Blood and flowers

Прости меня… Эта фраза подобно цветам мальвы распустилась где-то в груди Джона, нежным теплом согревая изнутри. Было очень сложно поверить в то, что Шерлок Холмс, тот самый невыносимый студент, который любил точные науки и портить окружающим настроение, выбрал такой романтический способ, чтобы высказаться. Это было изящно, аккуратно и, самое главное, невообразимо подходяще. Ватсон никогда не начал бы разговор первым, обходя непозволительную тему всеми возможными путями, а напор Холмса только все испортил бы, если бы студент пожелал подкараулить профессора и прямым ударом вытребовать ответы. Все стало бы ещё хуже, и Джон догадывался, что он забыл бы про муки совести и врезал студенту ещё разок. Цветы были самым прекрасным вариантом. Нежные существа говорили громче любой человеческой речи. После того, как Ватсон нашёл значение, из лёгких вышел почти весь воздух под напором от этих десяти букв. Простименяпростименяпростименя… Если бы Джон не был так зациклен на себе, то он точно заметил бы бесконечно печальный взгляд и понял бы, что Шерлок на самом деле очень сожалеет о своем поступке, а главное, осознает то, что он натворил. Почему-то голову преподавателя пронзила мысль, что студент переживал за него намного больше, чем он сам за себя. Ватсон улыбнулся. В его маленькой квартирке горела одна лампа на столе. Что-то весело бормотал телевизор, желая привлечь внимание, но безуспешно. Всё оно было направлено на цветы, веером раскрывшиеся в вазе. Джон аккуратно прошелся пальцами по сиреневому лепестку, а потом растер между подушечками шелковистость, что он собрал с цветка. — Невозможно… — прошептал мужчина самому себе. Он будто притронулся к чувствам студента, беззащитно оголенным и подставленным для касания. Только для одного человека. Для Джона Ватсона. Понимал ли сам Холмс, что он сделал? Внезапно простое скольжение по лепесткам показалось мужчине невероятно интимным, и он спешно отдернул руку. Им нужно было поговорить. Джон физически ощущал, что он должен был сказать этому невыносимому студенту со странными, но трепетными методами, что прощает его, и, главное, — самому извиниться. В другом случае Ватсон не поддался бы ухищрениям Шерлока, — о да, он понимал, что этот сукин сын специально его довел, — но Холмс толкнул своего преподавателя в пропасть, по краю которой он ходил. И, видимо, Джон чуть не затащил с собой в эту пропасть ещё одного человека. Вздохнув, мужчина отправился на кухню и принялся заваривать себе чай. Была его очередь делать ход. В последние дни Шерлок начал очень внимательно следить за тем, что происходило вокруг него. А точнее, он постоянно исследовал взглядом толпу людей, потоками скользящую по коридорам университета. И их мысли были далеки от того, что предполагала атмосфера заведения. Кому-кому, а Холмсу было видно, о чем именно думали окружающие. Парень с глупой серьгой в ухе, например, думал о своей девушке, которая неожиданно оказалась лесбиянкой и ушла от него к той, что держит в руках пакет с пончиками. Почуяв запах выпечки, студент поморщился. От такой жирной еды его тошнило. А вот, например, уже немолодая преподавательница истории, что-то тыкающая по дисплею в телефоне. И смотря на отражение в очках, молодой детектив понял, что она разглядывала страницу своего сына на фейсбуке, который забыл, что есть такое слово «диплом», и уверенно прокладывал себе путь к провалу. Не заметив знакомой светловолосой макушки, Холмс свободно выдохнул. После всех цветов, что он оставил преподавателю, шансы на то, что его в итоге раскроют, увеличивались и увеличивались. Это было неизбежно, но Шерлок все равно предполагал, что если не попадаться на лучащиеся теплом глаза, то он останется незамеченным. Глупо. Ошибочно. Не поддается логике. Устроив сумку на своем плече поудобнее, студент двинулся в сторону аудитории, старательно избегая любых столкновений. В волосах одной девушки он заприметил заколку в виде лилии, что означала с языка цветов «Обрати на меня