A[?]оmaly

— Тэхен... эй... — Уйди от меня, сраный мудак! — Тэхен, проснись же... — Я сказал тебе или зарежу на месте... — Тэхен! — я резко просыпаюсь и, одурманенный плохим сном, долго пытаюсь сфокусировать взгляд. Юнги приобнимает меня, все еще пытаясь время от времени встряхнуть — так, на всякий случай. — А... да? — я невольно хватаюсь за его руку, крепко вцепившись ему в запястье под рукавом, что даже чувствую редкие волосы на его предплечье. — Что такое? — Это ты мне ответить должен, — и смотрит взволнованно. — Что за дрянь тебе снится постоянно? — Не помню, — отвечаю честно. Вижу недоверие в его глазах. — Да честно не помню я что мне, блин, снится, — и отползаю на другой край кровати. — Совсем ничего не помнишь? И вот что он все доебался? В этот раз я уже ничего не отвечаю, отвернувшись к серой стене. Просверливаю взглядом эту точку несколько минут, пока не замечаю как Юнги пропадает из виду — кажется, куда-то собирается. Поднявшись с кровати, я долго смотрю на раскрытую раскраску на столе и несколько сложившихся вокруг нее в хоровод фломастеров. Вспоминаю как вчера мы вместе раскрашивали этот глупый пейзаж до самой поздней ночи. До сих пор ломаю голову как у него это получалось так красиво: он ни разу не заходил за границы, аккуратно распределял цвет — даже игрался с какими-то оттенками — и в целом выбирал красивые цвета. Даже когда некоторые фломастеры начали жадничать краску, он вместо того чтобы нажимать сильнее — как это делал я, забрал их все у меня и унес куда-то в ванную, раскладывая на плитке. Я долго смотрел за тем, как он достает из небольшой коробки с одноразовыми тонкими шприцами один, потом идет на кухню и возвращается уже с каким-то пузырьком прозрачной жидкости. Набирает эту жидкость в иглу и, раскрутив защитный колпачок, прокалывает стержень снизу. Делает так со всеми фломастерами. Я покорно стоял рядом, но все же считал, что куда проще купить новые — только со временем узнаю, что он просто обожает разбирать и собирать всякую ерунду, усложняя тем самым себе жизнь. Он возвращается обратно в комнату и неспешно сворачивает блок питания для макбука, кладя его в черный потрепанный рюкзак с треснутой напополам застежкой — интересно, как он так умудрился. Устало смотрит на меня и, взяв один из фломастеров со стола — первым попадается фиолетовый, подходит ближе, жестом прося протянуть ему руку. Я смущаюсь, но протягиваю ее ладонью вверх. Он же обходит меня сбоку и, открыв зубами колпачок, встает за спину — до меня не сразу доходит что он хочет сейчас сделать. — Это от входной двери, — красивым почерком выводит аккуратные цифры мне на коже, и я подмечаю, что у него особенно хорошенькими выходят шестерки и девятки — он интересно закручивает им концы. — На случай если она вдруг захлопнется... — он забирает колпачок из зубов, и его забавная шепелявость проходит, — ну или ты выйдешь, в общем... — Спасибо, — я поднимаю голову, чтобы посмотреть в его глаза. Висок проезжается по его подбородку, и я чувствую легкую щетину. — Мне надо отойти по работе, — продолжает он, кладя мне фломастер в руки. Я послушно киваю. — Если захочешь есть, то можешь брать все что найдешь, — я провожаю его уже у входа, пока он спешно надевает на босые ноги теплые ботинки — замечаю, что у него из-за этой привычки все ступни в красных язвах и натоптышах. Он открывает дверь и ненадолго задерживается в проеме — мне кажется, что он хочет поцеловать меня на прощание. — Вернусь ближе к вечеру, — это только догадки. Он мягко улыбается и пропадает за дверью. Я придерживаю ее рукой и, слегка высунувшись в коридор, смотрю как он спешным шагом идет в сторону лифта. Жмет на кнопку, мельком просматривает что-то в телефоне и, дождавшись звукового сигнала, пропадает за стальными дверьми. Пора. Я от распирающего меня все эти полтора дня нетерпения забегаю в открывшийся следом соседний лифт и, растерявшись от обилия разных кнопок — кажется, что в космическом корабле и того меньше — прожимаю самую большую цифру, думая что это на самый высокий этаж. Лифт везет меня туда довольно долго, и я успеваю замучиться считать бесконечно сменяющиеся этажи на цифровом дисплее сверху. Дверь открывается в абсолютно безжизненный коридор, который более того, является нежилым — я понимаю это по облупленнным голым стенам и раскиданой на полу пленке. Найдя выход, быстренько выбегаю на пожарную лестницу. И тут же задыхаюсь от открывшегося мне вида — тут он просто потрясающий; мне кажется, что с такой высоты я даже могу увидеть как отчаянно пытается пробиться солнце сквозь косматые тучи. Но сегодня опять пасмурно... впрочем, как и последний год. Поэтому я смотрю вниз, прижавшись щекой к холодным железным прутьям, где за тонким слоем облаков машины превращаются в летящие по прямой точки, а соседние невысокие постройки — в маленькие кубики из-под конструктора. Налюбовавшись вдоволь пейзажем с незакрытого балкона и устав кататься туда-сюда на лифте, я возвращаюсь обратно — благо запомнил еще с первого раза как Юнги прожимал цифру двадцать один — и, введя на панели шестизначный код, который он заботливо оставил фломастером мне на лицевой стороне левой руки, открываю квартиру. На первый взгляд это ничем не примечательная и довольно маленькая квартира. В ней всего одна отдельная небольшая комната... и еще есть более просторный зал, который совмещен с кухней. Единственное, что мне бросается сразу в глаза — это белоснежная, даже какая-то стерильная чистота и убранность. Почти как на картинках во всяких каталогах с мебелью. Словно в этой квартире никто и не живет. Разве что на кофейном столике рядом с диваном небрежно стоит почти у края пустой стакан из-под воды — его Юнги каждую ночь ставит возле себя, потому что ему постоянно хочется пить посреди ночи из-за болезни. Я оборачиваюсь, заметив за собой на темном паркете меловые разводы. Возможно, притащил их на белоснежных носках с того самого высокого этажа. Не найдя швабры или тряпки, беру какие-то влажные салфетки на столе с кухни и тщательно вытираю за собой. Осматриваюсь. И хотя я уже стоял в этом месте, по шкафам лазить пока еще не отважился. Но если Юнги сказал можно, то почему бы и нет? Подношу стул к столешнице, и, забравшись на нее, принимаюсь открывать кухонные кабинеты один за другим. Не густо. Замечаю, как странно у него разложена еда по полкам — упаковка к упаковке, ничего не лежит и не валяется. Немного обижаюсь, когда нахожу в соседнем верхнем ящике простенькие крекеры — пускай и без всяких добавок — а мне зажал тогда купить в поезде. Большая неуклюжая коробка выпадает у меня из рук и с грохотом плюхается на пол. Прихватываю заодно какое-то печенье для диабетиков на сахарных заменителях, и, надкусив одно, выбрасываю оставшуюся половину в мусорку — уж слишком приторное для меня. Там также есть коробки с молоком долгого хранения, потому что от обычного цельного молока Юнги становится плохо. Решив что ничего лучше в холодильнике я не найду — да и вообще, лазанье по шкафам порядком утомило меня, забрав все силы — достаю молоко из шкафа и подбираю упавшую на пол коробку с крекерами. Одному обедать в абсолютно пустой квартире неуютно.

