами. Он высокий и стройный, его глаза, улыбка и волосы те же, что и у Мэгги. Доминик оглядывается на Мэттью, потом опять смотрит на Мэгги и Марка, спокойно болтающих в дверном проеме, и не может понять, как они вообще могут состоять в родственных отношениях с этим хилым, тощим и маленьким существом, выползающим из машины и слишком сильно хлопающим ее дверцей. — Привет, ребенок, — говорит Марк, когда Мэттью подходит к нему. — Давно не виделись, — он улыбается, раскидывает руки в стороны и Мэттью буквально падает в его объятия, словно ждал этого всю свою жизнь. Было странным видеть Мэттью таким. Они уже болтают без умолку, заходя в дом, и Мэгги чуть задерживается и ждет Доминика, чтобы пойти рядом с ним и взять за руку. Он наклоняется ближе к ней, отчасти потому, что хочет соответствовать роли «преданного мужа» и заставить всех понять, что он любит ее, чертовски любит — каждой клеточкой своего тела. В основном же, потому, что от нее приятно пахнет. Девочке — Джессике — достались от Элейн огненно-рыжие волосы, она была маленькой и полноватой; на ней было надето розовое платье, которое настолько дисгармонировало с цветом ее волос, что Доминику показалось, будто его выбрали с определенной целью — заставить его глаза слезиться. Он говорит формальное «привет» Элейн, спрашивает, как у нее дела, воркует над колыбелью Джессики, шепча «с днем рождения» и играется пальцем с ее маленьким кулачком. Мэгги приносит коробку шоколадных маффинов, и Элейн разламывает один на маленькие кусочки и садится рядом с колыбелью Джессики, кормя ее кексом во время разговора. Доминик не может представить себя в роли отца. Не совсем. Возможно потому, что сама идея усыновления немного отличается от этого. Ребенок не рожден тобой, он чей-то, и какая-то часть Доминика думает, что ребенок никогда и не будет ему принадлежать. Хотя, он с уверенностью может сказать, что Мэгги считает по-другому, потому что она смотрит на Джессику так, словно хочет вытащить ее из кроватки и убежать с ней подальше отсюда. Элейн уходит на кухню, где сидят ее друзья-родители по яслям, и Мэттью приседает около колыбели Джессики, убирая ее волосы со лба. Его движения настолько мягкие, осторожные и аккуратные, что Доминик не может перестать на него смотреть. — Она похожа на Лидию, — говорит он, и вдруг, незаметно, в комнате воцаряется гробовая тишина. Марк и Мэгги обмениваются тяжелыми взглядами, которые Доминик не знает, как интерпретировать, а затем они оба смотрят вниз, на Мэттью, который все еще смотрит на Джессику — будто он не говорил ничего такого, что выхватило из атмосферы тепло, словно ты только что вышел из отеля в Москве на ледяной и пронизывающий до костей ветер. Они сидят в тишине еще пару секунд, потом оба оправдываются и выходят из комнаты; Мэттью поднимает глаза на Доминика и говорит, царапая ногтем где-то за ухом: — Я бы хотел, чтобы они не так сильно боялись прошлого. Доминик не знает, что ответить. Он пожимает плечами. — Людям нравится прошлое. Это единственное, в чем они абсолютно уверены. Мэттью огрызается: — Никто не уверен в прошлом, особенно эти двое. Он, кажется, имеет странную способность — говорить вещи, тут же сбивающие Доминика с толку, даже если разговор проходит лишь между ними двумя. Доминик не очень хочет сидеть в тишине, поэтому немного отодвигается и говорит: — Кажется, она тобой просто очарована. Мэттью подергивает своими костлявыми плечами и легонько щекочет лежащую в кроватке девочку. Она заливисто смеется. — Она моя племянница, — говорит он, защищаясь, будто ожидая осуждения своих действий со стороны Доминика. — Как ты думаешь, на кого она похожа больше? — спрашивает Доминик. — Я имею в виду, на Марка или Элейн. — Ни на кого. Она ребенок, — Мэттью встает и берет девочку из кроватки, прижимая ее к груди, и начинает тихонько ее покачивать. — И выглядит как ребенок. — У нее волосы как у Элейн. — Наверное. Доминик открывает рот и тут же его закрывает, и после долгих, мучительных раздумий, все-таки решается спросить, кто же такая Лидия, когда в комнату заходит Мэгги, держа в каждой руке по бокалу. Марк и Элейн идут за ней, разговаривая о чем-то и смеясь. Мэгги передает бокал Доминику, целует его в лоб и садится на подлокотник дивана рядом с ним. — Мэттью, аккуратнее с ней, — говорит она тем предупредительным тоном, каким могут говорить только матери. — Я не идиот, — дерзит он, — я могу удержать ребенка, — ее рыжие кудряшки касаются его скулы. Он подходит к окну, держа ее одной рукой, другой же убирая пряди волос с ее лба. Все, находящиеся в комнате, смотрят на него около секунды, а затем отворачиваются. Элейн делает глоток вина и говорит, наверное, чересчур громко: — Так, Дом, как ты? Я тебя целую вечность не видела. Затишье прерывается одним из этих медленных, скучных и