homewrecker

— Кто-то должен пойти и поговорить с ним. — Он на меня зол. Наверное думает, что я была в сговоре с мамой или что-то подобное. Мэгс, ты должна сходить. — На меня он тоже зол. Он всегда на меня зол. — Мы же не можем просто так его оставить. Кто-то должен убедиться, что с ним все в порядке. Доминик предлагает свою помощь прежде, чем они успевают исчерпать силы в споре «кто же должен пойти и проверить Мэттью». Он оставляет их сидеть за журнальным столиком — Элейн тихо пролистывает фотографии с их свадьбы. Он чувствует себя идиотом, когда перескакивает через ступеньку, поднимаясь по лестнице, и зовет Мэттью по имени так громко, насколько ему это позволено. Это должен был сделать Марк, и только он. Доминик ощущает себя мошенником, пытаясь втереться в доверие к Мэттью при каждом удобном случае, и где-то на задворках сознания он до сих пор помнит пошлые стоны своего шурина, причем так хорошо, словно он и не покидал той кабинки. — Ты в порядке? Мэттью сидит на краю ванной, сгорбившись, и смотрит на фотографию. Он всасывает в себя воздух и выдыхает, глядя вверх. — Да, я в порядке, — отвечает он прохладно. Доминик садится рядом, морщась от неудобной позы. — Она была — — Не говори о ней. Мэттью складывает фотографию пополам своими длинными, трясущимися пальцами и пытается засунуть ее в карман. Что трудно сделать в его положении, но сила, которую он для этого использует, существенно превышает необходимую, и он соскальзывает с края ванны, тяжело приземляясь на кафельный пол, съежившись и дрожа всем телом. Доминик падает рядом с ним, обхватив его за плечи и притягивая Мэттью к своей груди, опершись подбородком на темноволосую макушку. Он шепчет тшш, все хорошо, все в порядке, и он не уверен, как долго он это делает, прежде чем Мэттью высвобождается из его объятий, убирая свои тонкие и длинные руки. — Ты в порядке? — тихо говорит Доминик, с озабоченным выражением лица. — Да. Доминик хочет озвучить весь тот рой вопросов, порхающий у него в голове, но он не совсем уверен, как об этом говорить, поэтому просто садится поудобнее и смотрит на держатель для полотенец. — Прости, я веду себя, как идиот — внезапно говорит Мэттью. Доминик хмурится, его лицо выражает полное замешательство. — Ты не ведешь себя, как идиот. — Вообще-то, веду. Распсиховался из-за дурацкой фотографии. Это глупо. — Нет. Это понятно. Они снова молчат. Доминик следит за секундной стрелкой своих часов, двигающейся по циферблату, в то время как Мэттью вертит в руках манжет своей рубашки. В рубашке он выглядит странно: чересчур формально, словно он слишком старается. Не то что бы он выглядит плохо. Он всегда выглядит хорошо. Опрятно. Ему каким-то образом идут все вещи, и, несмотря на бардак на голове и его долговязость, он выглядит — — Пойду на улицу, покурю, — резко говорит Мэттью. — Спасибо за… ну ты понимаешь. Он встает, и Доминик чувствует запах клея и сигаретного дыма, когда он проходит мимо. *** Через некоторое время после этого они уезжают. Доминик придумывает убедительную отмазку для Мэттью — он устал, он расстроен, он просто хочет вернуться домой — плюс ко всему, он шмыгал носом в машине, может быть, он заболел, может быть, у него грипп. Мэгги соглашается. Они все равно не собирались задерживаться еще дольше. Мэттью ждет в машине, пока Мэгги со всеми прощается. Насколько понял Доминик, парень не попрощался ни с кем. Он просто ушел. По пути домой Мэттью так же молчит, как и когда они ехали к Марку. Мэгги начинает о чем-то болтать — мы должны сходить за покупками в M&S, нам нужно сделать уборку в кухне, у тебя есть грязная одежда, которую надо постирать — и Доминик беспечно отвечает, с трудом фокусируясь на ней или на дороге. Он чувствует, что действует словно на автомате, на последнем издыхании, будто его кто-то контролирует. Он устал, но уверен, что не сможет сегодня заснуть. Когда они останавливаются на светофоре, он вертит золотое кольцо на безымянном пальце и грызет ногти, пока они не начинают ехать снова. Доминик всегда хотел жениться на такой девушке, как Мэгги. На хорошенькой и милой девушке. На этакой «девушке-соседке». Беспроигрышный вариант. Она стройная, с веснушками на лице, она заботится об окружающей среде, она умная, воспитанная и если смеется, то делает это всем телом. Конечно, он по достоинству оценивал и «плохих» девчонок. Он долгое время был тайно влюблен в Джоан Джетт — но, опять же, кто не был? — и находил девушек в костюмах из кожи очень привлекательными. Но это было лишь наблюдением со стороны. Потому что Мэгги была выигрышным вариантом, хорошенькой девушкой, с которой ты должен спокойно прожить всю жизнь. С «плохой» девчонкой спокойно прожить всю жизнь не получится, потому