***

Под вечер он возвращается вместе с незнакомым мне человеком в черном драповом пальто, по которому даже можно понять как сильно метет сейчас на улице. Тот стоит с зажатым в руке белым пакетом и, активно жестикулируя свободной рукой, увлеченно что-то ему объясняет. Дверь с тихим стуком закрывается. В отличие от Юнги, он выглядит куда старше — лет на двадцать пять, и намного солиднее. Они с ним примерно одного роста — возможно, Юнги выглядел бы повыше, если бы не сутилился — только волосы у него натурального темно-каштанового цвета. Очень пухлые губы, которые блестят даже с мороза, словно он регулярно подкрашивает их блеском. И щеки у него от холода розовые, а у Юнги же кожа на морозе всегда только бледнеет. В сравнении со стоящим рядом болезненным «братом» он выглядит куда более... откормленным? Более счастливым, более отдохнувшим... более живым. И это пугает. Юнги же выглядит разбитым. Но эта разбитость сменяется на какой-то отдаленный огонек в его глазах — словно о чем-то вспомнил, когда он наконец замечает меня. Нащупав что-то в глубоких карманах своей парки — я удивлясь как многое он может туда вместить, наверное поэтому и не заморачивается обычно носить с собой никаких рюкзаков — он достает цветастую коробку с глупым рисунком, а мне даже ломать голову не надо над ее содержимым. Я подбегаю и, счастливый, почти выхватываю ее из его рук. — Хей, малыш Тэ-Тэ? — также заметив меня, незнакомый парень слегка склоняется в попытке приобнять, но я закрываюсь, отойдя на полтора шага назад и выставив ладони вперед. Скрываюсь за картонной коробкой из-под фломастеров, как за щитом. Юнги снимает куртку, повернувшись к нам спиной, и поэтому не видит этого. — Я же Чимин. Ты... ты не помнишь меня? — ну вот опять тот же вопрос. А что я вообще должен помнить? — Я, правда, уехал из города полгода назад, — он поднимается обратно, разворачивается ко мне спиной и что-то отчаянно пытается найти во взгляде стоящего рядом Юнги. Тот смотрит на него холодновато, но в глубине души я чувствую просящую мольбу. Чимин вновь поворачивается обратно ко мне, и, уже как-то не очень весело, продолжает: — Мы потом еще снимали квартиру с Ав... в августе, с твоим братом, — он поправляет себя. — Пока он не снял себе отдельную. Я зачем-то киваю ему, переварив всю эту ненужную мне информацию. Он стоит не так уж и близко, но я все равно улавливаю его теплое дыхание. И улыбка — она становится у него грустной. Я замечаю что он красивый, но милым назвать его точно не могу: у него пугающие печальные черные глаза, в которые можно смотреть как в бездну. Словно он видел что-то, что другим так и не удавалось. — Ладно, не налезай на него так, — бросает следом Юнги, проходя в квартиру. Чимин улыбается мне еще раз и тоже следует за ним. Я же остаюсь в прихожей наедине со своими мыслями. И новыми фломастерами.