бессмысленных разговоров — как дела, что новенького, как работа, как семья, — пока Мэттью шепчет что-то на ухо Джессике, говорит ей «ку-ку», пряча свое лицо в руках, и вообще его поведение совершенно отличается от привычной изоляции от окружающих. Мэгги немного «навеселе» — она не пьет много, но уже после двух стаканов ее щеки розовеют, и она смеется чаще обычного, — когда она встает со своего псевдо-сиденья на диване и бросается к книжной полке, вытаскивая оттуда толстую черную книгу и идя обратно к журнальному столику. — Это то, о чем я думаю? — говорит она с утихающим восторгом, открывая ее. Это фотоальбом. — Да! Боже мой. Доминик наклоняется ближе, с внезапно появившимся интересом. Ему нравятся фотоальбомы. Они вдохновляют разговор, и, чаще всего, по фотографиям можно много чего выяснить о человеке. Первая страница полна зернистых, ярко-оранжевых фотографий странной пары — тещи и тестя Доминика. Ирен Беллами — высокая, стройная и чем-то напоминает коршуна. Она не привлекательная женщина: по одиночке черты ее лица — выдающиеся, точеные скулы, ясные голубые глаза, тонкие, ярко очерченные губы — красивы, но вместе они превращают ее во что-то пугающее. Как злодей в фильмах Тима Бертона. Ее муж, Артур, напротив — маленький, полный и теплый, типичный отец. Мэгги и Марк, кажется, всем пошли в него. А вот Мэттью оказался аномалией. Он больше похож на свою мать, чем на отца, но с матерью он ничего общего не имеет. Ирен было чуть за двадцать, когда она родила Марка, и на следующих нескольких страницах располагаются его фотографии — совсем младенца, маленького ребенка и постарше. Когда ему было семь лет, родилась Мэгги. Маргарет Мэри Беллами, прекрасная девочка с коричнево-желтоватыми глазами, родилась в День Святого Валентина, в 1987 году. На первой фотографии с ней можно было видеть сияющего от счастья отца, держащего малышку в своих руках. Страниц с ее фотографиями было столько же, сколько и со снимками Марка, показывая ее взросление, пока не родился Мэттью. Он был уродливым ребенком. Это первое, что поразило Доминика. На снимке он плакал, его лицо было красным, а сам он был невероятно крошечным — Доминик помнит, что он родился на три месяца раньше срока; на фотографии он лежал в инкубаторе, сжав свои маленькие ручки в кулаки. На почти каждой фотографии, уже не в больнице, была Ирен. Она никогда не выпускала его из виду. Он был ее первым и последним голубоглазым ребенком. По мере того, как взрослел Мэттью, фотографии становились более четкими и ясными, и большинство из них было сделано в церкви. В настоящей, священной, неприкосновенной и впечатляющей церкви, с витражами и бесконечным проходом между рядами, а также большим количеством мест для хора недалеко от алтаря. Мэттью, которому было девять или десять лет, поет гимн, гладко причесанный и одетый в свой лучший костюм. Мэттью, стоящий рядом с облаченным в рясу пожилым священником, взъерошивающим его волосы. Мэттью, одиноко стоящий у алтаря, чуть приоткрыв рот — наверное, он тоже тогда пел. Снимки были неоспоримым доказательством того, что Мэттью когда-то был самым любимым ребенком Ирен Беллами, мальчиком, поющим в хоре, про которого рассказывала Мэгги, но поверить в это было по-прежнему сложно. Доминик оглядывается на подростка, который до сих пор стоит, прислонившись к окну, крепко обнимая Джессику, и смотрит обратно на фотоальбом. Мэгги переворачивает страницу, и разговор стихает на незаконченном и вымученном комментарии Элейн о том, что он был таким милым, когда— На этой странице фотографии Мэттью в больнице. Мэгги говорила, что он часто болел, когда был маленьким, и Доминик подумал о чем-то вроде ветрянки или гриппа, но никак не о малярии. Поначалу кажется странным — снимать собственного ребенка, страдающего на больничной койке, но Мэттью был не один. Рядом с ним, на кровати, лежала девочка, с невероятно рыжего цвета волосами и веснушками, рассыпанными по всему лицу; она ослепительно улыбалась. Лидия. Они оба выглядели, по меньшей мере, лет на тринадцать. И она тоже была одета в больничную одежду. — Откуда у тебя эта фотография? Все поднимают головы вверх. Мэттью смотрит на них сверху вниз, все еще держа в руках Джессику. Его лицо резко побледнело. — Я везде ее искал, — продолжает он, в голосе слышатся гневные нотки. — Пожалуйста, отдай ее мне. — Послушай, Мэтт, мама отдала мне снимок в прошлый раз, когда была — Передав Джессику в объятия Элейн, Мэттью наклоняется и вырывает фотографию из пластикового держателя. — Она не имела права, — он встает и яростно выпрямляет спину, — не имела права забирать его. Она забрала его, Марк, — в его голосе обвинение и раздражение. Мэттью выходит из комнаты, сжимая фотографию в кулаке. Мэгги не переворачивает страницу, пока не слышит громкий хлопок закрывающейся двери.