внимание!». Знала ли она или выбрала случайно такое украшение, Холмс точно не знал, но все-таки склонялся ко второму варианту. Может быть, раньше люди трепетно относились к этому знанию, то сейчас многие даже не подозревали о том, что цветы могут «говорить». От такой мысли Шерлок закусил губу, уже в который раз думая о том, что он поступил крайне нелепо. Майкрофт лишь посоветовал что-нибудь подарить, не дорогое, не яркое, но передающее «чувства», при этом слове старший Холмс не преминул презрительно поморщиться. И детектив придумал. Тогда идея казалась ему вполне сносной, теперь же он думал о том, что это самое абсурдное, что он мог придумать. Однако на занятии по литературе, поймав взгляд обсидиановых глаз, Шерлок забыл об этих мыслях. В глазах Джона снова чувствовалось тепло, так необходимое студенту. А когда Ватсон коротко улыбнулся именно ему, то студент почувствовал, как начали гореть уши. Холмс всю пару старательно вглядывался в окно, убеждая себя в том, что если он не смотрит, то значит его не видно. Когда занятие закончилось, парень слегка задержался в дверях. Он приоткрыл губы, пытаясь что-то сказать преподавателю, но когда тот посмотрел в ответ, резко развернулся и ушел. Шерлок как-то неожиданно стал узнаваем в бойцовском клубе. Видимо, чтобы стать знаменитостью, нужно, чтобы тебя избила другая знаменитость. — Участвуешь? — спросила девушка с короткой стрижкой. Кажется, Лиза, она занималась тем, что составляла список участвующих в боях. — Не в этот раз, — ответил Холмс, разглядывая помещение через голову с идеальной прической. — Как скажешь, — ухмыльнулась Лиза, что-то отмечая у себя в блокноте. — Ждем тебя в следующий раз. — Польщен. Бой уже больше не привлекал Шерлока. Джон — это была одна единственная причина, почему он сам участвовал и почему переходил порог этого заведения. Умение драться было несравненно полезной способностью, но детектив не мог сказать, что набивание морду другому человеку ему нравится. Полезно, но грязно. А потом «плюшевый» профессор поменял его взгляды. С Ватсоном бой превращался в искусство, не всегда тонкое и изящное, однако сохранявшее пластичность и грациозность движений. Шерлок мог только догадываться где и как обучился бою Джон, он мог даже узнать это у Майкрофта, который уже давно пригрел себе уютное местечко в правительстве, но не смел. Холмс боялся ещё раз переступить границы и что-то сделать не так. Парень смотрел на ринг, но не видел знакомого силуэта. Бой шел между крепким татуированным мужчиной и другим с небольшим пивным животиком. Водитель и бизнесмен. Умел, однако, Келнер собрать разнообразную публику. Крис постоянно щеголял в идеально белом костюме, единственное, что менялось — это галстуки, фонтанирующие разнообразными красками. Мужчина сидел у бара и, увидев Холмса, махнул ему рукой. — Так, значит, ты снова вернулся? — спросил владелец клуба у подошедшего студента. В пухлых пальцах он держал бокал с сухим мартини. — Не участвую, — ответил Шерлок. Он не садился напротив Келнера, а стоял рядом, показывая свое нежелание вести длительный разговор. — Смог одержать победу над матерым бойцом и решил удержать статус? Умно, — хмыкнул Крис. На самом деле, он так не считал, он злился от того, что по каким-то неизвестным причинам его лучший боец сдался. — Можете считать и так. В любом случае я больше не собираюсь участвовать. — Так зачем ты здесь, мелкий? — В качестве зрителя. — Тот, кто дрался здесь хоть один раз, уже больше никогда не будет простым зрителем. — Я исключение из всех правил. — Ты — самоуверенный молокосос. Если бы Воробей тогда не сдался, то ты бы сейчас сюда только с костылем доковылял. Детектив постарался не дотронуться до почти уже исчезнувшего синяка на скуле. — Но он сдался, что, как я вижу, подпортило ваше настроение и репутацию. — Детектив, — протянул Келнер, сжав бокал. — Я предлагаю тебе довести дело до конца. Один бой с Воробьем, и в любом случае ты получаешь большую сумму. — Я же сказал, — нахмурившись, произнес