***

Они долго разговаривают о чем-то, прежде чем позвать меня. Чимин изредка смеется, но когда делает, то его голос повышается и окрашивается приятной теплотой. У Юнги же смех какой-то грудной... сдавленный, мертвый. А этот навевает приятные воспоминания из детства, окрашенный в теплый оттенок. Да, цвет смеха Чимина — точно оранжевый, как небо во время заката, который я видел всего один раз в своей жизни. Смех Юнги — светло-серый. — Все становится только хуже, — говорит Чимин, сидя за столом со сложенными в замок руками. Рядом с ним — тот самый белый пакет. — Говорят, — он следит за ленивыми движениями Юнги на кухне. — Что скоро могут отрубить Интернет. — И как ты себе это представляешь? — Юнги наконец снимает уже несколько минут кипящий электрический чайник со сломанным реле — странно что и его не починил. — Ну вот серьезно, Чимин... — он разбавляет кипятком стакан с молоком и присаживается напротив на одну ногу, согнув ее в коленях — наверное, его любимая поза. — Как? — он тянет последнее слово. Следит за тем, как аккуратно Чимин пытается снять пластиковую крышку с налитой туда горячей жидкостью, но некоторые непослушные капли все равно окрапывают скатерть на столе. — Ну там и так уже ничего не осталось кроме пропаганды, — куда-то себе под нос добавляет Чимин. — Дашь ложку? — Юнги медлит, задумчиво раскачиваясь на стуле. — Столовую, — неохотно тянется назад и, выдвинув ящик, наугад достает первую попавшуюся. — Спасибо. — Для тебя, возможно, — он что, пытается подшутить над ним? И часть его улыбки скрывается за поднятым к губам стакане. Мне кажется, что Чимину в тот момент очень сильно хочется его ударить. И что отношения у них вообще какие-то очень натянутые. Чимин убирает за правое ухо несколько выбившихся прядей волос и, о чем-то задумавшись, погружает ложку в почти прозрачную жидкость, отдаленно напоминающую мне суп. Он странный — выглядит элегантно, даже дорого, а есть любит всякую ерунду. — А что такое пропаганда? — выцепив незнакомое мне слово, вмешиваюсь я. Сидящий рядом Чимин с зажатой ложкой в руках слегка поворачивает голову в мою сторону и приятно улыбается. Я устраиваюсь поудобнее и уже готовлюсь слушать, думая, что именно он будет сейчас объяснять мне значение этого слова. — Это когда... — внезапно вмешивается Юнги. — Когда у твоего знакомого, допустим, есть игрушка круче... — я поворачиваюсь в его сторону, — и ты даже завидуешь, но убеждаешь всех вокруг, что твоя — ничем не хуже... — странное сравнение. Он смотрит на мое растерянное лицо и добавляет: — Или когда тебе говорят не дружить с этим знакомым, потому что... — он зачем-то обхватывает горячую кружку руками, но после поднимает одну руку к лицу и прячет пальцы в волосах, — потому что у него страшная неизлечимая болезнь, но на самом деле это не так. Понимаешь? — он с надеждой выгибает бровь. — Да-а, — а на самом деле не совсем. Его объяснения меня даже запутали. Я поворачиваюсь обратно к Чимину, но тот ничего не добавляет. Наверное, так и есть — думаю я про себя. Когда-нибудь я все это пойму. Юнги не сразу приступает к еде. Сначала делает укол, и выждав минут десять, достает палочки, несколько раз ударив ими о деревянный стол. Шуршит белым пакетом, и еще одна маленькая коробка с роллами и палочками двигается в мою сторону. — Ты, кстати, не планировал вернуться обратно? — между делом интересуется Чимин, на что Юнги отрицательно качает головой. — Или это невозможно? — еще раз уточняет он, понижая голос, но тут же встречается с ментальной стеной в виде Юнги, что не желает сейчас об этом говорить. И я, неровно отодрав одну палочку от другой, тоже не хочу чтобы они говорили сейчас об этом, потому что... потому что боюсь, что он вновь куда-то смоется — мой брат мне нужен сейчас самому. Кроме него у меня никого не осталось. — Я не могу по другой причине, — недружелюбно отзывается наконец Юнги, когда я с зажатыми в кулак палочками протыкаю самый щедрый на начинку ролл и, едва уместив все это во рту, отчетливо ощущаю привкус свежего огурца. — И она тебя не касается, Чимин.