что «плохие» девчонки по определению — трахают тебя и кидают. Мэгги такого никогда не сделает, потому что она хорошая, она — само Совершенство, с большой буквы С. Это и делает ее идеальной. Когда Доминик в первый раз увидел Мэгги семь лет назад, на дворе стоял конец ноября, и ее парень не пришел на свидание. Он тогда работал в трехзвездочном ресторане по вечерам, пытаясь прожить хотя бы неделю на заработанные деньги, проводя сверхурочные часы за барной стойкой и избегая гигантской горы из домашних заданий для университета, на который ему становилось все больше и больше плевать. Было поздно, почти девять часов вечера, а она уже сидела там почти час. Он помнит, как посмотрел на нее, когда она зашла в ресторан, как наблюдал за ней, когда она села за столик и заказала стакан содовой, загибая уголки бумажного меню. Он помнит, как она заправляла волосы за ухо и смотрела на настенные часы — ему было жаль ее, не только потому, что ее, по всей видимости, кинули, но и потому, что ее кинули в таком дерьмовом ресторане. Часы пробили девять, Дом закончил обслуживать столики и подошел к ней, держа в руках корзинку с булочками. — Не мог не заметить, что вы здесь совсем одна, — сказал он тогда. Они разговорились, и Доминик помнит, как отмечал маленькие детали, которые ему понравились в ней за первые полчаса их разговора. Детали ее внешности, как, например, ямочки на щеках и ее вьющиеся волосы, ее длинные пальцы, тонкие запястья и ее смех. И другие вещи — ее оптимистическое отношение ко всему («он все равно был сволочью»), ее сосредоточенность на будущем («это неловко, но я все еще живу с родителями — но я учусь и хочу стать учителем!»), и то, как она не стала осуждать его, когда он сказал, что учится на экономиста и что ему плевать на учебу( «может, ты еще не понял, чем хочешь заниматься в своей жизни».) Были еще некоторые детали, например, то, как она продавливала корку булочки большим пальцем, отламывая мякиш из середины, и скручивала его в шарик прежде, чем съесть, или то, как она облизывала крошки с кончика своего указательного пальца. Мэгги была с ним очень откровенной. Она рассказала ему о своих планах, о родителях и старшем брате, который недавно обручился и о младшем брате, который готовился к экзаменам для перевода в среднюю школу. Он проводил ее до двери ресторана, она поцеловала его в щеку, сказала, каким он был милым, и улыбнулась, когда он, чуть заикаясь, спросил, смогут ли они встретиться еще раз. И сейчас Доминик смотрит на нее. Она спит — или просто лежит, закрыв глаза — наклонив голову в его сторону. Может быть, она чувствует, что он за ней наблюдает, потому что ее ресницы начинают подергиваться, и она садится, наклоняясь, чтобы поцеловать его в подбородок. Мэгги смотрит в зеркало заднего вида, чтобы убедиться, что Мэттью все еще спит, облизывает губы и шепчет: — Я хочу, чтобы сегодня ты меня трахнул. *** — Мэгги? Доминик приподнимается на локте, пропуская пальцы сквозь волосы своей жены, смотря на нее сверху вниз. Она сонно улыбается. — М? — Что… — Доминик делает паузу и убирает волосы с ее обнаженного плеча. Они в постели, и он вспотел, устал и хочет спать, но часть его — та, что отвечает за любопытство — требует ответов, чтобы ему не пришлось спать, теряясь в догадках. — Что произошло с Лидией? Кто она? Я имею в виду, для Мэттью. — Его подруга, я думаю. Они были очень близки, когда он был младше. И — — Но почему — прости, мне просто интересно — почему они поссорились из-за этого с матерью? Я не вижу смысла. Мэгги вздыхает, садясь на кровать. Одеяло сползает вниз, оголяя ее грудь, но она и не думает его поправлять. — Дом, я так же сильно, как и ты, хочу знать, почему. Мы с тобой тогда встречались всего пару месяцев, когда они… Когда это произошло. Я была настолько поглощена нашими с тобой отношениями, что не обращала внимания ни на что другое. И, кроме того — ни Мэттью, ни мама ничего мне не рассказывали. Они никому ничего не рассказывали. Спустя несколько месяцев я спросила маму, но она была со мной так строга и резка, будто я оскорбила ее, лишь произнеся его имя. Я спрашивала и у Мэттью — больше раз, чем у матери, — но он просто притворялся, что не слышал или начинал сердиться на меня и ругаться. Я думаю, он… — она делает паузу, качая головой. — Все, что он делал после ссоры — это ругался с ней. Что бы ни произошло, это заставило его ненавидеть маму. Действительно ненавидеть. А она… она была… однажды она сказала мне, что он ей отвратителен. Так и сказала. Она чувствовала к нему отвращение, — она затихает и снова ложится на кровать, натягивая одеяло на себя. — Я не знаю, Дом. Не знаю. Она закрывает глаза и засыпает через десять минут. В отличие от Доминика.