Шерлок, — я — зритель. А потом студент развернулся и зашагал в противоположную сторону с раздражающе прямой спиной. Он буквально слышал, как злобно зашипел Крис. Определенно, нужно было теперь держаться отсюда подальше, но здесь был Джон, а значит, Холмс, несмотря на все предосторожности инстинкта самосохранения, будет позволять неоновому красному бродить по своему телу. — Холмс. Студент резко развернулся на голос, который прозвучал непозволительно близко. Джон. — Пошли, — усмехнулся Ватсон и поманил за собой парня, и тот, конечно же, последовал за преподавателем следом. Теперь ясно, почему Шерлок не заметил мужчину на ринге: он тоже был сегодня зрителем. И, в отличие от студента, не попался на глаза владельцу клуба, успешно избегая острого взгляда. — У меня были бы ещё большие проблемы, чем у тебя, если бы я повстречался с ним, — сказал Ватсон, когда они были уже на улице и шли по вечернему Лондону. Холмс пробежался взглядом по бежевой куртке, наброшенной поверх зеленого свитера, и черным джинсам. Студент уже смирился с тем, что любой образ профессора нравился ему до одури. В какой именно момент интерес Холмса с научного сменился на личный, не знал даже он сам. Это противоречило всем его взглядам, которые он взращивал с раннего возраста, уже тогда поняв, что мир не готов принять в свои объятия человека, в создании которого произошел сбой. Возмущало, но в то же время сладко волновало все чувства, что спали в этом человеке. — Звезды сегодня красивы. Шерлок поднял голову к небу. Свет города не позволял природному творению гореть так ярко, как должно, но это зрелище все равно захватывало. — «Красивый» — бесполезное слово, в наши дни полностью утратившее смысл. Оно столько раз произносится обычным человеком, что его семантика стерлась и уже давно валяется где-то среди объедков цивилизации, — произнес студент, положив руки в карманы черного пальто. — Я не удивлен, — в глазах Джона читалась улыбка, и Шерлок не мог понять: оскорблен он или смущен. Он спешно отвел взгляд. — Так значит, ты не признаешь природной… эстетики? — спросил мужчина. — Я признаю все, что связано с естественными науками и поддается логике. Эстетика и сенсуальность только искажают факты, — ответил Шерлок, сам чувствуя, как надменно звучат его слова. — То есть тебе нравится точность? — Именно. Джон продолжал любопытно поглядывать на своего студента. Он с удовольствием отметил, что след от их боя почти исчез с лица Холмса. Тот все время, пока они медленно шли, молчал и не смел произнести что-нибудь первым. — Может, кофе? — Дж… Профессор, что вы хотели? Они остановились у пешеходного перехода. Светофор горел ярким красным, позволяя машинам с ревом мчаться в глубины Лондона и заставляя две фигуры у белых полос замереть. Ватсон обернулся лицом к Шерлоку, и парень вторил его движению. Мимо пронеслась рябь желтых и красных листьев, и двое как никогда раньше ощутили дыхание осени. — Я тебя прощаю. Воздух в легких Холмса зациркулировал быстрее, путая дыхание. — Вы не… — Нет, Шерлок, не начинай, — попросил Джон. — Я тебя прощаю и прошу простить меня за боль, которую я тебе причинил. — Нет, профессор Ватсон, вы не обязаны просить прощения, это я Вас спровоцировал, и из-за меня Вы сорвались! — Да, что ж это ты… — мужчина устало потер глаза. — Ты, Холмс, повел себя, как последний кретин, влез, куда тебя не просили, наговорил то, что другие люди никогда бы не сказали. — Шерлок потупил взгляд, но на следующих словах удивленно вскинул голову. — Но я же повел себя как полнейший мудак. Я побил тебя чуть ли не до полусмерти и не из-за жажды мести или ещё чего-нибудь подобного, а просто потому, что я был зол. А это непростительно. Парень подумал, что и его, как листья, способен унести ветер. — Но я Вас прощаю. Они смотрели друг другу в глаза. Один никогда раньше не знал, что можно полюбить, а другой не знал, что ему делать с сердцем, которое так охотно вложили в руки. Светофор загорелся зеленым, а с неба упали первые капли дождя.